Сыграй мне музыку своего сердца

– Ну, а потом, что потом? – выпытывала Анафема. Был вечер двадцать первого декабря. Она и Азирафель сидели плечом к плечу на антикварном бархатном диване в ее гостиной, вооружившись кружками с горячим пуншем и приятно захмелев. Остальные друзья кружили между закусками и столом для обмена подарками, заранее присматривая себе что-нибудь и делая мысленные ставки. Азирафель вздохнул. Он знал, что Анафема способна продержать его здесь весь вечер, вытягивая каждую мелкую подробность его выходных с Кроули, но сначала ему хотелось немного поупрямиться. Заставить ее потрудиться ради информации. Это была их привычная игра. – А потом... мы кое о чем поговорили. О том... что будет после этого года. А после мы пошли ко мне на «посошок». – Ну уж нет, так легко ты не отделаешься, – пожурила его Анафема, толкнув плечом. – Что именно он сказал? Что сказал ты? Вернись назад. Начинай с самого начала и не смей упускать детали. Азирафель рассмеялся, когда она снова устроилась поудобнее, положив голову ему на плечо. – Ох, ну хорошо. Назойливая ведьма. – Напыщенный засранец. Азирафель толкнул ее, и они оба прыснули. – Дай-ка вспомнить, эм... было около половины десятого или десяти, я как раз заканчивал... – Заканчивал что? – Помнишь, я говорил тебе, что буду играть на мессе в ту субботу в церкви Святого Иосифа? Азирафель прихлебнул напиток; нотки апельсина, яблока, корицы и гвоздики танцевали на языке, согревая и успокаивая. Он подумал, а пробовал ли это когда-нибудь Кроули? И снова пожалел, что того нет рядом. – Энтони не ходит в церковь, как он...? – Анафема резко повернула голову к нему, ее карие глаза вопросительно блеснули за круглыми очками. – Видимо, нас обоих объединяет любовь к органному искусству, которая перевешивает наши еретические взгляды на организованную религию. В общем... – Он любит орган? Или органиста? – Анафема многозначительно поиграла бровями, а ее улыбка растянулась, как у Чеширского кота. – Ты хотела всю историю целиком, так дашь мне ее рассказать или нет? – Ладно, ладно! Да! Больше никаких прерываний, обещаю. Валяй. Азирафель вздохнул – чуть раздраженно, но не злясь – и мысленно отмотал пленку своих выходных с Кроули назад. – Ну, я как раз заканчивал вечернюю мессу, перебирая несколько своих любимых партитур, пока все расходились... (– Ну, орган определенно лучше арфы, ангел. Азирафель вздрогнул, когда знакомый низкий и тягучий голос раздался из-за его плеча – достаточно громко, чтобы его можно было расслышать сквозь звуки фуги ля минор Баха, гремевшей по трубам. Сердцебиение участилось. Кроули. Нога Азирафеля едва не соскользнула с педальной клавиатуры, когда Кроули подсел к нему на скамью, устроившись лицом в противоположную сторону, чтобы его ноги не мешали Азирафелю играть. Краем глаза Азирафель видел волны рыжих кудрей, выбивающихся из-под темно-зеленой вязаной шапочки, которая подозрительно напоминала работу Трейси. – Знаешь, под стать такой музыке тебе прямо-таки не хватает длинного черного плаща, как у Дракулы, и пары клыков. Ну и какого-нибудь жуткого канделябра для полноты картины. Азирафель заметил блеск лака на ногтях Кроули, когда тот перебросил завесу волос через плечо, а затем поправил такой же вязаный шарф, обмотанный почти до самого подбородка. Это выглядело так мило. – А мне кажется, что тебе не полагалось здесь находиться. Разве ты не видел табличку «Только для персонала»? – пожурил его Азирафель, но в его голосе отчетливо слышалась нежность – он был не в силах скрыть радость от того, что Кроули так неожиданно нашел его здесь. – Ага, – Кроули издал губами короткий хлопок, будто лопнул пузырь из жвачки. – Вообще-то, я сначала и не знал, что это ты. Просто пошел на звук. Не то чтобы я большой фанат церквей, но органы мне всегда нравились. Увидел твой нимб. Ну и приполз сюда. – О, Господи, – Азирафель улыбнулся, чувствуя, как горячий румянец поднялся из-под воротника и разлился по щекам. Он вернул внимание к клавишам. Азирафель был неплохим органистом, но играл на органе не так часто, как на пианино, и это требовало чуть больше концентрации. Он наклонил голову к Кроули, чтобы тот лучше его слышал за гулким нарастанием звука. – Удивлен, что ты пересек порог и не испепелился. – Ой, ха-ха, блядь, как смешно. К тому же, церковные скамьи – это смерть для задницы. – Кроули немного поерзал на сиденье, вжимаясь острым бедром и плечом в мягкие изгибы Азирафеля. – Эта лавка едва ли лучше, – ответил Азирафель. – Зато вид отсюда приятнее. Азирафель улыбнулся, играя практически выученную наизусть кантату. Он ощущал ответную улыбку буквально кожей – ее тепло разливалось по нему так, словно губы Кроули прижимались к его губам. Они сидели так несколько минут. Азирафель время от времени поднимал глаза, ощущая на себе взгляд Кроули. Золотой отблеск за темными линзами – Кроули смотрел на него так, будто весь остальной мир перестал существовать; следил за движением его предплечий там, где рукава рубашки были закатаны до локтей, завороженно наблюдал за пальцами, которые перелистывали один мануал за другим. Азирафель заметил, как Кроули смотрит на его ноги, танцующие по педальной клавиатуре, и не смог не вспомнить утро после их первой ночи. – Даже не