Сыграй мне музыку своего сердца

Анафема: Ну, как вчера прошло? Азирафель все утро боялся открывать сообщения Анафемы… у него было такое предчувствие… – Бабуля сказала, ты поздно вернулся… ну давай, выкладывай. – Венера сталкивается с твоей управляющей планетой Нептуном – который находится в твоем знаке, Рыбах – 3 октября, создавая невероятно романтическую атмосферу. Это СЕГОДНЯ        – Он придет на твой концерт в понедельник, да? Завалю его, если не придет… О боже, ну вот, началось. Пожалуй, стоило уже ответить, пока она не продолжила про Венеру, соединяющуюся с Юпитером или еще что-нибудь в этом роде. Анафема: Аз! Тебе уже стоит ответить, или я продолжу про Венеру, соединяющуюся с Юпитером. О! Какой у Кроули знак, кстати? Азирафель: Доброе утро. Уверяю тебя, что Кроули истинный джентльмен. У нас был чудесный ужин, и он доставил меня домой до полуночи. Азирафель отправил сообщение улыбаясь, прекрасно зная, что Ана так просто не отстанет. Он схватил пальто и вышел из квартиры. Анафема: Ты самый-самый противный. Давай подробности! – Мне нужны подробности! – Нуууууууу пожааааалуйстааааа? Азирафель: У Кроули рыжие волосы. Он играет на скрипке. Он водит Bentley 1933 года. Он любит морепродукты. Анафема: О БООООООЖЕЕЕЕЕЕЕЕ ТЫ УЖАСЕН! ПОЧЕМУ Я С ТОБОЙ ДРУЖУ? – Погоди… это была его машина??? Азирафель фыркнул. Если эта дама собиралась совать нос в чужие дела, он хотя бы немного повеселится. Азирафель: Угадала, дорогая. Анафема: Рррррррррррр!! Азирафель расхохотался, убрал телефон в карман, и поднялся в автобус. Он устроился на сиденье в самом конце и уставился в залитое дождем окно. Небо снаружи по-прежнему оставалось серым и грозовым, а дождь, начавшийся еще прошлой ночью, все утро лил с перерывами и внезапными шквалами. Была суббота, и он встречался с Трейси на их ежемесячном кофейном свидании. Момент оказался как нельзя кстати. Ему отчаянно требовался кто-то, кто уверил бы его, что он окончательно не рехнулся, так бесстыдно признавшись Кроули в своих чувствах, допустив саму возможность тайных отношений – а потом, как шестнадцатилетний подросток, целовал его в машине до потери разума. «А что если – ну, если мы просто… э-э… заключим чем-то вроде тайного соглашения? Будем осторожны, не станем светиться… никто ничего не узнает?» Азирафель прокручивал эти слова в голове с тех пор, как прошлым вечером за его спиной закрылась дверь лавки Агнес. Он не мог отрицать: идея была чертовски соблазнительной. Ему стоило невероятных усилий оборвать тот поцелуй. То, как Кроули буквально таял в его объятиях – податливый, мягкий, с теплыми, жадными губами и нетерпеливым языком, ищущим, желающим, тянущимся к Азирафелю. Как он почти мурлыкал, когда Азирафель запустил пальцы в эти прекрасные огненно-рыжие волны, к которым так давно мечтал прикоснуться. Ответный жар между бедрами Кроули, когда их тела притянуло друг к другу, словно магнитами, был одурманивающим. Никто и никогда не целовал Азирафеля так. Это было… невероятно. Захватывающе. Почти запредельно. Каждое нервное окончание в теле вспыхивало ощущениями. Несомненно, Азирафелю было о чем поразмышлять. Он почти не спал – все думал и думал о случившемся. Его рука скользнула под пижамные брюки вскоре после того, как он лег, и он довел себя до разрядки, фантазируя о том, что было бы, если бы они не остановились. Он думал о том, как оказался бы у Кроули между бедрами, как устроил бы настоящий пир из его тела, как вырвал бы свое имя из этих прекрасных губ. Буквально через минуту Азирафель выгнулся на матрасе, сжимая скользкий кулак, с именем Кроули на губах. Это было… весьма плодотворное размышление. Азирафель чувствовал легкую вину за то, что сам все начал – позволил привычному самообладанию, которое носил как доспехи, исчезнуть, – а потом тут же дернул стоп-кран. Он был существом методичным, привыкшим все продумывать и планировать. И вовсе не собирался врезаться в объятия Кроули с таким, э-э, неумеренным пылом… но как вообще можно было сохранять хладнокровие в такой близости к мужчине, которого он желал почти с первого дня? Кроули был до несправедливости притягателен (о, как же Азирафелю хотелось довести начатое до конца), а Азирафель, в конце концов, всего лишь человек. Что если… Кроули прав? И они смогли бы сохранить свои отношения в тайне? Ведь это ненадолго – Кроули выпускался весной, и если все сложится, потом они смогут делать что угодно. Установи они несколько четких правил – разве не получилось бы быть достаточно осторожными на это время? Азирафель давно миновал стадию добровольных лишений. Сама мысль о том, что Кроули – остроумный, обаятельный, сокрушительно привлекательный, талантливый Кроули – заинтересовался им… что ж, отказаться от этого было бы все равно что отказаться от собственного имени. К тому же это было бы чертовски захватывающе. Не говоря уже об адреналине от тайных отношений, Азирафель всегда получал особое удовольствие, когда удавалось поддеть Габриэля. А мысль провернуть все это прямо у него под носом – под его большим, самодовольным носом – была привлекательна сама по себе. Этот высокомерный дурак едва отличал Бетховена от Брамса. Если в школе они будут держаться строго в рамках рабочих отношений и соблюдать дистанцию, то все могло бы сработать. Господи, какая безрассудная мысль. Чувство реальности и самосохранения у Азирафеля явно взяли выходной – ушли в тот самый момент, когда Кроули ему улыбнулся. Предостерегающий гул на задворках сознания постепенно стихал, превращаясь в глухой статический шум, по мере того как решимость крепла и оформлялась, а мысли заполнял Кроули… возможности, перспективы, варианты. Азирафель усмехнулся про себя, достал телефон, открыл контакты и нажал на первую запись. – Доброе утро, мой дорогой. Его палец завис над сообщением: Я почти не спал всю ночь, с тех пор как мы расстались, я не переставал думать о тебе, и, кстати, какой у тебя знак зодиака, чтобы мои благонамеренные друзья могли утолить свою навязчивую потребность объяснять мою личную жизнь астрологическими схемами и предсказаниями, разумеется, не потому что мне самому хоть каплю интересно – эта мысль оформилась… и тут же аккуратно отправилась в дальний угол сознания. Вместо этого он просто дописал: – Как ты сегодня? Выключив экран, Азирафель положил телефон на колени и перевел взгляд в окно. Он не