Сыграй мне музыку своего сердца

После того, как концерт закончился, Кроули снова оказался в репетиционном зале – среди моря смокингов (многие выглядели не совсем по размеру, будто достались по наследству) и черных платьев, сверкающих пайетками или отделанных замысловатым кружевом на рукавах. Оркестранты суетились, упаковывая инструменты. По помещению разливался гул разговоров и смеха: все наперебой обсуждали концерт и строили планы на вечеринку с напитками и жирной, такой вредной, но такой утешительной едой. И, по всей видимости, все были полны решимости расхваливать Кроули. – Ты был потрясающим, Энтони… лучшая версия, которую я когда-либо слышала. Ноэль – та самая юная первокурсница-скрипачка, что увязалась за ним еще после распределительных прослушиваний, – смотрела на него из-под ресниц, краснея и нервно скручивая пальцы. Он сумел улыбнуться, заставил себя сказать «спасибо»… вот видишь, ничего сложного. – Это чума, Кроули. Уэнслидейл стукнул кулаком по кулаку Кроули проходя к к своему футляру. – Хорошая работа, задница ты этакая. И вовремя вошел, прикинь. Би бросили ему ехидную ухмылку оттуда, где собирали вещи рядом с ним, и он показал им средний палец. – ЭНТОНИ КРОУЛИ! ЧЕЛОВЕК ДНЯ! Кроули вытирал канифоль со струн Лилит и застыл посреди движения, когда за его спиной прогремел до омерзения знакомый голос, принадлежать который мог только доктору Арчибальду. Стиснув зубы и морально приготовившись, Кроули обернулся и увидел, как тот – в идеально отглаженном костюме насыщенного фиолетового цвета – шагал к нему, широко раскинув руки. Кроули подавил внезапный первобытный импульс – врезать по морде или смыться нахер (ладно, в основном все-таки врезать), – когда доктор Арчибальд хлопнул его по плечу, а затем схватил за руку и затряс так, что плечо у Кроули чуть не вылетело из сустава. – Какое удовольствие наконец познакомиться с вами лично, я столько о вас слышал! Вы устроили там настоящее шоу, а? Великолепно, просто великолепно… Кроули был почти уверен, что от него вообще не ожидали ответа, и его это полностью устраивало. Он натянул, как ему показалось, более-менее приличную улыбку и позволил словам омывать себя. Похоже, Арчибальд был как раз тем типом, который обожал звук собственного голоса. – Не могу передать, как я рад, что вы решили завершить обучение именно в Университете «Истерн-Гейт»! Кроули сильно сомневался в этой радости, но – какая разница. Доктор Арчибальд умудрился растянуть улыбку так, что показал все свои ебаные зубы, и Кроули был вдвойне доволен, что не забыл надеть солнечные очки. – Прямо знаменитость у нас тут, понимаете, о чем я? Габриэль усмехнулся и толкнул Кроули локтем, будто они были закадычными приятелями, и единственное, что удерживало губы Кроули от злобного оскала, было напоминание самому себе: именно этот человек в итоге вручит ему диплом. – Весь преподавательский состав отзывается о вас исключительно восторженно, особенно профессор Фелл… Азирафель! Габриэль загремел на весь зал и профессор Фелл подошел к ним в сопровождении профессоров Даулинга, Девайс и мадам Трейси. Фелл при этом выглядел заметно робким и смущенным, совсем не таким, каким бывал обычно, – уверенным и собранным. – Здравствуй, Габриэль, э… рад, что ты смог прийти. Улыбка Фелла выглядела настолько натянутой, что казалась болезненной. – Да чтобы я пропустил твой «Осенний жутко-зрелищный спектакль», ха-ха-ха-ха! – загоготал Габриэль. – Только ты мог придумать такое название, Азирафель! Кроули перевел взгляд с Арчибальда – тот грозил пальцем и качал головой с насмешливым и до охуения грубым выражением лица – на профессора Фелла. Тот побледнел; его поза стала жесткой, напряженной и тревожной, словно он ждал, когда волна схлынет, не сбив его с ног окончательно. Кроули ощетинился, внезапно пойманный резким защитным порывом; реакция «врежь по морде» снова попыталась взять верх. Он раскрыл рот, чтобы сказать хоть что-нибудь – что угодно, лишь бы уебать этого невероятного мудака, – и к черту последствия, если уж начистоту, – но в этот момент на выручку пришла профессор Девайс. – Вообще-то это была моя идея. Есть любопытные исследования о том, что тематические концерты привлекают более широкую аудиторию. Веселое, легко считываемое название помогает настроить слушателей на то, что им предстоит услышать, – сказала Девайс ровным, деловым тоном, с безупречно-непроницаемым выражением лица, глядя не мигая на Мистера-Накрахмаленные-Яйца. Кроули подумал, что, возможно, мог бы ее поцеловать. – Ну… да, к-к-конечно. Разумеется. Я это знал, очевидно. Я вовсе не имел в виду… Арчибальд начал путаться в словах, и это было, блядь, великолепно. – Просто, э… очень… да. В общем, звучит бодро, цепко, если подумать. Отличная работа. Я, э-э… Этот ублюдок сам себя загнал в ловушку. Торжествующая ухмылка, прокравшаяся на лицо Кроули, была абсолютно искренней, и ему было глубоко похуй, заметит это козел или нет. Профессор Фелл тоже, похоже, немного воспрянул духом – выпрямился и упрямо приподнял подбородок, – но Кроули заметил, что его руки по-прежнему мертвой хваткой сжимают край черного жилета. – Мне, пожалуй, пора, – объявил Арчибальд, будто его присутствие не было гребаной железнодорожной катастрофой, – роясь в кармане и вытаскивая мобильный, который настойчиво вибрировал. – Это, кстати, Сандальфон… прошу прощения. И он ушел, утащив с собой и все свое самодовольное «личное пространство». – Это был потрясающий концерт, и вы оба были великолепны, – вмешался профессор Даулинг в благословенную относительную тишину без Арчибальда; его серо-голубые глаза скользнули между