думай. Если ты вообразил, что достаточно ловок, чтобы пристроиться там у меня между ног, то тебя ждет жестокое разочарование. – Ну, ты зануда.) – Господи, Азирафель, ты просто неисправимый развратник! Энтони такой везунчик... Стоп! Погоди. Что там произошло утром после вашей первой ночи? – Анафема резко выпрямилась, уставившись на него взглядом, в котором смешались недоверие и восхищение. – Тш-ш! – шикнул Азирафель, его щеки стали краснее клюквы в его напитке. – Дай мне договорить, иначе мы тут до утра просидим, ведьма! (– Подойди к перилам и посмотри, остался ли там кто-нибудь, – велел Азирафель, переворачивая последнюю страницу партитуры. Кроули встал и исчез из поля зрения, направляясь к краю галереи, выходящей в зал. – Только ты, я... ну и бог, если он вообще слушает. – Кроули вернулся и тяжело опустился на скамью, когда пальцы Азирафеля взяли финальные аккорды. – Хорошо. После этого можем уходить. Отец Джеффрис дал мне ключ. – Не спеши, ангел, мне нравится смотреть, как ты играешь. Финальный аккорд еще отдавался эхом в пустой церкви после того, как руки Азирафеля покинули клавиши. Он полностью развернулся к Кроули. Тот выглядел чертовски привлекательным в своем мягком черном свитере, вязаной шапке и шарфе – к нему так и тянуло прижаться. – Хочешь попробовать? – Азирафель указал на клавиатуры перед ними. Кроули фыркнул, недоверчиво вскинув бровь. – Ой, блядь, нет. Я в этом полный ноль. Со мной и пианино-то не дружит. А тут сколько... пятнадцать разных клавиатур? Да я скорее сам в узел завяжусь, чем извлеку хоть какой-то звук. – Ой, не будь таким драматичным. Поворачивайся. Вот так, теперь забудь про педали и верхние мануалы. Сосредоточься на самом нижнем. Представь, что это очень громкое пианино. Азирафель увидел, как Кроули за очками закатил глаза, но позволил направить себя, пока не оказался лицом к клавишам рядом с Азирафелем, поджав длинные ноги под скамью. Кроули заколебался, бросив на Азирафеля взгляд в духе «ну и как тут устоять перед таким красавчиком?», а затем придвинулся к краю и опустил пальцы на клавиши. Он взял типичную последовательность: ре минор, затем субдоминанта, обратно в тонику, доминанта и финал. Ноты звучно разнеслись по пустому храму. Кроули повернулся к Азирафелю, глаза азартно блеснули поверх очков, а прежняя нерешительность сменилась шаловливой улыбкой. – А в этом есть мощь, ангел. Теперь я понимаю, в чем прикол. Это как управлять Джамбо Джетом вместо Bentley. – Впечатляет, правда? Повернувшись обратно к клавиатуре, Кроули снова занес руки, на мгновение пробежав глазами по клавишам. А затем из труб с грохотом вырвалось безошибочно узнаваемое вступление к «Призраку Оперы». Познаний Кроули хватило только на те самые легендарные пять аккордов; его давние проблемы с клавишными дали о себе знать, когда он попытался нащупать мелодию, сбиваясь, промахиваясь мимо нот, матерясь и в итоге вовсе бросив левую руку. Азирафель расхохотался в голос, пока правая рука Кроули продолжала выстукивать мотив. И вдруг, к удивлению Азирафеля, Кроули запел. Во сне играл он мне, В мечтах являлся... сука, это должна была быть си! Тот голос, что зовет, По имени меня. – О, ради всего святого... ну ты просто невозможное создание! – Азирафель засмеялся еще громче. И снова грежу я? Теперь я вижу... блядь, си-бекар, ублюдок! Мой ангел церкви Сент-Джозеф здесь, В моей душе. – Я не могу... Кроули! Я тебя поражу громом! – Азирафель уже хрипел от смеха.) – О боже мой. Вы двое просто самые приторные… самые тошнотворные… меня сейчас натурально радугой вырвет. – Анафема закатила глаза и откинулась затылком на плечо Азирафеля. – Мне прекратить? – Нет! Нет... я этого не говорила. Продолжай... (– Если я Призрак, значит ли это, что ты Кристина Даэ? Должен сказать, готический белый пеньюар Кристины смотрелся бы на тебе сногсшибательно, дорогой. Кроули улыбался, продолжая лениво подбирать обрывки мелодии. Азирафель поймал себя на мысли, что хочет, чтобы тот продолжил петь. У Кроули был довольно приятный голос. – Сейчас неподходящий момент признаться, что у меня уже есть такой? – Кроули бросил взгляд на Азирафеля поверх очков. – Это был один из моих образов для дрэг-шоу в былые времена... открывал рот под фанеру – кстати, я обожаю Сару Брайтман – а остальное доигрывал на скрипке. – Сейчас самый подходящий момент, дорогой. При условии, что ты пообещаешь привезти этот пеньюар из Нью-Йорка. Будь моим ангелом музыки. – Мррфлпнк, – выдал Кроули, и на его скулах расцвел восхитительный румянец, яркий, как спелое яблоко. Азирафелю сразу же захотелось укусить его. – Так. Я знаю еще только один кусочек для органа... посмотрим... та же тональность... На этот раз, когда Кроули нажал на клавиши, Азирафель узнал вступление к «Токкате и фуге ре минор» Баха. Эту вещь знает каждый студент консерватории и каждая собака, видевшая «Фантазию», но Азирафель все равно счастливо улыбнулся. Это была одна из его самых любимых пьес, и он знал ее наизусть до последней ноты. Кроули дотянул до конца вступительной токкаты, руки его спускались по октавам, пока не достигли самого низа, и тут он замер, с сомнением глядя то на свои ноги в сексапильных ботильонах на каблуке, то на педальную клавиатуру. Азирафель пришел на