обирался пялиться на эту глупую штуковину, с нетерпением ожидая ответа Кроули, как какой-нибудь влюбленный по уши юнец. Шестьдесят секунд спустя он снова перевернул проклятое устройство экраном вверх… так, на всякий случай. ♫♬♪ Азирафель стряхнул воду с зонта, прежде чем юркнуть в дверной проем «Вставай и вкалывай». Он повесил зонт вместе с пальто на свободный крючок и снова достал телефон – ровно в тот момент, когда тот завибрировал в кармане. Кроули: утрнн азрапелх азарифлеа черт азирафель прст…кофе нжно пржде чм пчтт писать Азирафель рассмеялся вслух, понимая, что смеется, уставившись в свой телефон как законченный болван, но его это ничуть не волновало. Воображение тут же подкинуло образ Кроули, растянувшегося в постели: закутанного в одеяло, еще сонного, растрепанного до умиления. Азирафель подумал о том, что когда-нибудь может увидеть это воочию, и его улыбка расползлась так широко, что свело щеки. Азирафель: Не торопись, дорогой, и, прошу, не переутомляйся ради меня. Кроули: С радстью переутмлся б рд тебя в любй врмя азирафель тльк скжи кгда Сердце Азирафеля ускорило ход, а по коже пробежала горячая дрожь. Азирафель: Провокатор Кроули: ну да я ткой На верхней кромке экрана вспыхнуло входящее сообщение от Анафемы, и Азирафель коснулся его. – Что тебя так насмешило? Он нахмурился, пробегая взглядом по их предыдущей переписке, пытаясь понять, не упустил ли он чего-нибудь, – и в этот самый момент знакомый голос окликнул: – Я спросила, что тебя так насмешило? Азирафель вздрогнул, резко подняв голову и окинув взглядом столики в кафе. Его глаза тут же зацепились за кабинку у заднего окна, где сидела Трейси, приветственно помахивая ему рукой. Рядом с ней Анафема хохотала, уткнувшись в тыльную сторону ладони, в которой не было телефона, и прижималась плечом к Агнес, которая тоже радостно помахала ему. Засада. Он мог бы и догадаться. Собравшись, Азирафель решительно направился к их столику. По крайней мере, они озаботились тем, чтобы заказать кое-что из его любимого: горячий шоколад со взбитыми сливками и внушительный кусок пряного пеканового кекса с кленовой глазурью. – Взятка, я полагаю? – пробормотал Азирафель, усаживаясь по другую сторону от Трейси. – Ну-ну, дорогой… опусти иголки, мы обещаем тебя не доставать, правда, утенок? – успокоила его Трейси, бросив выразительный взгляд на Анафему, которая фыркнула и сделала глоток матча-латте. – Жизнь – это одна глупость за другой, а любовь – две глупости подряд, – подмигнула ему Агнес через стол, откусывая кусочек морковного торта. – Оскар Уайльд, «Фразы и философии для употребления юношеством», очень остроумно, – ухмыльнулся в ответ Азирафель, поднося чашку к губам и вдыхая насыщенный аромат шоколада, прежде чем сделать глоток. Три пары выжидающих взглядов продолжали сверлить его из-за стола. Азирафель закатил глаза к небу. Что ж, тянуть смысла не было. – У нас был чудесный ужин. Он отвез меня домой. Он вел себя как безупречный джентльмен. Как я уже говорил. – Этот румянец говорит об обратном, – протянула Анафема певуче, игнорируя прищур Трейси. – Да ладно, Аз, я тебя знаю… что-то еще произошло. Азирафель холодно приподнял бровь. – Джентльмены о таком не болтают, – надменно заметил он, делая еще один глоток какао. – Я ТАК И ЗНАЛА! Вау! Я знала! – взвизгнула Ана, хлопнув в ладоши, а затем повернулась и взволнованно зашептала что-то бабушке. Азирафель уловил слова: Юпитер, Рыбы и что-то про соединение Венеры. Трейси наклонилась к Азирафелю, обхватив его за руку. – Я за тебя рада, милый. Азирафель ответил ей теплой улыбкой. В этот момент он почувствовал, как телефон завибрировал у него на бедре, и полез в карман брюк. Держа телефон под столом, он открыл новое сообщение от Кроули. На снимке тот держал полный кофейник, в отверстие в крышке которого была воткнута пластиковая трубочка. Азирафель тихо хмыкнул – как раз в тот момент, когда на экране появились три точки, означающие, что Кроули печатал. – многоцелевое отверстие смотри черт это прозвучало мрфлс мне надо это выпить подожди О боже. Азирафель фыркнул, прикусив нижнюю губу, чувствуя, как лицо заливает жар. Азирафель: Отверстие со множеством талантов, я не сомневаюсь. Наслаждайся своим нектаром. Меня тут как раз допрашивает стайка особенно охочих до сплетен гусынь. – Это он? Азирафель скосил взгляд через стол и увидел, как Анафема выразительно зашевелила бровями. – С таким румянцем ты бы и солнце переплюнул, дорогой, – захохотала Агнес, прихлебывая чай. Пожалуй, ему и правда повезло не расти с сестрами. – Ладно, ладно, оставьте его в покое, вы, наседки, – одернула их Трейси, снова сжимая его руку. – Это вам не чертова школьная раздевалка. Азирафель снова убрал телефон в карман, прочистил горло, привлекая внимание трех женщин за столом, и вплел в голос чуть-чуть своего преподавательского тона. – Вы знаете, что я люблю вас всех как семью. И я правда рад, что вы за меня счастливы. Но давайте не будем забегать вперед и забывать, насколько ситуация… хрупкая. – Азирафель понизил голос, переводя серьезный взгляд с одной на другую. – Мне не нужно напоминать вам, что здесь все еще есть элемент риска. – То есть ты собираешься попробовать? – возбужденно прошептала Анафема. – Полагаю, мы хотим… посмотреть, как все пойдет, да, – ответил Азирафель, чувствуя, как учащается пульс. Произнесенное вслух, это звучало куда более решительно. Он сглотнул; горло вдруг сжалось, когда в животе привычной волной закрутилась тревога. Он нервно провел пальцами по волосам, стараясь дышать глубже. – Ох… а вдруг я совершаю ошибку? – спросил Азирафель, обращаясь скорее к выскобленной деревянной столешнице. – Мне все еще кажется… неловким с моей стороны ставить Кроули в потенциально компрометирующее положение. Это – это вовсе не потому, что я… потому что я очень, очень… я просто – я бы хотел… – он осекся, почувствовав, как чьи-то руки легли ему на плечи. – Ты о нем заботишься. И хочешь, чтобы существовал один идеальный, прямой ответ, – мягко сказала Трейси. Азирафель почувствовал, как ее рука сжала ему плечо. – Хотела бы я взмахнуть волшебной палочкой и дать тебе такой ответ, милый, ты же знаешь. Но Энтони Кроули – взрослый мужчина, и… ну, по-моему, будет честно дать ему возможность самому решить, чего он хочет, тебе не кажется? Азирафель поднял голову и просмотрел на Трейси. Тепло