Кроули и профессором Феллом. – Увидимся в понедельник, так или иначе. Даулинг улыбнулся, сжал плечо профессора Фелла и направился к выходу. – Мы тоже откланяемся, – подхватила мадам Трейси; ее многочисленные бусы и браслеты негромко позвякивали поверх затихающего шума зала. – Мы с Аной встретимся ненадолго с Агнес, а потом на боковую. Твой Жнец просто заставил меня дрожать, Энтони. Она повернулась к Кроули с доброй улыбкой; длинные накладные ресницы затрепетали. Она тепло, по-матерински, сжала его руку между своими – и Кроули втянул последние иглы, все еще выставленные против доктора Арчибальда, и ответил ей улыбкой, пробормотав слова благодарности (у него это уже начинало получаться). Мадам Трейси чмокнула Фелла в щеку, профессор Девайс крепко обняла его, а затем пожала Кроули руку, после чего они обе вышли из репетиционного зала. – Плащ Смерти еще при мне… так что могу тихонько о кое о ком позаботиться, если хочешь… Кроули вернулся к сбору вещей, метнув взгляд поверх очков на Фелла, все еще стоявшего справа от него. В ответ он получил звенящий смешок и улыбку; Фелл наконец-то начинал выглядеть более-менее как обычно. Блядь, ну не дай бог ему попадется этот мудила Арчибальд в темном переулке… Кроули захлопнул футляр скрипки, осознавая, что теперь в зале остались только он, профессор Фелл и несколько запоздалых оркестрантов. Ему хотелось что-нибудь сказать, что-нибудь сделать, пригласить его – блядь, куда? Пиздец... Он просто знал, что не хотел, чтобы этот вечер заканчивался прямо сейчас. – Кроули, ты идешь? – голос Би прокатился через зал, и Кроули обернулся к дверям, где их ждали Би, Пеппер и Уэнслидейл. – Мы в «Змей», давай с нами! – Жнецу пора обратно в могилу, дружище, идите без меня! – крикнул Кроули в ответ, после чего закинул футляр на плечо. – О… ты тогда домой? – профессор Фелл встретился с ним взглядом – ярким, голубым и полным… надежды? Так, ладно, вот он, шанс. Кроули может это сделать. Просто будь спокойным. Никаких, блядь, насекомых. Будь хоть раз в жизни нормальным человеком. – Не-а, я вообще-то умираю с голоду, – сказал Кроули с ухмылкой, и Фелл, блядь, засиял. – Не соблазнишься… э-э… Взгляд Кроули метнулся к настенным часам над дверью. Было уже больше девяти. – Ну, полагаю, для нормального ужина уже поздновато… а для ночных перекусов рановато, верно, так что… так что… ссффнгк… так что… могу ли я соблазнить тебя трапезой за мой счет в этот, скажем так, слегка нетрадиционный час? Задача была выглядеть круто, дебил. А потом Кроули благополучно забыл о крутости… да вообще забыл, как хоть что-то делать, потому что щеки Фелла залились охуенно розовым цветом, пока он смотрел на него в ответ – чересчур благопристойно, чересчур застенчиво и чересчур блядски неотразимо – он же ангел, мать твою. Кроули с удовольствием овладел бы им прямо здесь и сейчас… – Ну что ж, соблазнение удалось. Они вышли из Центра Беркли вместе, собираясь пройтись еще несколько кварталов до ресторана, но пошел дождь. Не тот расплывчатый, туманный моросящий дождик, который здесь случался часто (и превращал волосы Кроули в такое афро, каким бы гордился сам «Морковная макушка» со своей легендарной шевелюрой), это были крупные, тяжелые капли – такие, что улицы становились реками, а крыши – водопадами. – Ну, как там говорят: октябрьские дожди приносят ноябрьские дожди, которые приносят… декабрьские дожди, – с обреченностью сказал Фелл, и они оба посмотрели на небо из-под козырька музыкального корпуса. – Пффф, и кто это, интересно, так говорит? – фыркнул Кроули с откровенной нежностью. Фелл усмехнулся, порылся в сумке и достал клетчатый зонт. И снова Кроули ни капли не удивился. – Да никто, на самом деле… просто выдумал. Но могло бы выйти неплохим туристическим слоганом, тебе не кажется? Блядь, кто дал этому невообразимо очаровательному белобрысому дурачку право украсть сердце Кроули? Кроули шагнул под зонт, ухмыляясь, как последний идиот, и вдруг подумал о том, что в какой-то момент ему придется проводить Фелла домой. Очевидно, он сказал это вслух, потому что тот резко остановился, прежде чем выйти под ливень, и посмотрел на Кроули. – Я ценю твою самоотверженность, мой дорогой, но пешком это все-таки далековато… – Нет-нет, я не про пешком… я хотел сказать, я могу тебя отвезти. – А я могу вызвать такси, я вовсе не рассчитывал, что ты будешь меня возить. – Мой дорогой профессор… – Кроули, может, и не был мастером романтики; он мог бесконечно сомневаться, переживать, прокручивать в голове, боясь оступиться, быть слишком напористым, слишком мрачным, слишком резким. Но роль джентльмена он знал прекрасно. – Если уж мы это делаем… значит, делаем со стилем. – Он снял очки – исключительно ради драматического эффекта, потому что тяга к театральности у него так никуда и не делась, – и посмотрел в глаза цвета моря, едва заметно отражавшие свет уличных фонарей в конце тротуара. – Можешь звать меня Азирафель, – тихо сказал маэстро, и его неизменно лучезарная улыбка пронзила Кроули прямо в сердце, как стрела Купидона. Вот же блядский пиздец. – И если ты настаиваешь… веди. Посмотрим на твой волшебный ковер-самолет. После того, как они прошли несколько кварталов под зонтом, сталкиваясь плечами и хихикая (и Кроули совершенно точно не раз фантазировал о том, чтобы прижать Азирафеля к стенам или оградам зданий и зацеловать до потери рассудка) они добрались до дома Кроули, и он представил свою Bentley. То теплое, щекочущее, ласковое чувство, которое нахлынуло на него, когда он наблюдал, как Азирафель держал Лилит, вновь разгорелось у Кроули в груди, когда он увидел, как