помощь, придвинувшись вперед и нажав своими ногами на большие деревянные педали. Кроули улыбнулся ему, достраивая остальную часть аккорда руками; тот самый уменьшенный септаккорд, переходящий в ре-мажор, от которого у Азирафеля всегда мурашки бежали по коже. – Это... это все, что я знаю, на самом деле. Ну, в смысле, что я могу... воплотить. На этой гребаной махине. Могу пропеть остальное, если хочешь. – Кроули повернул голову к Азирафелю с порочной ухмылкой на губах. Придвинувшись еще ближе, Азирафель просунул руки под руки Кроули и проиграл следующий пассаж. – Эта часть повторяется на октаву выше. Взяв руки Кроули в свои, Азирафель переложил их на следующий мануал. Матовый черный лак на ногтях Кроули выглядел чудесно. Больше чем чудесно. Он заставлял Азирафеля думать о вещах... неподобающих. Вещах, которым не было места на церковных хорах. Кроули в точности повторил ноты; его идеальный слух и память вели пальцы по клавишам. – Теперь снова уменьшенный аккорд, с тем росчерком в конце, – произнес Азирафель, нажимая педаль. Кроули кивнул, его пальцы нашли нужные ноты на верхнем мануале. – У тебя талант, дорогой. – Пф-ф, я все-таки предпочитаю смотреть на твою игру, ангел. Ты лучше управляешься с этими большими трубами. – Кажется, вся эта Щелкунчикомания ударила тебе в голову. Они оба покатились со смеху. Рука Кроули легла на бедро Азирафеля, и жар от этого прикосновения разошелся по телу, как от клейма. Азирафель положил свою ладонь сверху, мягко сплетая пальцы с длинными, тонкими пальцами Кроули. – Ну же. Доигрывай, – промурлыкал Кроули так близко, что его теплое дыхание коснулось шеи Азирафеля. Тот вздрогнул, и эта дрожь отозвалась жарким толчком где-то в низу живота. Глубоко вздохнув, он снова положил руки на клавиши и начал играть. Рука Кроули оставалась на его ноге, мягко сжимая ее. И... если она периодически забредала чуть не туда…ну и что с того? Если губы Кроули нашли челюсть Азирафеля, оставляя дорожку горячих поцелуев до самого уха и вниз к пульсирующей жилке... здесь были только они вдвоем и... наверняка у бога есть дела поважнее. К тому времени, как Азирафель добрался до финала пьесы, Кроули уже почти сидел у него на коленях, обхватив Азирафеля ногами. Обе руки вытащили его рубашку из брюк и скользнули под нее, а горячий рот целовал так крепко, что наверняка останутся следы. – Мм-м... я думаю, нам стоит продолжить... играть где-нибудь в менее приметном месте? – выдохнул Азирафель, когда последние ноты растаяли где-то под стропилами. – А как насчет того, чтобы ты отдал мне ключ, я запер нас тут, и ты бы оттрахал меня прямо на одной из этих скамеек?) – А потом мы все закрыли и ушли кормить кошку. Дорога до дома была в основном... – Погоди-погоди, мистер Призрак-ангел-органист, да ты краснеешь! – Анафема снова села ровно, одарив Азирафеля своей самой фривольной улыбкой. Азирафель чувствовал, как пылают его щеки. – Азирафель Фелл, неужели ты предался плотскому греху похоти и осквернил церковную скамью для органиста? – Попрошу тебя говорить потише. И нет, не... совсем так. У меня все-таки есть стандарты, дорогая, – чопорно ответил он. – То есть ничего не было? – Ну... скажем так, порция восторженных... ласк – это не «ничего», но... – Азирафель чувствовал, как остатки его достоинства покидают его. Анафема скривилась. – Ладно, ладно, я поняла суть. Восторженные ласки, господи, Аз, никто так не говорит... – фыркнула она, снова привалившись к его плечу. – Окей, вы ушли из церкви и возбужденно потащились к нему кормить кошку. И если «кормить кошку» – это какой-то странный эвфемизм, то давай сразу перейдем к разговорам о... – Это настоящая кошка! – возмущенно выдохнул Азирафель. Плечо Анафемы затряслось – она снова зашлась в приступе хихиканья. – В общем... (Они с Кроули шли по заросшей мхом дорожке к очаровательному маленькому домику, который он делил с Би. Азирафель уже видел его снаружи (и бывал в гараже), и дом был все так же мил, даже зимой. В нем было все, что, по мнению Азирафеля, должно быть у побитого ветрами приморского жилища: от занавеса плюща, ползущего по стене, до покосившегося крыльца и уютного садика, который сейчас спал, но зная Кроули, можно было не сомневаться, что весной сад взорвется жизнью. Внутри дом был не менее характерным: лепнина, требующая покраски, старые полы из твердых пород дерева и – в углу гостиной – старое пианино, выглядевшее как гость из викторианской эпохи. – Ох! – тихо воскликнул Азирафель, присев на корточки, когда маленькая черная кошка метнулась под стул в столовой. – Я не хотел ее напугать. – Да брось, она просто ломает комедию. Все будет в порядке, как только я открою одну жестянку. – Кроули захлопнул входную дверь и бросил скрипку и куртку на одно из потрепанных кресел. – Какая красавица. Она твоя? – спросил Азирафель, протягивая руку туда, откуда на него смотрели два светящихся зеленых глаза. – Ха! Иногда мне кажется, что она сама так думает, но нет. Ее зовут Люцифер, и она принадлежит Би. Они уехали на всю неделю. Как только и я уеду, за ней присмотрит Пеппер. За спиной Азирафеля щелкнул выключатель, и Кроули скрылся на кухне. Азирафель улыбнулся, когда Люцифер начала осторожно выбираться наружу, принюхиваясь к его пальцам. – Вообще, дело идет