в ее ярко-зеленых глазах было как солнечный луч после лютого холода. – При соединении Венеры и Юпитера возможно все. Судьба на твоей стороне, Аз. Сейчас самое время пожинать плоды хорошей кармы, накопленной твоими прошлыми добрыми делами и усердным трудом. – Агнес чуть приподняла чайную чашку, подмигнув ему с понимающим блеском в глазах. В любой другой день это, вероятно, заставило бы его занервничать, но сейчас ему требовалась поддержка кого угодно и чего угодно – включая планеты. Анафема то согласно кивала в такт словам бабушки, то одаривала Азирафеля ободряющей улыбкой. – Спасибо вам, мои дорогие, – сказал Азирафель, воодушевленный словами подруг. – Вы все должны пообещать мне, что не обмолвитесь об этом ни единым словом. Если Габриэль хотя бы заподозрит… – О, этот бессердечный старый дырявый мешок с ветром. День расплаты для него не за горами, – фыркнула Агнес и отправила в рот последний кусочек морковного торта. Азирафель с любопытством наклонил голову, пытаясь понять, что она имела в виду, но прежде чем он успел спросить, Трейси подняла кружку, обращаясь ко всем за столом. – Ни слова, милый. – Она улыбнулась Азирафелю, хлопая длинными ресницами. – Не волнуйся, на нас можно положиться. Две другие женщины подняли свои чашки, и Азирафель улыбнулся им в ответ, поднимая какао. Словно по мановению невидимой руки, разговор с этого момента перешел на школу, за что Азирафель был искренне благодарен. Он ценил поддержку друзей больше, чем мог выразить словами, но аналитическая часть его разума вновь заработала, тщательно разбирая ситуацию с Кроули со всех возможных точках зрения, и обдумывать все это было куда проще, когда он не находился в центре внимания. Он принялся за свой пряный пекановый кекс, пока Анафема увлеченно пересказывала по минутам свое первое занятие в классе по альту. Во время разговора его телефон снова завибрировал, и он незаметно вытащил его из кармана, положив на колени – там оказалось не меньше шести новых сообщений от Кроули. Кроули: асгфнгк отверстие со множеством… иисус – так я вообще-то и должен быть – провокатором между нами… не трогай мой титул. гуси . ага, гуси – дай угадаю… Трейси, Девайс иииии… – гугл говорит что в стае гусей их пять так что сколько там их против тебя? Азирафель прикусил щеку, чтобы не расплыться в слишком широкой улыбке и не выдать себя. Он снова повернулся к компании и откусил еще кусочек кекса, согласно кивая чему-то про прослушивания, арии и про то, как Би играли Хиндемита. Потом он снова опустил взгляд к телефону и напечатал ответ. Азирафель: Ты угадал двоих из трех. Тут Трейси, Анафема и Агнес. Признаюсь, сегодня утром я рассчитывал только на Трейси. Остальные застали меня врасплох. Три точки. Кроули печатал. Нелепые, проклятые точки. Кроули: Как-то видел документалку Дэвида Аттенборо про птиц там про гусей было всегда держатся вместе или типа того сила в численности и все такое жаль что тебя так внезапно накрыли Азирафель: Это я непременно приму к сведению. Моя личная жизнь, как выяснилось, оказалась превосходным кормом для коллективного пиршества. На этот раз точки появились не сразу. Прошла пауза в несколько секунд – они возникли, исчезли, потом вспыхнули снова. Азирафель на миг поймал себя на том, что скучал по своему старому Nokia. После мучительно долгой минуты пришел ответ. Кроули: личная жизнь звучало серьезно Сердце Азирафеля подпрыгнуло к горлу, потом ухнуло куда-то в живот – и тут же обратно, когда он осознал свою оговорку по Фрейду. Ничего не поделаешь, оставалось идти вперед. Азирафель: Есть, э-э, один человек… чьего расположения я надеюсь добиться. Кроули: ммм повезло парню. я завидую Азирафель шумно выдохнул в какао, которое все это время держал в руках, едва не расплескав по столу остатки еще не растаявших взбитых сливок. К счастью, разговор за столом уже перешел на хиромантию, и никто из женщин этого не заметил. Азирафель: И правильно делаешь. Он… прекрасен сверх всякого сравнения. Захватывающе, греховно привлекателен, талантлив, умен… Кроули: ладно ладно лимит комплиментов помни. сдаюсь. так ттттак мы э-э…мы правда это делаем? Азирафель замер, начал печатать, стер все, начал снова. Черт, как люди вообще это делают? Он медленно выдохнул, на мгновение закрыв глаза. – Пожалуйста, пойми, Кроули, я ни в коем случае не желаю подвергать риску твое обучение здесь. Мы не обязаны это делать. Мы можем подождать. Это решение не должно быть только моим. Серые точки появились мгновенно. Азирафель затаил дыхание и следил за ними, мигающими в такт грохочущему сердцу, пока вокруг него гудел разговор. Секунды тянулись бесконечно медленно. Кроули: как я и говорил я хочу быть с тобой Азирафель так как ты захочешь. Я бы подождал если бы ты этого хотел но блядь я просто хочу тебя. очень. еле мог перестать думать о тебе с прошлой ночи… да если честно и дольше чем с прошлой ночи уже и не помню как это не думать о тебе если честно. прости если давлю. правда просто…скж чего ты хочешь и я это сдлаю Азирафель снова поднял взгляд и подумал о словах его подруг. Он подумал о Вселенной, о судьбе и совпадениях, о Юпитере и Венере. О тех астрономических путях, которые привели Кроули в Университет «Истерн-Гейт» и в его жизнь. О собственном счастье, о том, что у него было и чего он хотел, и – если честно – ответ вовсе не был таким уж сложным. Азирафель: Ужасно неудобное недомогание – невозможность перестать думать о ком-то, ты не находишь? Кроули: да да соглшусь Азирафель: Мне кажется, единственным средством было бы прямое терапевтическое воздействие. Кроули: безрассудно не попробовать. Опсно для здоровья. надо поддерживать форму Азирафель: Именно так. Это буквально в наших общих интересах. Кроули: Прямое длительное воздействие на источник… повторять по необходимости для быстрого и эффективного облегчения Азирафель чувствовал, что вот-вот лопнет от счастья, которое пытался удержать внутри. Просто чудо, что никто не слышал, как его сердце радостно колотилось о ребра. Он тихонько постукивал каблуками по полу – чтобы убедиться, что еще не воспарил на облаке чистого блаженства. Азирафель: Тогда нам лучше следовать инструкции буквально. Я готов. Если и ты готов. Кроули: ффсшхкнда да да очень. очень готов. давай. бляблядство я имею в виду…сделаем ЭТО черт не то чтобы мы не могли… ну ты знашь… то другое