Азирафель с благоговением проводил пальцами по капоту машины, заглядывал в окна и засыпал его вопросами. Оказалось, что Азирафель был живым доказательством того, что можно искренне питать неприязнь к вождению, оставаясь при этом убежденным поклонником истории. (Твои бабушка с дедушкой купили ее новой? Потрясающе! Обивка оригинальная, говоришь? Ты знал, что, когда ее впервые представили в тридцать третьем, ее окрестили «Тихим спортивным автомобилем»?) Это точно был сладкий сон... С Кроули такого никогда раньше не случалось. Люди вроде Азирафеля Фелла с Кроули не случались – не в реальной жизни. И вот они оказались на месте: глаза Азирафеля широко распахнуты; одной рукой он вцепился в ручку под окном, другой судорожно уперся в край сиденья и выглядел так, будто машина вот-вот катапультирует его через крышу. – Мы могли поехать куда угодно, мой дорогой, это же была твоя идея. Я всего лишь… э-э… с удовольствием поучаствовал в этом довольно бурном заезде, – сказал Азирафель чуть запыхавшись (да, черт, теперь это был Азирафель, у Кроули имелись привилегии), потому что они сидели в Bentley Кроули напротив ресторана «Котелок рыбака», и Кроули, возможно, слегка превысил скорость на коротком отрезке от дома, потому что знал: там переставали обслуживать в десять часов. И, возможно, он рассчитывал привезти Фелла именно сюда с того самого момента, как тот упомянул это место несколько недель назад. Кроули ухмыльнулся, припарковывая Bentley, и покачал головой, наблюдая, как Азирафель ослабил хватку и снова сцепил руки на подоле жилета, будто это было нечто вроде защиты. – Я вообще-то без понятия, что здесь считается хорошим, Азирафель, – произнес Кроули и увидел как эти глаза стали синими, когда остановились на нем; черты Азирафеля словно смягчились от звука собственного имени на губах Кроули. Кроули это полностью устраивало: он обожал это нелепое имя, принадлежавшее этому нелепому мужчине. Он хотел уложить Азирафеля на любую ближайшую твердую поверхность и прошептать его имя прямо в обнаженную кожу. Так. Ладно. Ужин – или как там называлась эта странная поздняя трапеза – давай… постепенно, черт возьми. – Ты сам порекомендовал это место, так что, думаю, это вполне достойная отправная точка. Отправная точка… будто они могли бы повторить это, чем бы ни было «это». Будто впереди могли быть еще какие-то поздние не-ужины, не-свидания, или – или, может, это вообще было чем-то вроде странного предварительного этапа перед настоящим свиданием, или… Блядь, хватит. Азирафель просто подарил ему свою солнечную, предназначенную исключительно для Кроули улыбку, и это было похоже на то, как тучи на мгновение расступились только для них двоих. У Кроули от этого глупое, покрытое шрамами сердце в груди забилось в бешеном, ритме надежды. – К тому же ты обещал мне инициацию устрицами, не так ли? Кроули изогнул ухмылку, надеясь, что она не выглядела слишком уж блядски-влюбленной, и лицо Азирафеля в ответ словно осветилось еще ярче. Тревога во взгляде растаяла, сменившись теплым, предвкушающим блеском; розовый язык мелькнул, быстро коснувшись губ, и Кроули едва удержался, чтобы не застыть навсегда, уставившись на этот рот. – Прекрасное место, чтобы начать. Ты не пожалеешь. – Азирафель радостно поерзал и потянулся к дверной ручке, которая бесполезно задребезжала. – Мне нужно произнести пароль? – Азирафель дернул ручку еще раз. – О, черт, да – сейчас, – Кроули нащупал зонт, затем распахнул свою дверь и быстро подошел к пассажирской стороне, чтобы открыть дверь. – Прости, эта чертова штука немного заедает. Все собирался починить, но, э… Он запнулся, протягивая руку Азирафелю, и тот принял ее с довольной улыбкой. Кроули, возможно, слегка покраснел, но было темно, так что это не считалось. Они вошли в ресторан, и их приветливо встретила молодая официантка, проводив к уютной кабинке в углу, с окном, выходившим на усыпанную огнями гавань. Ресторан был небольшим, со вкусом украшенным старыми черно-белыми фотографиями различных вех долгой морской истории Найтингейл-Бей. Из колонок лилась мягкая, успокаивающая джазовая музыка (си-бемоль мажор), а каждый столик был интимно освещен собственной свечой. В зале находились всего две другие пары, явно заканчивающие ужин. Кроули был уверен, что в часы пик здесь царила суета, как в разворошенном муравейнике, но сейчас стояли тишина и покой. Все вокруг казалось таким… романтичным, и Кроули с трудом сглотнул, надеясь, что не перегнул палку. Может, ему стоило просто загуглить какую-нибудь приличную пиццерию… что-нибудь попроще. Он бросил взгляд на Азирафеля, пытаясь оценить, насколько тому комфортно, но тот сиял улыбками, поблагодарил официантку и снял фрак, прежде чем скользнуть в кабинку. Официантка бросила на них слегка озадаченный взгляд, протянула меню, заверила, что подойдет с минуты на минуту, и умчалась. Забавная штука эти смокинги: если ты не на концерте и не в составе свадебной процессии, ты автоматически оказывался чересчур нарядным в любом месте. Кроули устроился рядом с Азирафелем, стараясь не садиться слишком близко, но все же – чуть ближе, чем позволил бы с другом. И почти сразу запаниковал: зачем он вообще так сел, не проще ли было выбрать стул напротив? Мысленно обругав себя за абсолютное безумие, он поспешно уткнулся в меню. – Ладно, и что тут есть хорошего? – Кроули пробежался взглядом по основным блюдам, откинувшись на спинку. Было приятно расслабиться после вечера, проведенного с идеально прямой спиной на краю стула. Спина у Кроули была создана для расслабленных поз… он был в этом деле отлично натренирован. – Ну, а насколько