к тому, что нам придется составлять график свиданий, когда я уеду, – усмехнулся Кроули. Раздалось деликатное покашливание, и сразу за ним последовала та напряженная тишина, которая обычно наступает, когда человек осознает тяжесть только что сказанного. Смысл этих слов повис между ними, наполняя воздух внезапной тяжестью. Они все еще не поговорили. Азирафель встал, чувствуя, как сердце ухнуло в желудок. Он прошел на кухню, где Кроули замер над островком, уставившись на свои пальцы, застывшие на банке кошачьих консервов. Азирафель наблюдал, как брови Кроули дергались, отражая сложную гамму чувств. Он прекрасно его понимал: у него самого в голове и сердце творилось нечто подобное – вихрь надежд, желаний и чувств, рвущихся наружу. Через мгновение Кроули снова заговорил: – Я имел в виду... ну, ты понимаешь... я не собираюсь жить в этом доме вечно, а не то, что я планирую съебаться в Тимбукту... – Кроули, – мягко перебил его Азирафель. Потому что, что бы ни случилось, как бы долго ни продлились эти отношения, единственное, чего он не мог вынести – это мысли о том, что Кроули останется здесь исключительно ради него. – Дорогой мой... – Азирафель забрал банку, отставил ее в сторону и вложил свои ладони в пустые руки Кроули. – Если позволишь... прежде чем ты скажешь что-то еще... Ты знаешь, что... «... я люблю тебя. Скажи это, трус», – пробарабанило его сердце. – ...что ты стал мне больше, чем дорог. – Рассудок победил. – Но давай я проясню: у меня нет ни малейшего желания подрезать тебе крылья или приковывать тебя к этому месту. Ты рожден для великих дел, мой дорогой, и я не вынесу мысли о том, что ты откажешься от мечты из-за какого-то ложного чувства долга передо мной. Я не смогу с этим жить. Азирафель замолчал; все время, пока он говорил, он смотрел на их руки – на то, как идеально они подходили друг к другу, словно клавиши пианино. Он думал о том, как их жизни тоже прекрасно совпадали – этот дуэт, окончание которого он не хотел даже представлять, идеальный ритм, прекрасный контрапункт. Кроули – огненный, страстный Кроули – был мелодией к его гармонии, и это было нечто мощное, способное преодолеть любое расстояние. В этом он был уверен. Ты тоже это чувствуешь, любовь моя? Слышишь музыку? Нашу музыку?) – Мне придется запивать вино лекарством от изжоги после этого. Вы двое – чистый сахар, – Анафема покачала головой, но мягкая улыбка и то, как она слишком явно смахнула слезу, говорили о том, что она искренне за него рада. Азирафель ее не винил. Иногда ему самому казалось, что он пересказывает сюжет слащавого романа Николаса Спаркса, а не свою жизнь. Это все еще казалось нереальным. – Принести тебе салфетку? – Заткнись. Не затыкайся. Продолжай. (Азирафель наконец поднял взгляд, убрал одну руку и потянулся к очкам Кроули – этим вратам в душу. Ему нужно было увидеть его глаза. Дождавшись кивка, он снял очки и положил их на стойку. Кроули несколько раз моргнул, и глаза цвета расплавленного золота открыто посмотрели на Азирафеля – беззащитные, ничем не прикрытые. Азирафелю показалось, что в их глубине мелькнула крошечная тень неуверенности. Он скользнул ладонью вниз, лаская челюсть Кроули, и тот прижался щекой к его руке. – Послушай, дорогой. Мое самое заветное желание – оставаться с тобой, куда бы ни привел тебя твой талант, если ты этого захочешь. Но ты должен пообещать мне: ты поставишь свое счастье на первое место. Остальное со временем уладится. Азирафель почувствовал, как Кроули вздрогнул при словах «свое счастье на первое место», и у него внутри все вскипело. Он подавил горькое желание найти и придушить того человека из прошлого Кроули, который внушил ему, что его счастье не имеет значения. Вместо этого он сосредоточился на ощущении щетины, когда Кроули наклонил голову, чтобы поцеловать его ладонь. – Ну, блядь. А я тут целую презентацию подготовил. Таблицу часовых поясов, советы по отношениям на расстоянии и даже инструкции для Face Time распечатал, – пробормотал Кроули в его ладонь, и его теплый, поддразнивающий тон разрядил обстановку. Колкая неуверенность в его глазах исчезла, сменившись мягким сиянием. Азирафель улыбнулся, его сердце наконец перестало метаться в грудной клетке, как шарик для пинбола. Обхватив подбородок Кроули пальцами, он притянул его к себе через стойку для поцелуя. Это был нежный, неспешный, мягкий поцелуй. Полный всего того, что им не нужно было произносить вслух. Полный вещей, для которых Азирафель надеялся найти слова когда-нибудь... скоро. Он найдет. Обязательно найдет.) – Господи. Если ты не скажешь ему, как сильно ты его любишь, это сделаю я. Твою мать, Аз! – Просто. Оставь. Это. Мне. Я уже подхожу к этому моменту, ясно? (Когда они отстранились друг от друга, то какое-то время сидели в тишине, прижавшись лбами. Просто дышали. Впитывали момент счастья. Наслаждались присутствием друг друга. Тихое «Пр-р-р-мяу» нарушило тишину: Люцифер легко запрыгнула на стойку, явно не впечатленная нежным моментом и отсутствием индейки в соусе в своей миске. Она требовательно тронула лапкой жестянку с кормом и уселась, одарив обоих крайне недовольным взглядом. Азирафель усмехнулся, и потянулся погладить ее. Она позволила это с видом полного безразличия. – Прости, что заставил