но…мы можем делать что угодно я простосссссблять ладно, если вдруг понадоблюсь я буду где-то рядом, заниматься самобичеванием Азирафель почувствовал, как жар залил щеки, и прижал костяшки пальцев к губам, чтобы не рассмеяться вслух. О, Кроули… дорогой, дорогой Кроули. Азирафель: Я с нетерпением жду возможности испытать все и что угодно, что мы могли бы, э-э, сделать… вместе. Кроули: ммм…я скучаю по тебе Азирафель: Я тоже по тебе скучаю, мой дорогой. ♫♬♪ Утро понедельника выдалось ярким и холодным, и Азирафель быстро высунул руку, чтобы заткнуть свой старый будильник, а затем снова спрятал ее в теплый кокон одеяла, зевнув. Он перевернулся на бок, протирая глаза и наслаждаясь еще несколькими минутами в мягкости своего одеяла, прежде чем заставил себя подняться. Впереди его ждал очень насыщенный день, и залеживаться в постели было неразумно. Разумеется, это никак не было связано с его нетерпением увидеть одного конкретного привлекательного рыжего, о котором он в последнее время думал подозрительно часто. Потянувшись, Азирафель сунул ноги в тапочки и поднялся. Он накинул халат и прихватил телефон с тумбочки, прежде чем прошел на кухню ставить чайник. Старый паровой радиатор грохотал в углу у письменного стола. К этому шуму пришлось привыкнуть, но батарея была крепкой, исправной и в целом хорошо согревала квартиру. Сквозь занавески за роялем пробивался яркий желто-оранжевый свет, и Азирафель подошел, чтобы раздвинуть их, открывая ясное октябрьское утро. Таких дней становилось все меньше по мере того, как приближалась прохладная, дождливая зима. Он на мгновение задержался у окна, закрыл глаза, чувствуя, как солнечный свет согревает его. Азирафель зашел в ванную и открыл кран над белой чугунной ванной на львиных лапах. Телефон, лежащий на краю раковины-пьедестала. Это было фото от Кроули: солнце только начинало подниматься над мостом Найтингейл-Бей, гавань была залита теплыми оттенками оранжевого и желтого. Это было захватывающе красиво. Кроули: Доброе утро. Хотя не уверен насчет доброго… мне бы не помешала еще пара часов сна, но… вид был неплохой Азирафель улыбнулся. Он жил в Найтингейл-Бей почти восемь лет и до сих пор не уставал восхищаться фантастическими местными рассветами и закатами. Азирафель: Это потрясающе! Кофе и правда твой чудодейственный эликсир, дорогой. Ни одной пропущенной гласной! И смотри-ка – точка в конце предложения тоже на месте, браво. Кроули: Вхлп фн тн лл фтр пнктцн втххлд сс фн в м с швс й мрнг Азирафель рассмеялся вслух, сунув руку под воду, чтобы проверить температуру, прежде чем повернуть ручку душа. Азирафель: Мое утро проходит просто отлично, дорогой, спасибо, что спросил. Кроули: ✋︎ ♎︎□︎■︎🕯︎⧫︎ 🙵■︎□︎⬥︎ ⬥︎♒︎♏︎⧫︎♒︎♏︎❒︎ ✋︎ ⬥︎♋︎■︎⧫︎ ⧫︎□︎       ⬧︎⧫︎❒︎♓︎■︎♑︎ ⍓︎□︎◆︎ ◆︎◻︎ ♌︎⍓︎ ⍓︎□︎◆︎❒︎ ♌︎□︎⬥︎⧫︎♓︎♏︎ □︎❒︎ ⬧︎■︎□︎♑︎ ⍓︎□︎◆︎ ⬧︎♓︎⌧︎ ⬥︎♋︎⍓︎⬧︎ ♐︎❒︎□︎❍︎ ⬧︎◆︎■︎♎︎♋︎⍓︎ Азирафель рассмеялся еще сильнее, скидывая халат и выскальзывая из тапочек. Азирафель: Ладно, засчитано. А что значат буквы в твоем предыдущем сообщении? Кроули: Это значит «из нас двоих ты должен быть милым» Азирафель: Неужели? Кроули: Может да, может нет. О боже, время, теория начинается, ciao! Азирафель фыркнул, избавляясь от пижамы и белья. Азирафель: Шалопай. Кроули: Твой шалопай Поскольку стены душевой его не осуждали, Азирафель позволил себе тихо хихикать, шагнув под горячие струи воды. Пятьдесят минут спустя Азирафель вышел из квартиры, нагруженный до предела. Вернуться домой между последними занятиями и вечерним концертом он не успевал, так что при нем были чехол с концертным костюмом, повседневная сумка через плечо, верный термос с чаем в тартановом чехле и зажатый в другой руке ломтик тоста с апельсиновым мармеладом. Он прошел через лавку, кивнув Агнес, которая расставляла на полках ракушки и полудрагоценные камни, и направился к автобусной остановке. День обещал стать, пожалуй, самым прекрасным за последнее время, и Азирафель глубоко вдохнул, наполняя легкие прохладным, чистым осенним воздухом. Заняв свое привычное место в хвосте автобуса, он попытался отвлечься чтением, но мысли упорно ускользали в сторону. А именно – к Кроули, своему фортепианному концерту и к тому, придет ли Кроули на этот самый концерт. Габриэль Арчибальд всегда преподносил преподавательские концерты как возможность продемонстрировать исключительные и уникальные таланты сотрудников. В вольном переводе это означало: концерты были всего лишь профессиональным предлогом покрасоваться. Впрочем, Азирафель и не думал жаловаться, ведь итогом нередко становилось еще большее благоговение со стороны его учеников-пианистов и всплеск усердия в занятиях. Он не только волновался при мысли, что Кроули в зале, но и сам, пожалуй, был не прочь немного покрасоваться. Не так уж много вещей вызывало у Азирафеля подлинную гордость, но в пять лет он вскарабкался на банкетку у маминого пианино – и сразу почувствовал себя на своем месте. Музыка была похожа на чтение по-настоящему хорошей книги – на захватывающее путешествие, полное красоты, романтики и приключений. Ноты и нотный стан заменяли слова, а его пальцы переводили их на черно-белые клавиши, сплетая фантастическую историю мелодии и гармонии. Когда он играл, рояль ощущался продолжением его собственной души, и, возможно, между строками он вплетал туда и несколько своих историй – тайны сердца, о которых словами не говорят. ♫♬♪ Азирафель распустил студентов с курса по основам дирижирования ровно в полдень, прикинув, что горячий пастрами из «Магазина сэндвичей Тито» через дорогу будет как раз тем, что нужно перед дневными индивидуальными занятиями. Он неторопливо шел по коридору учебных классов к основным репетиционным комнатам, где находился выход, и вдруг резко остановился: из-за двери старого, давно не используемого театрального класса слева доносились прекрасная, грустная мелодия Баха – чакона из партиты ре минор для скрипки, если он не ошибался. Это мог быть кто угодно из скрипачей Университета «Истерн-Гейт», но у Азирафеля возникло особое предчувствие. Он медленно бесшумно повернул ручку и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. У пюпитра стоял исполнитель – высокий, стройный, длинноногий мужчина с пылающе-рыжими волосами и в солнечных очках. Кроули стоял к Азирафелю спиной; его идеальная задница была обтянута теми самыми чудесными бордовыми