ты любишь морепродукты? – Азирафель аккуратно сложил руки на отполированной деревянной столешнице и смотрел на Кроули вместо собственного меню… этот нелепый тип, наверное, знал его наизусть. – Мне нравится все, что я пробовал… моллюски, мидии, омары, почти вся рыба, суши… – Суши? О, чудесно! Недалеко от моего дома есть одно прелестное местечко, куда мы просто обязаны… э-э… то есть, если тебе захочется… как-нибудь, – Азирафель сбился и занервничал точно так же, как тогда, в первую ночь на террасе «Змея», словно испугался, что сказал лишнего. Кроули ободряюще улыбнулся ему. Он был большим поклонником идеи, что у них вполне могло получиться повторить это еще раз. – Обеспечь мне персональную баночку маринованного имбиря – и договорились. В итоге они заказали бутылку белого Châteauneuf-du-Pape, и Кроули позволил Азирафелю взять на себя инициативу с закусками: устрицы на половинке раковины и паровые моллюски с брускеттой. Поскольку было уже поздно, ужин они заказали сразу. (Кроули достаточно поработал в ресторанах и не собирался становиться одним из «Тех Самых Мудаков, которые делают заказ за три минуты до закрытия кухни» – да ну нахер.) Себе Кроули взял буйабес, а Азирафель заказал горячий сэндвич с крабом дандженесс на бриоши. Сначала принесли вино, и они слегка звякнули бокалами над столом (фа-диез). В ресторане было достаточно темно, чтобы Кроули снял очки и убрал их во внутренний карман пиджака. Он почти физически ощущал, как взгляд Азирафеля следил за каждым его движением. – Ты был великолепен сегодня, – тихо сказал Азирафель, сделав аккуратный глоток вина. – Я получил самые восхитительные комплименты по поводу твоего выступления. – Достаточно жутко-зрелищно? – поддел Кроули, прежде чем сделать длинный глоток из своего бокала. Вино было легким и сладковатым, с привкусом запеченных груш и меда и кремниевым минеральным послевкусием. Азирафель укоризненно цокнул языком. – Ох, только ты не начинай тоже… – отозвался он с наигранной строгостью. Кроули спрятал смешок в бокале, наблюдая, как Азирафель уткнулся носом в свой, прикрыл глаза, вдыхая аромат, и только потом сделал еще один, более долгий глоток. Кроули был бы абсолютно счастлив просто часами смотреть на это совершенное, великолепное создание напротив. – Знаешь, по-настоящему выдающееся оркестровое выступление многое говорит и о дирижере. Это была чистая правда. В профессиональной среде именно это отделяло хороших от великих. Уважение, которое оркестр Университета «Истерн-Гейт» испытывал к Азирафелю, ощущалось почти физически – и оно было более чем заслуженным. Он был чертовски хорошим дирижером. – Ты слишком добр, – Азирафель чуть смущенно опустил голову. – Признаться, мне уже давно не было так весело готовить концерт. Он потянулся к бутылке и подлил им обоим вина. – Каждый концерт, разумеется, по-своему уникален и памятен, но… ну, сегодняшний был просто… отличным. По-настоящему увлекательным. Настоящим удовольствием. Спасибо, что поддержал мою затею. Азирафель улыбнулся, его глаза искрились в приглушенном свете, когда он снова легко коснулся бокала Кроули. – Ладно, это уже второй комплимент меньше чем за десять минут. У них, между прочим, есть лимит, – Кроули откинул волосы за плечо и посмотрел на Азирафеля с нежной улыбкой. – Ох, ну… мои самые искренние извинения. Хотя, должен заметить, я всегда считал предупреждения о лимите скорее рекомендациями, чем строгими правилами. Блядь, это точно не могло быть реальностью… как ты вообще можешь быть настоящим, ты, мягкий, суетливый ангел? – К слову о комплиментах: есть ли кто-то конкретный, кого мне стоило бы поблагодарить за то, что ты решил перевестись в Университет «Истерн-Гейт» и завершить обучение здесь? Довольно резкий поворот – от престижной консерватории к нашей уютной маленькой школе. Кроули знал, что это был всего лишь поверхностный интерес, попытка поддержать легкий разговор, но… это была история, которую он пока не был готов рассказывать. Рана в основном затянулась, но воспоминание все еще было болезненным. Это был не тот разговор который он хотел бы вести, когда они так безмятежно плыли на этом счастливом облаке. – Это… это, э-э… – Кроули слегка запнулся и увидел как выражение лица Азирафеля изменилось, словно тот осознал, что задел деликатную тему. – Это заслуживает объяснения. Просто, возможно, сейчас не самое подходящее время. – Прости меня, я не хотел лезть не в свое дело, мой дорогой… тебе не обязательно рассказывать… – Все в порядке, Азирафель, правда… я не пытаюсь что-то скрывать или вроде того, просто… это не очень приятная история. Не совсем подходящая тема для… для… для этого… – Кроули беспомощно махнул рукой, указывая куда-то вокруг. – Ужина-свидания? – подсказал Азирафель, кокетливо улыбаясь, и, блядь… это было… да. – Сффклшнгх… – выдавил из себя Кроули. – Возможно, тебе стоило бы произнести это по слогам… у-жин-сви-да-ние – начал Азирафель с видом старшего, объясняющего произношение малышу, и Кроули толкнул его плечом, после чего они оба расхохотались. На минуту они притихли, потягивая вино. В голове у Кроули приятно гудело, а щеки Азирафеля розовели тем самым очаровательным образом, который всегда появлялся у него после пары глотков. Как раз когда Кроули потянулся подлить им еще, он почувствовал, что Азирафель придвинулся чуть ближе. – Если позволишь мне быть откровенным, – Азирафель говорил скорее своему бокалу, завороженно наблюдая, как тонкая струйка вина льется из бутылки и разбивается о хрусталь. – Я… довольно сильно к тебе привязался, мой дорогой. И, признаться, не совсем понимаю, к чему это нас