ждать, моя королева, – протянул Кроули, подтягивая миску и наконец открывая банку. Люцифер тут же перешла в наступление, сунув пушистую голову в плошку еще до того, как Кроули закончил выкладывать еду. В итоге последовало несколько забористых ругательств, а пара шлепков подливы пролетели мимо цели. Азирафель не мог сдержать смех. – Чего ты ржешь, ангел? Ты ведешь себя точно так же, когда я готовлю блинчики. Азирафель расхохотался еще сильнее. Кроули сполоснул руки в раковине, и его костлявые, мозолистые пальцы обхватили запястье Азирафеля, увлекая его в гостиную и оставляя Люцифер наедине с ее трапезой. Мягкий свет из кухни падал на пол длинными лучами, окрашивая все в приглушенное золото; остальные лампы они зажигать не стали. Они сели на диван, и Кроули снова взял Азирафеля за руки, немного нервно сжимая их. Его волосы упали на одно плечо, скрывая половину лица. Азирафель потянулся, нежно заправил несколько прядей ему за ухо и стал ждать, пока Кроули подберет слова. – Послушай, Азирафель. Я... блядь... у меня нет четкого плана, что я буду делать после выпуска. Ну, то есть, я думал всякое. Я не собираюсь превращаться в какого-нибудь безработного бездельника. Но я не гонюсь за славой или светом софитов, я просто хочу играть. Скорее всего, попаду в какой-нибудь оркестр, буду подрабатывать на стороне, может, сольные выступления... и этот город ничем не хуже любого другого. К тому же Пеппер давит на меня, чтобы я остался ради группы. И... сука… Когда я думаю о возможности уехать туда, где не смогу видеть тебя каждый день, это... я просто... мне это не нравится. Это как если бы меня спросили, какую руку я хочу потерять – левую или правую. Кроули глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Поднял взгляд на Азирафеля. Решительный взгляд, в котором не было ни капли страха или сомнения. – Скажу честно. Когда я смотрю в... в конец этого года, там полно знаков вопроса, куча всяких «а что если», и никаких гарантий... да, Адам поможет мне подготовить материалы для прослушивания, пока я буду в Нью-Йорке на этой неделе, но я еще ничего не решил. Все еще... варится. – Кроули убрал руки и изобразил перемешивание. – Но знаешь, что там есть единственное – единственное верное и постоянное, что я вижу? Теперь настала очередь Азирафеля чувствовать себя беззащитным, когда эти золотые глаза проникли в самую его глубь, отыскали там любовь, тоску и преданность и выставили их напоказ. – Я вижу тебя. Рядом со мной. В конце всего этого. И, надеюсь, после. Кроули обхватил лицо Азирафеля ладонями, притягивая ближе. – «Если я этого захочу»... блядь, да тут и вопроса быть не может, ты, глупый ангел. И... ставить тебя на первое место – это и есть мое счастье. – Его глаза почти светились, веснушки казались маленькими звездами, а искусанные губы были так близко. Ох, как же Азирафель его любил. Он смотрел в это прекрасное лицо, пытаясь дышать, несмотря на бешено колотящееся сердце. Его никогда раньше не ставили в приоритет, и даже сейчас, перед любимым человеком, он по привычке ждал подвоха или какой-то оговорки в духе «прочтите мелкий шрифт, чтобы узнать, действительно ли вы достойны быть важным». Но ничего такого не последовало. О, что за чувство. Чувство, к которому можно привыкнуть. Воздух стал густым и горячим, как перед ударом грома. Кожу покалывало, и Азирафель подался вперед. Кроули улыбался ему. – Ты говоришь, что я тебе «больше чем дорог», ангел, – прошептал он, – а я хочу сказать, что я лю... ГРАХ! Они отпрянули друг от друга, когда из кухни донесся громкий металлический лязг (действительно, гром). Азирафель обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как черная меховая стрела пронеслась мимо и скрылась на лестнице. – Блядь, гребаная КОШКА! – прорычал Кроули, его волосы взметнулись, когда он вскочил и тоже рванул на кухню, как черная молния.) – Оо-о! Вот это да! Черт! – вскрикнула Анафема, наполовину хихикая, наполовину сочувствуя; вино в ее бокале опасно плеснуло у самого края. – Домашние животные. Умеют же они обломать весь кайф. У золотистого ретривера родителей Ньюта была привычка открывать дверь в его комнату. Не буду тебе рассказывать, сколько раз этот пес портил нам настрой, когда мы приезжали в гости. Азирафель вздохнул, крутя в руках свой бокал с вином. – В данном случае все в порядке. Нет никакой спешки произносить это вслух. Хотя приятно знать, что мы... на одной волне. Или, во всяком случае, вот-вот перевернем одну и ту же страницу. Анафема придвинулась ближе, снова положив голову ему на плечо. Она поднесла свой бокал и чокнулась с его. – Так. Когда свадьба? – Ой, замолчи, – Азирафель попытался спрятать свой румянец в бокале, пока Анафема нежно хихикала рядом с ним. О, какая мысль. И вовсе не плохая... совсем не плохая. – Я очень за тебя рада, Аз. – Знаешь... я тоже за себя рад, – ответил Азирафель, удивившись собственной честности. Он обнаружил, что действительно так считает. Ему нравилось, как это ощущение пропитывало его до самых костей. Он был... неоспоримо, беззастенчиво, непостижимо... счастлив. Он был чьим-то приоритетом. Азирафель посмотрел на Анафему. Ее глаза сияли, на лице играла широкая улыбка. Он почувствовал, как его собственная улыбка расцветает в груди еще