вельветовыми брюками, о которых Азирафель так и не смог забыть с того самого первого дня, когда столкнулся с ним в кофейне. Азирафель улыбнулся, вполне довольный тем, что может просто наблюдать, как Кроули покачивается и пружинит в такт музыке, как его рука со смычком описывает широкие дуги, извлекая звонкие аккорды из прекрасной скрипки. Его волосы – распущенные, каскадом ниспадающие на плечи огненной волной – изящно покачивались в такт с движениями. Азирафелю снова захотелось прикоснуться к ним, обвить пальцами и потянуть… Кроули это бы понравилось. Азирафель нащупал кнопку, запиравшую дверь изнутри. Он понимал, что в кампусе им следовало быть осторожными, но в этот момент не до конца доверял собственному самообладанию. Прошло несколько минут, в течение которых Азирафель просто смотрел, завороженный музыкой и прекрасным музыкантом, который ее создавал. Наконец Кроули остановился, с раздраженным фырканьем опустил скрипку к боку и, повернувшись, ткнул смычком в ноты на пюпитре, пробормотав сердито: – Ты гребаный, садистский мудак, Иоганн Себастьян, блядь, Бах… – А по-моему, это звучало чудесно, – Азирафель постарался сохранить голос ровным и спокойным, чтобы не… – Бляяяя! – взвыл Кроули, его инструмент опасно качнулся в руке, когда он резко развернулся. – Иисусе! Мать твою, я чуть инфаркт не схватил… сколько ты тут стоишь? Азирафель шагнул вперед, скрутив пальцы. Он и в мыслях не имел пугать Кроули до полусмерти. – Всего несколько минут. Мне ужасно жаль, дорогой мой, просто… я услышал тебя снаружи и… не смог удержаться. Кроули подошел к футляру и убрал скрипку, после чего сократил расстояние между ними, остановившись на расстоянии вытянутой руки – вполне респектабельном. – Ну, э-э… я рад, что ты здесь, – пробормотал Кроули, переминаясь с ноги на ногу и улыбаясь с заметной настороженностью. Его рука дернулась, словно он хотел коснуться Азирафеля, но движение оборвалось на полпути и вместо этого он потер шею. Азирафель сам сделал шаг вперед, пока они почти не соприкоснулись телами. Он не видел Кроули с той самой ночи концерта. Им, вероятно, стоило обсудить кое-какие детали, как следует решить, как все это – что бы ни было между ними – должно работать, но в данный момент ему было трудно сосредоточиться на чем-то, кроме изгиба нижней губы Кроули и того, как сильно ему хотелось зажать ее между зубами. Он чувствовал пряный аромат одеколона Кроули, тепло его тела, видел, как дергался кадык, как напрягались мышцы челюсти, пока Азирафель всматривался в его лицо. Потянувшись вверх, Азирафель взял очки Кроули пальцами. Увидев согласный кивок он снял их и аккуратно сложил. Кроули сложил их и сунул в задний карман. Вот они – прекрасные медово-золотые глаза, скользящие по лицу Азирафеля с немым вопросом и легкой неуверенностью. – Я, э-э… запер дверь, – тихо сказал Азирафель… Это было приглашение. Сердце забилось быстрее от собственной импульсивности, под кожей вспыхнул дерзкий, горячий восторг. Короткой, почти незаметной паузы – той самой, в которую глаза Кроули расширились от понимания, – хватило лишь на вдох, прежде чем худощавые руки обвили Азирафеля, а сам Кроули рванулся вперед, накрывая его губы обжигающим поцелуем. Азирафель тихо застонал, слегка покачнувшись, когда та самая волна наслаждения, что накрыла его тогда, в машине Кроули, вновь прокатилась по телу. Он обхватил одной рукой узкую талию Кроули, притягивая его ближе. Другая ладонь скользнула по спине – выше, выше, в гладкие волны волос у затылка. Губы Кроули были мягкими, но настойчивыми; он целовал Азирафеля так, словно им следовало наслаждаться, смаковать, беречь, – и от этого у Азирафеля кружилась голова. Язык коснулся его губ, и он приоткрыл рот, позволяя жару между ними разгореться сильнее. Резкий всплеск тепла отозвался в паху – тело откровенно давало понять, насколько ему это нравилось. – Ох, Кроули, – прошептал Азирафель, когда тот проложил дорожку влажных поцелуев вдоль его челюсти в ложбинку шеи. – З’рафель, – выдохнул Кроули ему в воротник, сжимая руки вокруг его талии, будто никак не мог подобраться достаточно близко. – Думаю, много чего у нас тут не получится, – пробормотал он в плечо Азирафеля, мягко утыкаясь носом. И каким же удивительно нежным и ласковым мог быть этот колючий, черный, ядовитый тип! И все это предназначалось только Азирафелю. Он улыбнулся и наклонил голову, прижимаясь губами к раковине уха Кроули – утопающей в шелковистом сплетении алых волос. – Полагаю, да… скорее всего, не получится, – тихо ответил Азирафель, его руки скользнули на плечи Кроули, и большие пальцы начали вычерчивать там медленные круги. – Нам придется быть осторожными в кампусе и, боюсь, во всех окрестных заведениях тоже. – Значит, нельзя перегибать тебя через перила на задней веранде в «Змее»… – вздохнул Кроули. – Жаль. Азирафель фыркнул и ущипнул его под мышкой, вызвав резкое шипение. – Ай! – рассмеялся Кроули, а затем поймал запястья Азирафеля и прижал их за спиной. Тот прикусил нижнюю губу. – В тебе есть небольшая вредная жилка, – прорычал Кроули, наклоняясь и снова завладевая губами Азирафеля. – М-м… думаю… ты ее во мне пробуждаешь, дорогой. Хватка на его запястьях ослабла, и руки Кроули переместились на бедра Азирафеля, сжимая их, а он обхватил ладонью челюсть Кроули, снова мягко поцеловал его, а затем отстранился; знакомое желание продолжать пульсировало внутри почти невыносимой тягой… но он также не был уверен, что сумеет остановиться, если они будут продолжать в том же духе еще хоть немного. Сложная штука – самоконтроль… Азирафель опустил руки, нашел ладони Кроули и переплел их пальцы. – Я, э-э… понимаю, что между нами вряд ли все будет простым, – начал Азирафель, медленно подбирая слова. – Не то чтобы отношения вообще можно было разложить по аккуратным полочкам правил и определений, но… – он осекся, внезапно смутившись. Он поднял взгляд на Кроули. Янтарные глаза ловили дневной свет из окон, щеки слегка порозовели под россыпью веснушек. Без всякого сомнения, это было самое прекрасное, что Азирафель когда-либо видел. Почему ему так повезло, он, вероятно, никогда не узнает. – Я просто хотел быть уверен, что мы оба согласны, – продолжил он тише, – что… помимо этого момента, разумеется… в школе мы будем осторожны. – Зона «без поцелуев». Понял, – закончил за него Кроули, одарив