ведет. То есть я, разумеется, ничего не жду, но я… я почувствовал необходимость хотя бы… ах, да к черту… Фелл оборвал себя длинным глотком вина, и его лицо стало очаровательной смесью решимости и неуверенности. Кроули чуть не выронил бутылку. Он сглотнул; сердце грохотало в горле, а желудок ухнул куда-то вниз. Ради всего святого или проклятого, только не проеби это, ты, бесполезный придурок. Спустя мгновение Кроули прочистил горло. – У тебя, значит, слабость к палочникам? – прохрипел он, когда бутылка вина выскользнула из его внезапно задрожавших пальцев и с громким стуком вернулась в ведерко со льдом. – У меня слабость к одному конкретному палочнику, – тихо сказал Азирафель, и вдруг на бедре Кроули оказалось что-то теплое и весомое, и подождите… это рука Азирафеля? Да. Именно она и лежала у него на бедре, мягко сжимая его под столом, чуть выше колена. Иисусе, блядь… Слова. Вот тут ты должен ответить словами. Серьезно, ладно… он мог быть серьезным. – Этот конкретный палочник тоже считает тебя чертовски потрясающим, – прошептал Кроули дрожащим голосом (что они, черт возьми, добавляют в вино, что оно превращает его в абсолютную размазню?), опуская правую руку под стол и накрывая ладонь Азирафеля своей. Она была влажной – господи, почему кожа у Кроули должна быть влажной именно сейчас?! – Я просто… я просто… немного нервничаю, вот и все. Не уверен, что вообще помню, как это делается. Кроули заставил себя взглянуть на Азирафеля. Глаза у того были широко раскрытыми, зрачки круглыми, а радужки напоминали сапфировые кольца в полумраке ресторана. Маленькая мерцающая свеча посреди стола отбрасывала бледно-оранжевые отблески на кремовую кожу его горла над воротником, и Кроули всерьез подумывал наклониться и прижаться губами именно туда. – Значит, нас двое, – нежно сказал Азирафель; его рука на бедре Кроули перевернулась, и их пальцы переплелись. Наверное, это было к лучшему – иначе Кроули бы просто улетел, как один большой, глупый, счастливый воздушный шар. – Я… я хотел бы посмотреть, к чему это нас приведет, если ты не против. Кроули несколько секунд открывал и закрывал рот, как рыба (слова даются тяжело, когда ты – ходячая эмоциональной катастрофа на ножках, дайте мне передышку). – Да. Господи, да, я не против… я тоже хочу… я – шшффсклнгк – ты… ты скажи мне, что делать. В этот момент их прервало появление всей еды разом; официантка извинилась за то, что все вынесли одновременно, включая закуски. Честно говоря, она могла бы вылить Кроули вино на голову, и он все равно поблагодарил бы ее, стоило ему увидеть экстатическое выражение лица Азирафеля, когда тот принялся рассматривать расставленные блюда. Наклонившись над тарелками, Азирафель глубоко вдохнул и тихо, неприлично простонал, отчего Кроули заерзал на сиденье; под кожей пробежало колкое тепло. Блядь, это было как «вторники с булочками», умноженные на десять. – Сначала ты попробуешь вот это, – проинструктировал Азирафель, передавая Кроули то, что выглядело как кучка слизи, и дольку лимона. Кроули наблюдал, как Азирафель продемонстрировал, что, по всей видимости, считалось правильной техникой поедания устриц: он потыкал собственного моллюска в раковине, выжал на него лимон и втянул его в рот целиком. – Только ради тебя, красавчик, я ем это… – пробормотал Кроули, глядя на Азирафеля – тот прелестно покраснел, – прежде чем обратить внимание на серый, бесформенный комок у себя в руках. Он взял лимон и щедро окатил устрицу цитрусовым соком. – Ну, на здоровье. Он запрокинул голову, наклонил раковину, и скользкая тварь скользнула ему в рот. Он прожевал пару раз, для порядка, и проглотил. – Я почти уверен, что только что проглотил комок слизи, – Кроули скорчил гримасу, ощущая солоноватое послевкусие. Не сказать, что это было так уж плохо, но текстура определенно оставляла желать лучшего. – Какая драма. Вот, мой мальчик, попробуй эту – с соусом, – уговаривал Азирафель, протягивая вторую раковину. – Думаю, я лучше оставлю их тем, кто любит глотать слизистые комки. – Ах, чепуха, – рассмеялся Азирафель и, наклонившись, прошептал: – Говорят, устрицы – афродизиак, знаешь ли… Затем мужчина, на которого Кроули заглядывался уже несколько недель, одарил его лукавой ухмылкой, прикусил нижнюю губу и протянул раковину ко рту Кроули. Блядь, да Кроули был готов съесть целую тарелку этих проклятых штук, лишь бы слизывать их с пальцев Азирафеля, пока тот смотрел на него вот так… Остаток ужина прошел в том же ключе: Кроули сумел отказаться от дополнительных устриц, вместо этого уговаривая Азирафеля съесть их – за этим было куда приятнее наблюдать. Как Азирафель округлял губы вокруг раковины, довольно мычал с неприличным удовольствием, как у него дергалось горло при каждом глотке, как он изящно промакивал рот салфеткой. Кроули под столом закинул ногу на ногу. Они болтали о музыке и о том, где учились. Азирафель рассказал, что они с мадам Трейси выросли вместе и одновременно пришли работать в Университет «Истерн-Гейт». Это было неожиданно мило, и теплая симпатия, которую Кроули испытывал к мадам Трейси, только окрепла. Кроули рассказал о нескольких самых запоминающихся эпизодах из своей жизни в «Элизиуме», включая пьяное прослушивание в Нью-Йоркский филармонический оркестр. Азирафель смеялся, попеременно намазывая брускетту смесью и макая ее в бульон от моллюсков на пару, а потом обсасывая сок с кончиков пальцев так, что у Кроули внезапно стало тесновато в брюках. Разговор перешел на балеты и мюзиклы, и Кроули едва не вывалился из кабинки, когда Азирафель сделал ошеломляющее признание. – Ты ненавидишь «Звуки