до того, как она коснулась губ. Они молча попивали вино, наблюдая за вечеринкой вокруг: Трейси громко гадала Ньюту по руке у стола с пуншем, оба были раскрасневшимися, как будто уже прилично приложились к напиткам. Шедвелл и Агнес ввязались в какой-то яростный спор, детали которого ускользали от Азирафеля, хотя он отчетливо расслышал слова «Армия Ведьмоловов» и что-то про «Громобой ведьмоловского полковника Далримпла-Не-Ешьте-Никакой-Твари-С-Кровью-Не-Гадайте-Не-Соблюдайте-Времен». Уорлок и Эвелин болтали у сырной нарезки, а партнер Эвелин, профессор английского по имени Адам, крутился рядом, разделяя внимание между разговором и их странной компанией. Анафема зашевелилась, потянулась к тарелке с закусками на кофейном столике, а затем снова откинулась назад, отправив в рот кусочек гауды с сушеной клюквой. – Ладно. Что ты подарил мне на Йоль? – спросила она с набитым ртом. – Я думал, смысл Йоля в том, чтобы отказаться от культа подарков? – высокомерно ответил Азирафель, принимая второй кусочек сыра, который она ему протянула. – Ты кто, полиция праздников? К тому же, я хозяйка. По традиции хозяйке положен подарок. И вообще, я тебе кое-что купила. – Перегнувшись через подлокотник дивана, Анафема достала маленькую алую шелковую коробочку. Азирафель выпрямился, поставил вино на столик и принял сверток, который был не больше его ладони. Внутри оказалась изящная музыкальная шкатулка из прозрачного стекла. – Давай, заводи, – подтолкнула его Анафема. Азирафель улыбнулся, поворачивая серебряный рычажок сбоку. Он наклонился, чтобы расслышать мелодию сквозь шум вечеринки. Ему ответил «Лунный свет» Дебюсси. Ну, конечно. Он откинулся назад, подозрительно глядя на Анафему и вспоминая, как она впустила Кроули в его кабинет перед концертом, и как он выбрал именно эту пьесу, думая о Кроули. Он гадал, знает ли она об этой детали. Затем мысленно отбросил сомнения – Анафема, так похожая на свою бабушку, обладала талантом просто... знать вещи. – Стоит ли мне спрашивать, как ты выбрала эту мелодию? – спросил Азирафель на всякий случай. – Не-а! Как он и подозревал. – Она совершенно чудесная, спасибо тебе, дорогая. – Он снова улыбнулся ей, поставив шкатулку на столик рядом со своей шляпой, чтобы не забыть ее потом. – Пожалуйста. А теперь – гони свой подарок! Азирафель усмехнулся, потянулся в сторону и выудил из кармана пальто небольшой предмет. Это был браслет, сделанный из агатов, кусочков морского стекла и мелких ракушек. Он собирал их довольно долго, просто ожидая подходящего момента. – Я попросил Ангуса просверлить дырочки, – сказал он, надевая браслет на запястье Анафемы. – О-о-о... ох, Аз, он прекрасен. – Анафема повернула руку, любуясь разноцветными камнями, отшлифованным волнами стеклом и ракушками, а затем потянулась и чмокнула его в щеку. – Ты сам его сделал? Это... это так... мне очень нравится. Спасибо. – Всегда пожалуйста, – ответил Азирафель, немного смутившись от похвалы. Когда он снова взглянул на нее, подруга опять смотрела на него тем самым пытливым ведьминским взглядом из серии «рассказывай-мне-все». – Тааак... а что ты подарил ему? Азирафель чуть не спросил, кого она имеет в виду... чисто из вредности. Вместо этого он поудобнее устроился на диване и прихлебнул вино. – Ну, есть еще одна маленькая часть этой истории. – Выкладывай. (– Прости за это, ангел, – сказал Кроули, высунув голову из-за стены, отделяющей кухню от гостиной; он вытирал следы кошачьего языка и капли подливы со стойки. – Сейчас закончу тут, прихвачу кое-что, и можем валить. Куда-нибудь, где тихо и спокойно! – крикнул он в сторону второго этажа, где наверняка пряталась пушистая преступница, уже забывшая о своей вине. – Не нужно извиняться, дорогой мой. Не торопись. – Поднявшись с дивана, Азирафель снял пальто и подошел к старому антикварному пианино. Опустившись на банкетку и подняв крышку, он положил пальцы на клавиши, не имея в виду никакой конкретной песни, и начал просто перебирать ноты. Инструмент звучал так, словно его не настраивали десятилетиями – струны были изношенными и дребезжащими. Это напомнило ему старое немое кино. Он проиграл легкую джазовую импровизацию, его пальцы нежно ласкали клавиши. Вскоре сзади послышался приглушенный стук каблуков. Азирафель полуобернулся и увидел Кроули, который прислонился к стене, наблюдая за ним. Его черный силуэт тонул в золотистом свете из кухни. Азирафель улыбнулся в ответ, пододвинулся вправо по скамье и кивнул Кроули, приглашая присоединиться. – У меня есть для тебя подарок, – тихо сказал Азирафель, когда Кроули скользнул на скамью рядом с ним (он уже вполне привык к этому). – Я собирался подождать, пока мы вернемся ко мне, но... могу отдать сейчас. – Его пальцы замерли на клавишах, он с нежностью посмотрел на Кроули. – Нгк... не обязательно было… это… эм, да... – пробормотал Кроули из-за занавеса своих рыжих волос, и Азирафель усмехнулся. Расправив плечи, Азирафель глубоко вдохнул и снова положил руки на инструмент. Стук его сердца задавал темп, бабочки в животе выстукивали синкопированный ритм. Любовь текла через его руки прямо в клавиши, когда он начал играть песню. Песню Кроули. Мягкие вступительные аккорды в миноре сменились нежными переборами арпеджио. Мелодия то