Азирафеля одной из своих ехидных ухмылок. – А пялиться на твою задницу, когда никто не видит, можно? – Ты неисправим, – пожурил Азирафель, чувствуя, как горят щеки. – Надо было читать мелкий шрифт, прежде чем ставить подпись под контрактом «Кроули», – заметил Кроули, наклоняясь и целуя Азирафеля в нос. – Ну… ты говорил..? – Это… в общем-то все на данный момент. Как я и сказал, думаю, нам просто придется разбираться по ходу дела. Только пообещай мне, что скажешь, если – если что-то начнет доставлять тебе дискомфорт. Я бы не вынес мысли о том, что ставлю твое обучение под угрозу, Кроули. И, пожалуйста, пообещай, что ты… о, как бы это сформулировать… поставишь учебу на первое место и не будешь, кхм… отвлекаться… Ну да. Что тут скажешь. Профессорская сущность Азирафеля никуда не делась. – Хо-хо! Ты имеешь в виду не забивать на изучение Баха ради поклонения твоим… э-э… запонкам, – протянул Кроули, сопроводив фразу эффектным взмахом запястий и откровенно демонической ухмылкой. Азирафель закатил глаза. О, Господи. – Да тебе еще повезло, что я вообще готов делиться своими, э-э, запонками с таким вульгарным и беспечным исчадием ада, – невозмутимо отозвался Азирафель. Кроули запрокинул голову и несколько секунд хохотал, прежде чем все-таки взять себя в руки. Он шагнул ближе, и они соприкоснулись лбами. – Азирафель… мой прекрасный, чудесный, нелепый Азирафель. Это… ладно, я просто… – Кроули выдохнул, запнувшись. – Я давно не делал ничего такого… вот этого… мы-вместе. Так что, если что, будь ко мне снисходителен. Его волосы упали вперед, обрамляя лицо двумя огненными прядями, и в этой близости было что-то идеально-интимное. – Я просто… ты делаешь меня чертовски счастливым. Блядь, я знаю, это звучит… как-то недостаточно, но правда – невообразимо счастливым. И я знаю, что мы сможем разобраться во всем этом… в этом… – В отношениях? – мягко подсказал Азирафель. – Ссфшнклфгнк… да. Черт, да, в отношениях, – выдохнул Кроули так, словно только что впервые нашел для этого правильное слово, и поднял руку, обхватив ладонью щеку Азирафеля. Рука у него едва заметно дрожала. Взгляды янтарных и синих глаз встретились; прежняя неуверенность уступила место осторожной, почти трепетной надежде. Азирафель понимал, что, вероятно, улыбается сейчас самым глупым влюбленным образом на свете, – и ему было решительно все равно. – Думаю, тебе лучше снова меня поцеловать. Кроули рассмеялся и их губы сомкнулись. Если предыдущий поцелуй был жарким, этот оказался вдесятеро сильнее: Кроули коснулся языком нижней губы Азирафеля, мягко втянул ее между зубами. Его руки жадно блуждали по телу Азирафеля, дергали жилет, прижимали и тянули за спину и плечи. Азирафель низко застонал, чувствуя скольжение языка Кроули, острые края его зубов. Он запустил пальцы в эти великолепные каштаново-рыжие пряди, обвил их вокруг пальцев и резко потянул. Голова Кроули откинулась, и Азирафель ухмыльнулся, осыпая поцелуями бледную линию его шеи. Он ощущал, как стон удовольствия вибрировал под его губами, как длинные пальцы Кроули вжимались ему в талию. – Тебе ведь это правда нравится, да? – промурлыкал Азирафель, отпуская волосы Кроули и целуя его в челюсть. – Дааа… чертовски сильно. Тлеющий жар в паху Азирафеля вспыхнул снова, требовательнее прежнего. Ему действительно следовало взять себя в руки. Он прекрасно понимал, что именно он сейчас переходил границы, что задерживаться вместе слишком долго, даже в заброшенном классе, было неразумно. Как раз в этот момент Кроули отстранился, осыпая поцелуями его щеки, руки, пальцы, прежде чем сделать шаг назад. – Прости, – прошептал он в тыльную сторону ладони Азирафеля, прежде чем отпустить его руки. – Не вполне доверяю себе, чтобы… ну, знаешь… не прижать тебя к этому столу прямо сейчас. И, боже, разве это не была восхитительно соблазнительная мысль? – Жаль, – чуть запыхавшись сказал Азирафель; слово само сорвалось с губ, пока он одергивал жилет и поправлял галстук. Кроули ответил ему плутоватым подмигиванием, прежде чем повернуться обратно к скрипке, и Азирафелю снова открылся аппетитный вид на его прекрасную задницу. – В любом случае, сомневаюсь, что ты смог бы вести себя достаточно тихо. – Фснкшблярадибога… ты что, пытаешься меня убить? Азирафель хихикнул, когда Кроули обернулся; румянец расползался по его щекам к шее. – Ах да… тебе стоит знать, что профессор Девайс, Трейси и Агнес знают о нас… – Тогда тебе стоит знать, что Би тоже в курсе. – Боже правый, вот тебе и тайна. – Эй, мне нужен кто-нибудь, с кем можно было бы перемывать тебе косточки за твоей спиной. Азирафель ущипнул себя за переносицу. – Небеса, помогите мне… во что я вообще ввязался… Кроули озорно ухмыльнулся, водружая очки обратно на нос. – О, дальше будет еще интереснее. Я же говорил: язвительный саркастичный засранец прописан мелким шрифтом. О, черт возьми, который час? – вдруг воскликнул он, бросив взгляд на запястье с одними из этих гладких, обтекаемых смарт-часов, привлекательность которых Азирафель так до конца и не постиг. – Блядь, у меня квартет через семь минут. – Ах вот как… а я тут распинаюсь про недопустимые отвлечения, в то время как сам же тебя и отвлекаю, – с тревогой произнес Азирафель, вцепившись пальцами в край жилета. – Неа, это было важно. – Кроули наклонился и чмокнул Азирафеля в щеку, одновременно забирая с пюпитра свой увесистый том партитур Баха. – И еще, Азирафель… тебе вовсе не нужно стараться меня отвлекать. У тебя это и так прекрасно получается. Азирафель почувствовал, как лицо заливает алым. – Нахал… Эм… кстати… Да, кстати, а что это были за странные символы, которые ты мне сегодня прислал? Кроули закинул футляр со скрипкой и сумку через плечо, перехватив инструмент под руку. – А! Ха! Чуть не забыл про них… это такой… язык символов. – Любопытно… – Я там написал: «Я не знаю, хочу ли я повесить тебя за галстук-бабочку или зацеловать до полусмерти». – Кроули сделал пару шагов вперед, приподнял бровь и бросил на Азирафеля задорный взгляд поверх оправы очков. – И, э-э… должен сказать… я все еще не решил, к чему больше склоняюсь… Азирафель приподнял подбородок и одарил его весьма неприличной ухмылкой. – Хм. Думаю, понемногу и того, и другого… – Хнгрсф блятьгосподибожемой… – Кроули замахал руками, тыча скрипкой куда-то в потолок. – Нельзя же такое говорить ровно в тот