музыки»?! Джули Эндрюс была на самом верху списка женщин, ради которых я бы без колебаний стал натуралом, – возмутился Кроули. Азирафель фыркнул. – Ненавидеть – слишком сильное слово, мой дорогой. К тому же я по долгу службы обязан профессионально ценить все музыкальные произведения, но… если уж тебе так хочется знать, в единственный год, когда я записался на музыкальный театр в бакалавриате, меня утвердили на роль капитана фон Траппа. И ты ведь помнишь сцену, где капитан поет «Эдельвейс» своей семье? Так вот, мне, э-э, тогда было не совсем хорошо и… мне внезапно стало дурно… весьма дурно, надо сказать… прямо на сцене… Гримаса ужаса на лице Азирафеля сменилась виноватой улыбкой, когда он посмотрел на Кроули из-под ресниц. – Ладно, тут я тебе уступаю. Обещаю спрятать саундтрек и подписанный постер и включать у себя только фильм «Виктор/Виктория» с Джулией, если ты когда-нибудь заглянешь. Азирафель захихикал; свет свечи мерцал в золотистом ореоле его волос, а Кроули… Кроули просто нахуй пропал. Буйабес оказался восхитительным. Кроули подставил ладонь под ложку, когда нес кусочек с мидией и кальмаром к губам Азирафеля. Тот сомкнул губы вокруг ложки и втянул содержимое, не отрывая от Кроули взгляда – вот же засранец. Когда Азирафель отстранился, по его подбородку скатилась капля бульона. Кроули перехватил ее большим пальцем и, не разрывая зрительного контакта, медленно слизнул. По тому, как потемнел взгляд Азирафеля, Кроули сразу понял: тот вот-вот подастся к нему ближе. Прямо к его губам… за этим сладко-соленым привкусом… Азирафель отрезал Кроули четверть своего сэндвича с крабом, и тот тоже оказался потрясающим, хотя Кроули вряд ли осилил бы больше половины за раз. Маслянистый, насыщенный, а бриошь была поджарена до идеального золотистого цвета. Больше всего Кроули выбивало из равновесия то, как Азирафель воспринимал каждый новый кусочек еды, словно пробовал его впервые: тихо стонал (отправляя и без того чрезмерно активное воображение Кроули вразнос), прикрывал веки и бормотал – с каждым новым кусочком – «абсолютно восхитительно», «потрясающе вкусно», будто это был лучший ужин в его жизни. Их еженедельные вылазки за булочками говорили сами за себя, но Кроули подозревал, что Азирафель относился так ко всей еде – с благоговением, какое он прежде видел лишь у верующих, вроде его родителей, обращенным к Богу. Это пробуждало в Кроули почти болезненное любопытство – проверить, сможет ли он вырвать у Азирафеля еще больше таких звуков: касаться, пробовать, изучать его медленно, шаг за шагом… понять, от чего у него дрожат веки, как разжечь в нем совсем иное, густое, тягучее удовольствие. Пропустив еду перед концертом, Кроули обнаружил, что был действительно голоден. Они прикончили вино и в основном сумели доесть все, что заказали. По настоятельной рекомендации приветливой официантки Азирафель согласился взять с собой кусок пирога с ежевикой (кто бы сомневался). Они поспорили из-за счета, но длинные конечности и высокий рост Кроули наконец пригодились: он выхватил счет прямо из рук хихикающей официантки и торжествующе поднял повыше, вне досягаемости Азирафеля. Из ресторана они вышли буквально перед самым закрытием (Кроули оставил щедрые чаевые за такую любезность). Дождь сменился редкой моросью, и Кроули распахнул дверь Bentley для Азирафеля. Тот замер, прежде чем сесть в машину; его сияющие глаза и теплая улыбка были такими, что Кроули показалось, будто его сердце вот-вот лопнет по шву. – Я прекрасно провел время, Энтони. Спасибо тебе за это. – Ты… эм… пожалуйста, Азирафель. Они ехали через город в молчании; Азирафель время от времени подсказывал дорогу. Кроули вел медленнее, старался не разгоняться. Вот так же – и с этим, чем бы ни было то, что происходило между ними. Он пытался притормозить, старался не испортить все. В конце концов они остановились перед большим зданием, очертания которого терялись в темных, влажных тенях и ночных отражениях, но Кроули все же разглядел отполированную деревянную вывеску над входом. Высокий фонарь едва доставал до нее своим золотистым светом, высвечивая слова «Ведьмин чулан». – Это лавка Агнес, – пробормотал Азирафель, словно уловив интерес Кроули. – Она бабушка Анафемы. Я снимаю одну из квартир наверху. Кроули заглушил двигатель, сцепил пальцы на руле; внутренности скручивались от нервов, а сердце колотилось так, будто пыталось пробить грудную клетку. Правда заключалась в том, что он был на седьмом, блядь, небе от одной только мысли, что что Азирафель захотел шагнуть дальше – посмотреть, к чему их это приведет. (Седьмое небо… почему вообще седьмое? Почему не тринадцатое? Облако семь и три четверти… ха-ха). Кроули понимал, что все это хрупко, что ситуация деликатная для них обоих и на кону стояло слишком многое – он не был идиотом. Но, может быть, если действовать осторожно, у них все получится. Кроули умел хранить секреты. Этот он бы спрятал особенно тщательно – завернул поплотнее, укутал в шелковистые тени поцелуев за занавесками, в прикосновения за закрытыми дверями, в шепот обещаний в тихом пространстве между ними. Запер бы его и прижал к груди до самого мая. Слабым утешением было то, что им не придётся прятаться вечно. – И… – И… – И что теперь? – хрипло пробормотал Кроули. Теперь был ход Азирафеля. Кроули хотел следовать за ним, но нужно было понимать правила. Где проходили границы, что ему позволялось? – Я… честно говоря, не знаю. Я будто выхожу в штормящее море без компаса, мой дорогой, – тихо ответил Азирафель; руки его были сложены на коленях, взгляд устремлен вперед, в окно. – Думаю, ты понимаешь не