нагнетала диссонанс, то разрешалась в консонанс – настоящая игра контрастов, так похожая на мужчину рядом с ним. Кроули был силой, подобной приливу, – с ним приходилось считаться; волной, что медленно, неумолимо обтачивает камень. И в то же время он был, как скала: закаленный жизнью, не всегда к нему милосердной, но оттого лишь крепче – устойчивый и непоколебимый. Азирафель почувствовал, как рыжая голова опустилась ему на плечо, почувствовал прикосновение губ сквозь ткань рубашки. Он улыбнулся, его пальцы плели песню, наполненную звездным светом, дождем, ночными звуками и свечами. В его голове кружились образы: рыжие кудри, янтарные глаза, бледная кожа и мягкие губы. Он чувствовал запахи специй, дыма, виски и кожи. Образы, эмоции и воспоминания об аромате сплавились воедино, превратившись в ноты, причудливо разлетающиеся из этого старого пианино – и в этом тоже было свое очарование. Азирафель всегда считал и себя кем-то вроде скалы – обточенным годами, но сильным и решительным, даже немного упрямым. Наверное, в этом и был смысл: они вместе переживают все бури, стоя плечом к плечу. Последний ломаный аккорд растаял в тишине комнаты (старая педаль шаталась, и Азирафель заподозрил, что пара демпферов сломана). Рядом раздался вздох, руки Кроули обвились вокруг его талии, прижимая к себе. – Ты в порядке, дорогой? – мягко спросил Азирафель. – Нет... блядь, нет, я ни хуя не в порядке, ты, великий романтичный пиздец... За этим последовал поток невнятных слов, словно пропущенных через блендер, пока Кроули утыкался лицом в плечо Азирафеля. – Ты просто приходишь сюда... такой красивый, в этом мягком свете, совершенно идеальный, и даришь мне гребаную песню... сам же ее написал, да? – Да. – Господи... Иисусе, ангел... а потом ты спрашиваешь меня, в порядке ли я, хотя я в шаге от того, чтобы расплавиться в лужу прямо сейчас. Я не могу... твою мать... со мной никогда такого... это слишком... Снова звуки блендера. – Мне стоит сказать «пожалуйста»? – осторожно спросил Азирафель. Он знал, как Кроули реагирует на комплименты. Видимо, на подарки это тоже распространялось. – Боже, ну и... я не могу... знаешь что, иди сюда, – заныл Кроули, наконец подняв голову, откинув волосы и развернувшись на скамье так, чтобы сидеть верхом. – Мне нужно тебя поцеловать, еще вчера. Иди сюда, ты, невозможный... Одним текучим движением Кроули обхватил бедра Азирафеля своими длинными ногами в черных джинсах, взял его лицо в ладони и поцеловал.) – О-о-о боже-е-е... это... пик романтики. Я бы зачиталась такой книгой. Или засмотрела бы до дыр такой фильм. – Анафема зажмурилась, допивая вино. – Я даже немного завидую. И... я хочу послушать эту песню. Азирафель рассмеялся, подтолкнув ее плечом. – Меня до сих пор поражает... как я заслужил... – Даже не смей это произносить! – отрезала Анафема, ущипнув его за руку. – Вопрос никогда не стоял в том, заслуживаешь ты этого или нет, Азирафель. Это всегда был вопрос времени. Судьба работает странными путями... к тому же Венера в Рыбах. Но ты абсолютно заслуживаешь всего этого счастья и даже больше. – Как скажешь, дорогая, – кротко ответил Азирафель. Он привыкнет к этому... к тому, что он заслуживает (он чей-то приоритет... приоритет Кроули) столько счастья. Когда-нибудь. (– У меня, эм... тоже кое-что есть для тебя, ангел, – хрипло сказал Кроули после того, как они оторвались друг от друга. – Жди здесь. Азирафель кивнул; его голова, сердце и все тело пели от переполнявших его чувств. Его даже немного потряхивало. Кроули встал, задел коленом скамью, чуть не упал назад с ругательством, но выправился и умчался наверх. Азирафель не мог сдержать улыбки, глядя ему вслед. Он вздрогнул, почувствовав, как в локоть ткнулась мягкая голова, и увидел рядом Люцифер. – Снова здравствуй, леди. Да, ты выглядишь потрясающе этим вечером. Это черное платье тебе очень идет, – проворковал Азирафель, почесывая ее за ушками. – И уж поверь, она об этом знает, – сказал Кроули, снова появившись в комнате. Он подошел, неся в руках прямоугольный сверток. – Так, хватит подпитывать ее эго. А ну брысь отсюда, хулиганка. – Он шуганул Люцифер, которая спрыгнула с протестующим «мряу». Снова усевшись рядом с Азирафелем, Кроули протянул ему сверток, а затем застенчиво съежился. – Это, конечно, не рукописная песня о любви, но... я знаю парня, который знает парня, который знает парня, занимающегося подобными вещами. Подумал, тебе понравится. Улыбка Азирафеля стала еще шире. Подарок был довольно увесистым. Он сорвал зеленую оберточную бумагу, под которой оказался пакет, перевязанный лентой. Он взглянул на Кроули – тот сидел, скрестив руки на свитере и закусив нижнюю губу. В золотых глазах горело ожидание. – Ну же, открывай, ангел. Разорвав пакет, Азирафель вытащил то, что на первый взгляд казалось двухтомником. Но затем у него перехватило дыхание, глаза расширились, когда он разглядел узкий шрифт на выцветшей обложке. Сердце пропустило удар, дрожащие пальцы пробежались по защитной пленке. Preludes Et Fugues Pour le Forte-Piano J. Seb. Bach Из-под прозрачной оболочки на него смотрел «Хорошо темперированный клавир». Первое издание, в двух частях. Это наверняка стоило баснословных денег! – Ох... ох, Кроули, это... о, дорогой