момент, когда мне надо… когда я вот-вот… Азирафель шагнул вперед, обхватил лицо Кроули ладонями и поцеловал его. – Удачной репетиции, мой дорогой. Мы увидимся сегодня вечером? Я играю… преподавательский концерт… – он замялся, стараясь не говорить слишком нетерпеливо. – Уже в моем календаре, – криво ухмыльнулся Кроули. Азирафель отступил на шаг, сложив руки перед собой. Кроули распахнул дверь, высунул голову в коридор, огляделся по сторонам, затем резко развернулся, послал Азирафелю воздушный поцелуй и выскользнул из класса. ♫♬♪ Азирафель улыбался, пока свист и аплодисменты из зала почти заглушали последние аккорды Листа. Он встал, вышел вперед, чтобы поклониться… затем поклонился еще раз… и только после этого уверенным шагом покинул сцену на короткий антракт. – Господи на небесах, если мне еще хоть раз взбредет в голову снова ставить Джоплина перед Листом, будь добра, направь меня на путь истинный, – выдохнул Азирафель, промакивая лоб платком. Трейси фыркнула и протянула ему бутылку воды. – Ты был абсолютно великолепен, Зира, милый. Сам Либераче позеленел бы от зависти. – Спасибо, моя дорогая. – Азирафель открутил крышку и осушил бутылку почти наполовину. – Осмелюсь спросить, чем была продиктована необходимость столь амбициозной программы? – Лучше не надо, – ответил Азирафель, прочесывая пальцами влажные от пота волосы у лба. – Это, разумеется, совершенно никак не связано с очаровательным рыжим, сидящим строго по центру зала? – Вовсе нет. – И без того разрумянившиеся щеки Азирафеля вспыхнули еще сильнее. Трейси захихикала, и бусины на ее украшениях тихо звякнули. Азирафель ответил ей лукавой улыбкой. – Так. Я выйду на минутку подышать. У меня ощущение, будто я ледяной кубик в Сахаре. Десять минут спустя Азирафель и Трейси вместе вышли на сцену небольшого концертного зала для заключительного номера – Концерта ля минор Эдварда Грига. Трейси выглядела ослепительно в струящемся лавандовом шелковом платье длиной до середины икры, оттенок которого совпадал с цветом рубашки Азирафеля; волосы ее теперь были льняного цвета. Они вполне могли бы сойти за родственников. Азирафель полагал, что, в сущности, так оно и было. Они поклонились публике, стоя перед двумя роялями, сдвинутыми вместе и образующими нечто вроде инь и ян. Взгляд Азирафеля на мгновение нашел кресло, в котором сидел Кроули, прежде чем он и Трейси заняли места напротив друг друга. Подвинувшись к краю банкетки, Азирафель сделал глубокий вдох, положил руки на клавиши и бросил взгляд на Трейси – ее лицо идеально вписывалось в пространство между приподнятыми крышками роялей. «Готова?» – спросил он без слов. «Готова», – ответила Трейси. На следующем вдохе Азирафель поднял руки и обрушил их на клавиатуру, взяв первые ноты – энергичную нисходящую цепь аккордов, уводящую обе руки в нижний регистр. Его пальцы вспорхнули по искрящейся серии восходящих пассажей, и затем он услышал, как Трейси вступила с аккомпанементом напротив. Он дорожил этими редкими возможностями выступать вместе. В своих отделениях они оба были постоянно заняты, и чаще всего Трейси аккомпанировала другим студентам. Азирафель играл этот концерт – как и все произведения, выбранные им на сегодняшний вечер, – уже бесчисленное количество раз. С начала учебного года он постепенно вытаскивал их из глубин памяти, заново приучая пальцы к знакомым, сокровенным ходам любимой музыки. При всей сложности этих пьес он по-настоящему дорожил каждой и был искренне счастлив исполнять их сегодня. Когда он играл, это ощущалось так, будто он открыто делился частью себя: с каждой фразой, с каждой мелодической линией по залу как будто разлетались крошечные осколки его души. Молоточки рояля мягко и четко отбивали ритм, словно строки стихотворения, а пальцы легко и уверенно скользили по клавишам. Сегодня он играл все наизусть, и это было полезно по двум причинам. Во-первых, его ничто не отвлекало – ни ноты, ни необходимость переворачивать страницы. Во-вторых, это позволяло ему, если угодно, куда эффективнее взаимодействовать с аккомпаниатором. Впрочем, взгляд, который Трейси бросала на него через рояль, явно не относился к исполнению. Не двигая головой, она скользнула глазами в сторону зала и обратно, после чего выразительно пошевелила бровями. «Он смотрит на тебя так, что искры летят», – читалось в этом взгляде. Азирафель ответил ей не менее выразительным взглядом: «Следи за музыкой, мадам». А если он чуть более дерзко вдался в каденцию… что ж, он все-таки был артистом. Тридцать минут спустя они оба встали, когда зал взорвался оглушительным шквалом криков и аплодисментов. Трейси повернулась к Азирафелю с довольной улыбкой, церемонно указала на него жестом руки, и он поклонился еще раз. Аплодисменты усилились, публика поднялась для овации. Под свист и хлопки, не стихавшие за их спинами, Трейси и Азирафель вместе сошли со сцены. – Ну же, дорогой, – сказала Трейси, крепко обняв Азирафеля, а затем развернула его за плечи обратно к сцене, явно намекая на бис. Широко улыбаясь, он снова вышел на сцену под новый всплеск аплодисментов и в третий раз поклонился, после чего спокойно вернулся к роялю. Пьесу для бис он выбрал заранее – на всякий случай. И всё же выбор оказался не случайным. Перед внутренним взглядом раз за разом всплывал один и тот же силуэт: рыжие волосы, вспыхивающие в свете ламп, светлая кожа в россыпи веснушек, тёмная ткань, подчёркивающая линию бёдер, и знакомая, чуть насмешливая улыбка. Этого оказалось достаточно, чтобы играть. Аплодисменты постепенно стихли, публика снова заняла места. Азирафель медленно вдохнул через нос и выдохнул через рот, поднял руки и позволил векам опуститься. Мягко он коснулся клавиш, и эфирные, мерцающие ноты Clair de lune Дебюсси разлились по затаившей дыхание тишине концертного зала. Andante très expressif задавало начало — размеренный шаг и предельная выразительность. Именно так всё и звучало: глубокие, перекатывающиеся арпеджио в нижнем регистре, а в правой руке — волшебно покачивающаяся мелодия, будто бы живущая своей жизнью. «Лунный свет» — не просто музыка, а картина: ночная прогулка по садовой дорожке, цветы в серебристом сиянии, небо, усыпанное тысячами звёзд, Кроули рядом с Азирафелем, и их силуэты, сливающиеся в единое целое, притягивая друг друга. Представить это было совсем не трудно. Он покачивался, словно