хуже меня: если пойдут разговоры о том, что мы… «братаемся», как говорит Габриэль… я бы не вынес мысли, что подвергаю опасности твою возможность учиться здесь. Я бы себе этого никогда не простил. Не говоря уже о риске для моей работы. У меня нет никакой любви к Габриэлю Арчибальду, не сомневайся, но… эта работа – дело всей моей жизни, понимаешь? То, для чего я был создан. Кроули сглотнул внезапный ком в горле. Он заметил, как взгляд Азирафеля скользнул к его коленям, потом медленно поднялся обратно. Свет уличного фонаря резко очертил лицо; губы приоткрылись, дыхание сбилось, а в глазах застыло слишком внимательное, слишком откровенное выражение. – Но… О, слава сатане, там было «но». – …не каждый день обнаруживаешь, что посреди кофейни перед тобой стоит на коленях красивый мужчина. Кроули фыркнул, чувствуя, как к лицу приливает жар при воспоминании. Ну да, он никогда и не утверждал, что тонкость была его сильной стороной. Азирафель тихо рассмеялся. – Черт возьми, если быть до конца честным, я бы сказал, что ты околдовал меня с того самого момента, как вошел на прослушивание. Хотя стыд за мою глупость в тот день до сих пор меня преследует. – Э-э… я тогда, признаться, нафантазировал несколько способов мести… ни один из которых, к слову, не включал удар футляром от скрипки по голове или взрыв айс-кофе. Азирафель хихикнул, опустил голову, а затем продолжил уже серьезнее: – Полагаю, я пытаюсь сказать, что не готов просто уйти от этого… но я не знаю, как это вообще может работать между нами… Нахер все. Кроули тяжело выдохнул – оказывается, он все это время задерживал дыхание, что было крайне неразумно, потому что теперь ему отчаянно не хватало кислорода для его дурацкого, колючего лабиринта мозга… пусть это хотя бы поможет не ляпнуть что-нибудь идиотское. Он потянулся через пространство между ними и взял Азирафеля за руку. Его тут же поразило, насколько кожа у того была мягкой и теплой по сравнению с костлявыми, мозолистыми пальцами Кроули. – Азирафель… сффшнклг, блядь… ладно, смотри, – он изо всех сил старался свести «кроулиевское» к минимуму, честно. – Я… я бы без колебаний сиганул в самую глубокую и зловонную серную яму, прежде чем допустил бы, чтобы тебе причинили боль или… или чтобы ты влип. Но… но что если… что если мы просто, ну, э-э, заключим что-то вроде тайной договоренности? Будем осторожны. Все тихо, незаметно. Никто не обязан знать. Кроули не мог решить, было ли это хорошо или плохо, что на нем так и не было очков: он нервничал из-за того, как выглядит сейчас, из-за всей этой откровенности, написанной на лице огромными буквами – тоски и желания, которые он пытался держать в узде последние два месяца. Пожалуйста… давай попробуем… скажи, что мы попробуем… мне это нужно… мне нужен ты. Господи, какая же он катастрофа. Сердце Кроули бешено колотилось в груди пока он смотрел, как Азирафель поднял его руку, не отрывая взгляда, и прижался губами к пальцам – раз, потом еще раз, чуть ниже, – а затем сжал ладонь Кроули между обеими своими. Раздался совершенно непристойный стон, и Кроули едва не оглянулся в поисках источника, прежде чем осознал, что звук издал он сам. Пиздец… дьявольщина. Он несколько раз сглотнул, сделал пару лишних вдохов, открыл и закрыл рот еще несколько раз. Все это время Азирафель просто улыбался и выглядел так, будто только что сошел с экрана романтического фильма. Блядь, да жизнь Кроули сейчас и была романтическим фильмом. Самым лучшим – тем, который смотришь в одиночку и украдкой пускаешь слезу, потому что такие вещи не происходят в реальной жизни, уж точно не с тобой… но вот оно, черт побери, происходило с ним прямо сейчас. – Дело в том, что, если ты еще не догадался… я тоже к тебе довольно неравнодушен. Вроде как. Очень неравнодушен… эм… Боже, он был ужасен в этом. Кто-нибудь, пришлите Опру или доктора Фила. – Ах вот как? – насмешливо отозвался Азирафель. – Ну-у да… я не каждому чопорному белобрысому зануде в бабочке, размахивающему палочкой у меня перед носом, дарю свою булочку с корицей. Они оба рассмеялись, и это было как-то очень правильно, по-настоящему. Часть напряжения растаяла, и Кроули придвинулся чуть ближе на сиденье. Губы Азирафеля слегка дрогнули, и он опустил взгляд. – Я не знаю… дело не в том, что я не хочу этого, я просто… – Эй, эй… – Кроули сжал его руку. – Не знаю, как у тебя, а у меня такая херня не то чтобы часто случалась. Я думаю, из этого могло бы выйти что-то настоящее. Но если тебе нужно подумать, я… я понимаю, правда. Кроули поймал взгляд Азирафеля – кобальтово-синий в мягком свете. Он позволил себе опустить глаза к его рту, к мягким, чуть приоткрытым губам. Он мог бы наклониться… всего на дюйм… просто попробовать… В этот момент мягкий хлопок закрывающейся двери вырвал его из мгновения. Кроули выпрямился; пульс подпрыгнул, кровь загудела в ушах. Азирафель резко отпустил его руку (Кроули не вздрогнул, вовсе нет), и они оба посмотрели в окно, в сторону лавки. Из двери вышли Анафема Девайс и мадам Трейси; свет экрана телефона профессора Девайс освещал ее лицо, пока они проходили мимо Bentley, не обратив на машину и пассажиров в ней ни малейшего внимания. Кроули все равно поймал себя на том, что задержал дыхание. – Мне… мне пора, – Азирафель дернул жилет и провел пальцами по льняным волосам. – Уже довольно поздно. Спасибо тебе еще раз, мой дорогой… за все. Азирафель протянул руку, замялся, а затем обхватил ладонью лицо Кроули. Кроули не удержался: повернулся и прижался губами к основанию его ладони, прежде чем та снова отстранилась. Блядь, ему стоило колоссальных усилий (да, иногда