сам стал частью мелодии: пульс поднимался и падал в одном дыхании с музыкой. На какое-то неуловимое мгновение Азирафель исчез — растворился в переливах собственного воображения, в акварельной, почти прозрачной фантазии. Пальцы же продолжали двигаться самостоятельно, точно ведомые невидимой, но абсолютно точной памятью. А потом — будто выныривая из глубины сна — они извлекли последнее арпеджио: тихое, нежное... Голова Азирафеля медленно склонилась к клавишам. Всё время, от первой до последней ноты, он так их и не открыл глаз. В зале стало тихо. Только спустя несколько мгновений, будто заново вспомнив о собственном теле, Азирафель выдохнул и поднялся. И в ту же секунду на него обрушились аплодисменты и восторженные возгласы — весь зал разом вскочил со своих мест в едином порыве. И там, в самом центре моря лиц, был Кроули. Без очков, с широкой улыбкой – такой открытой, какой Азирафель у него еще не видел. Он позволил себе задержаться в этом моменте, когда все вокруг словно исчезло, и остались только они двое и их взгляды. В нем болезненно ныло желание подойти к Кроули, обнять, поцеловать эти губы, открыто выразить свою привязанность прямо здесь, на глазах у всех. Фантазия рассеялась со следующим вдохом, оттесненная обратно – за занавес его решимости, и Азирафель вновь ощутил между ними ту границу, которую они не могли переступить переступить, возвышающуюся перед ним, словно невидимая стена. Я непростительно размяк. Ему, вероятно, стоило бы сейчас кланяться. Позже Азирафель поднялся к себе в кабинет, чтобы забрать вещи, прежде чем Анафема утащила его выпить по-быстрому. Было поздно, и ночь понедельника, но он решил, что от одного бокала вреда не будет. Кроули был там, в очереди у выхода из зала вместе с остальными зрителями, чтобы поздравить Азирафеля с выступлением. – Великолепное исполнение, профессор Фелл. Абсолютно захватывающе. Исключительно блестяще. Я сидел как на иголках. Дебюсси – один из моих любимых, я даже писал о нем работу. О, вон профессор Даулинг. Пойду сообщу ему, что все-таки перехожу на фортепиано. Пока! Азирафель позволил себе пялиться на него чуть дольше, чем следовало, пока тот уходил. Вот же бандит! Он отпер дверь кабинета и шагнул внутрь… – и тут же замер, когда взгляд упал на роскошный букет цветов, стоявший на его столе. У Азирафеля перехватило дыхание, когда он медленно подошел ближе, жадно вбирая взглядом восхитительную осеннюю композицию: оранжевые розы и хризантемы, подсолнухи, сухие колосья пшеницы, золотарник и что-то невероятно трогательное, похожее на маленькие тыковки на веточках. Азирафель прижал одну руку к груди, а другой благоговейно провел по цветам. Рядом с букетом лежал небольшой сложенный листок, и Азирафель развернул его, чтобы прочесть: Лунный свет Полна теней и черных домино Твоя душа – уединенный сад, Где звуки струн и смех, и все равно Почти печален этот маскарад. В минорном тоне здешним голосам Привычно петь о радости земной. Ни счастью здесь не верят, ни слезам, И голоса сливаются с луной. И так луна грустна и хороша, Что в забытьи смолкают соловьи, И только плачет вольная душа Во мрамор замурованной струи. Говорил же – писал работу по Дебюсси. Можешь поругать мадам Трейси за то, что проболталась: сказала, ты сыграешь это, если выступление попросят на бис. Как будто могло быть иначе. Э.Д.К. Азирафель моргнул, чувствуя внезапную влагу в уголках глаз. Сердце билось так, словно вот-вот вырвется из груди. Милый. Дорогой. Любимый Кроули. Это был самый романтичный жест из всех, что когда-либо совершали ради Азирафеля, и мысль об этом доходила до него с запозданием, будто сквозь толщу воды. Он поднял карточку со строками Поля Верлена и, моргая сквозь внезапно затуманившееся зрение, перечитал их – снова, и снова, и снова. Телефон завибрировал на столе, где он оставил его раньше, выдергивая Азирафеля из водоворота переполненных чувств. Кроули: Ты был. Типа это было, наверное, одно из самых невероятных… Э-э, потрясающе невероятных… пытаюсь подобрать слово, которое подошло бы – Чертовски сексуально. Никогда не видел, чтобы кто-то флиртовал, играя на рояле, господи. Заставляло меня думать всякие вещи – Вообще-то хорошо, что Девайс сегодня тебя к себе забрала, а то я был бы сейчас там и набросился бы прижимал бы тебя к столу в твоем кабинете. Только не к цветам, это было бы невежливо Азирафель рассмеялся, когда сообщения начали приходить одно за другим. Он немного помедлил, не зная, как ответить, не представляя, как свести все, что он чувствовал в этот момент, к нескольким словам. Азирафель: Мой дорогой Кроули, твои слова значат для меня все. Я… не привык… возможно, мне и вовсе было незнакомо, что ко мне относятся подобным образом. Ты чудесен, мой дорогой, чудесен и так бесконечно мне дорог. – Спасибо тебе за цветы и за стихотворение. Признаюсь, ты был в самом центре моих мыслей, когда я выбирал это произведение, если это не слишком смело с моей стороны. – И хотя мысль о том, чтобы ты набросился на меня, действительно была весьма соблазнительной (даже более соблазнительной, чем двадцатипятилетний портвейн из The Vine, на который я так рассчитывал сегодня вечером), Анафема с ухмылкой напомнила мне правило «сначала друзья, потом свидания». После того как Азирафель отправил последнее сообщение, наступила пауза, и на мгновение его охватило беспокойство – не сказал ли он слишком много. Чертов Дебюсси, превращавший его в сентиментального старого ловеласа. Но затем на экране наконец появились серые точки. Кроули: Тааааааааааакблять. Ну я могу и дальше осыпать тебя комплиментами всю ночь, Зирафель, без проблем. Ты стоишь большего количества похвал, чем я, вероятно, вообще был способен придумать Я не так хорош в романтической поэзии, как Верлен, но ради тебя я бы попытался. Гласные, правда, все еще могли бы потеряться Азирафель тихо хихикнул, будучи абсолютно, полностью, невыносимо влюблен. Азирафель: Твои добрые слова были всей поэзией, которая мне нужна, дорогой. Даже с пропущенными гласными. Кроули: Сфшнгк. Пожалуйста – за цветы. Декоративные баклажаны я вырастил сам, это те тыковки на палочках. Чертблядь мне пора, кошка опрокинула лампу. Передай Девайс, что я ей должен выпивку за то, что она устроила мне доступ в твой кабинет. Булочки с корицей завтра, да? Азирафель: Это уже в моем календаре, дорогой.