самоконтроль у него все-таки был), чтобы не перегнуться через сиденье и не прижать Азирафеля к двери. – Спокойной ночи, мой дорогой, – Азирафель потянулся к ручке. – Дай, я… – Кроули наклонился через него, дергая и уговаривая заедающую идиотскую штуку. Он уловил запах Азирафеля – сладко-соленый, с нотками пота, специй, старой бумаги и выдержанного дерева, – и это совсем не помогало его решимости. Наконец упрямая ручка поддалась. Рука Кроули все еще сжимала проклятое металлическое недоразумение, дверь была лишь чуть приоткрыта, когда Азирафель сам рванулся вперед, впечатав их губы друг в друга и толкнув Кроули на сиденье с такой силой, что его пальцы дернули дверь назад, и та с глухим щелчком захлопнулась. Азирафель жадно прижался к нему, пока они не уперлись в окно с водительской стороны; его горячий, нетерпеливый рот целовал и покусывал губы Кроули, не давая перевести дыхание. Ну, охренеть… Кроули заскулил, когда вспышка жара разгорелась между ног, разливаясь вверх по позвоночнику, как лесной пожар, и до самых кончиков пальцев – пальцев, которые сейчас хватали и судорожно шарили по каждому дюйму Азирафеля, до которого он мог дотянуться. Они жадно скользили по слоям его костюма – сжимали лацканы пиджака, ныряли под него, тянулись к талии, поднимались туда, где им всегда хотелось быть, – в невероятно мягкие, хлопковые завитки волос Азирафеля. – Нгх, Азирафель… блядь…– выдохнул Кроули, когда Азирафель вклинил плотное бедро между его ног, и он чувствовал это… чувствовал четкий контур прижавшегося к его бедру тела, когда тот качнулся вперед. Он резко втянул воздух, когда пальцы Азирафеля зарылись в волосы Кроули, а ногти прочертили кожу головы. С волосами и кожей головы у Кроули была отдельная история. Очень даже. – О, мой дорогой… мой милый К–кроули… могу я… могу я звать тебя Кроули? – прошептал Азирафель. – Господи – блядь, зови меня хоть чертовым трубкозубом, если хочешь, только… не останавливайся, – прорычал Кроули, вплетая пальцы в волосы Азирафеля и дергая, вызывая у того дрожь, пробежавшую по всему телу. – Кроули… Кроули… – Ззз’рафель, – простонал Кроули, снова накрывая губы Азирафеля своими и жадно проникая языком в его рот. В ответ он получил нетерпеливый толчок бедер и тот самый всхлип, который раньше ассоциировался исключительно с особенно удачным куском выпечки. Но теперь это было все из-за Кроули… именно он был причиной этих отчаянных, срывающихся стонов, которые с наслаждением пил с его губ, с такой настойчивостью, что все это отдавалось прямиком в член. Блядь, это было по-настоящему… это происходило. Это не было сном (а если и было, к черту реальность – он предпочитал оставаться здесь). Кроули обхватил Азирафеля за талию, упиваясь его теплом, упругой мягкостью тела. Голова кружилась... Все закончилось почти так же внезапно, как и началось: Азирафель медленно отстранился, оставив несколько мягких поцелуев на веках Кроули и на его скулах, прежде чем выпрямиться и отодвинуться. В том, как он медленно скользнул обратно на пассажирское сиденье, поправляя одежду, ощущалось почти осязаемое сопротивление. Первой реакцией Кроули была паника. Что это? Что он сделал? Чего он не сделал? Как это исправить? – Боже, это было, э-э… довольно смело с моей стороны, не так ли? – сказал Азирафель с нервным смешком. – Мм, никаких жалоб… только поощрения, – пробормотал Кроули, медленно выпрямляясь и сдерживая желание потянуться ближе – быть слишком навязчивым, влюбиться слишком сильно, ускориться слишком резко. – Я просто, э-э… немного не в своей стихии. Я никогда не был в тайных отношениях, – тихо сказал Азирафель. И тут рука Азирафеля нашла пальцы Кроули, сплетая их. Море могло быть штормовым, компас – смытым за борт, но они были здесь вместе. Кроули понимал, что это был риск. Его тело буквально умоляло продолжить, но он не мог быть эгоистом. Азирафель рисковал куда большим, если… если что-то вдруг… ну, в общем… – Если тебе нужно время подумать, без проблем, Азирафель. Никакой спешки, я тут на весь год. – Хм, да, несомненно, У тебя ведь наверняка полно других нетерпеливых претендентов. – Пффф, да брось, – фыркнул Кроули, поднося руку Азирафеля к губам и целуя запястье, затем ниже, по предплечью. – Меня интересует исключительно один прекрасный, талантливый, благожелательный засранец во всем этом кампусе. Азирафель рассмеялся, и Кроули почувствовал себя так, будто его окунули в теплую ванну. – Дай мне свой телефон, – тихо сказал Кроули, ерзая на сиденье и стараясь не слишком заметно тянуть ткань на брюках. Азирафель порылся в сумке у ног, достал айфон, разблокировал и протянул ему. Кроули добавил себя в контакты Азирафеля и вернул обратно. – Все. Обещаю, никаких дикпиков. – Ну, давай не будем забегать вперед, – отозвался Азирафель с откровенно самодовольной ухмылкой, и черт, Кроули снова захотел его целовать. Это было что-то… начало чего-то, обещание чего-то. Чего-то большего – и с этим он мог жить. Кроули вышел, обошел Bentley и открыл дверь с пассажирской стороны, протягивая руку. Азирафель принял ее, выбираясь из машины. Сжимая коробку с пирогом, Азирафель закинул сумку на плечо и подозрительно перевел взгляд с двери на Кроули. – Интересно, почему ты сразу же не вышел и не открыл дверь? – спросил Азирафель, прищурившись. Кроули ухмыльнулся. – Наклоняться над тобой дало куда более интересные результаты. Азирафель захихикал; теперь румянец на его щеках был хорошо виден в свете фонаря. – Еще бы. Спокойной ночи, мой дорогой, я… увидимся в понедельник. Кроули стоял на мокром тротуаре, пока Азирафель не дошел до двери лавки. – Спокойной ночи, ангел.