мой, это же целое состояние, я не могу... – А ну-ка замолчи. Я не хочу, чтобы ты об этом переживал, ангел. У меня там завалялось небольшое наследство. Это не проблема. Я сам хотел. Ты этого заслуживаешь. Азирафель с благоговением обводил пальцами потертые углы томов. Он почти физически чувствовал историю, исходящую от них, столетия пианистов прошлого. У него дома было много старых партитур и концертов, но ничего подобного этому. Это был самый чудесный подарок из всех, что он получал. – Это... – он проглотил комок в горле, моргая от подступивших слез, – это абсолютно прекрасно, дорогой. Мне очень нравится, спасибо. – Хнг-х, ну, эм... пожалуйста. – Лицо Кроули немного сморщилось, щеки очаровательно потемнели в тусклом свете. – Ты заслуживаешь этого и многого другого, ангел. Самых лучших вещей. И мне нравится тебя баловать. – Кроули наклонился и коснулся его губ поцелуем.) – Видишь? Что я говорила? Ты заслуживаешь самого лучшего! – ликовала Анафема. – Тш-ш! – шикнул Азирафель. (– Все еще не верю, что ты написал мне гребаную песню. – Кроули снова его поцеловал. – Понимаю, это немного клише, – ответил Азирафель, чувствуя, как горят щеки. – Это мое клише. Чур, не забирать обратно. – Поцелуи посыпались на нос, подбородок и щеки Азирафеля. – Эм, спасибо, кстати... мне нужно было сначала выплеснуть это эмоциональное буйство, но... спасибо. За лучший подарок, который мне когда-либо дарили. – Кроули прижался к нему так плотно, как только мог, и положил голову на плечо Азирафеля. – Всегда пожалуйста, драгоценный мой. – Азирафель запустил пальцы в его шикарные шафрановые волосы. – Ты мог бы, эм... ну, зссфшн... блядь. Запишешь ее для меня перед моим отъездом? – выпалил Кроули, втянув голову в плечи. – Конечно, мой милый. Если покажешь мне, как это делается. – Азирафель поцеловал макушку Кроули. – Пф-ф... договорились, ангел. А теперь... как насчет того, чтобы свалить отсюда? У меня предчувствие, что твое мыло с лимонной вербеной – как раз то, что нужно, чтобы смыть с себя эту церковь. А после... – Кроули отстранился, чтобы одарить Азирафеля хитрым взглядом. – Как насчет того, чтобы я закончил тебя баловать уже под твоим одеялом?) – Эту часть мне слушать не обязательно, – быстро вставила Анафема, делая большой глоток вина. – Именно, потому что я и не собирался ее рассказывать, – целомудренно ответил Азирафель, изящно прихлебывая из своего бокала. Минута молчания повисла между ними, а затем он почувствовал, как Анафема медленно повернула голову. Ее пытливые карие глаза уставились на него снизу вверх. – А он... ну, ты понимаешь… хорош? – О небеса, да. Они оба зашлись в хихиканье. – Ладно, – сказала Анафема через минуту, выпрямляясь. – Пойду уделю внимание мужу. В основном потому, что он выпил уже несколько бокалов и теперь размахивает зажигалкой, пытаясь снова зажечь свечи, и стоит он слишком близко к пуншу. А пунш я сделала крепким.– Она сопроводила свои слова сжатым кулаком. Азирафель многозначительно пошевелил бровями. Он винил исключительно Кроули в том, в какую сточную канаву скатились его мысли. Анафема закатила глаза. – Фу, перестань думать о крепких вещах! – И не подумаю. – Ты худший. Лучший из худших. Люблю тебя. – Она лукаво ухмыльнулась ему поверх очков. – Я тебя тоже, дорогая. Анафема снова чмокнула его в щеку, поднялась, быстро отряхнула юбку и умчалась на кухню. Азирафель смотрел ей вслед; она прижалась к Ньютону и под этим предлогом вырвала у него зажигалку. Он усмехнулся про себя – его сердце переполняло счастье, подпитываемое хорошим вином, добрыми друзьями и тем хаотичным вихрем, который зовется любовью. Он скучал по Кроули. И где-то на другом конце страны у Кроули наверняка горели уши, потому что секунду спустя карман Азирафеля завибрировал. Достав телефон, он открыл новое сообщение. Кроули: Хай, ангел. Как туса? Ангел: Чудесно. Я выпил довольно много пунша. Кроули: Тебе будет интересно узнать, что адам только что спрсил меня, что за птица этот «пунш» Ангел: О боже! 😂 Кроули: Ты правильно использовал смайлик! Ангел: Я может и в паре секунд от того, чтобы вернуться к переписке почтовыми голубями, но я не совсем тупой. Кроули: Люцифер бы заценила голубиную почту, 😂. Ангел: Несомненно. Чем занимаешься? Хулиганишь? Кроули: Не, мы с Адамом в пабе трепались, но уже идем домой. Я вымотан. Слишком стар для этого дерьма.Скучаю по тебе. Ангел: Я тоже по тебе скучаю, дорогой. Очень сильно. Кроули: Думал буду чувствовать себя иначе... вернувшись сюда. После того, как прожил здесь столько лет, но... как только сошел с самолета, захотел сразу же зайти обратно. Вернуться домой. Здесь душно, слишком много всего, но мало места. Или слишком много, хрен знает. Короче, звини за нытье. Алкоголь. Ангел: Все в порядке, мой дорогой. Я понимаю. Говорю как тот, кто смотрел, как ты уезжаешь, и сразу же захотел, чтобы ты снова оказался в моих объятиях. Кроули: Мрррмфф. Блядь. Ангел: Именно так. Кроули: Только четвертый день. Ангел: Не напоминай. Кроули: Ты же фокусник, придумай как наколдовать себя здесь. Ангел: Мы должны быть терпеливыми, дорогой. Ты вернешься прежде, чем мы успеем оглянуться. И тогда ты еще долго не будешь путешествовать дальше четырех стен моей спальни. Кроули: Вот это угроза, на которую я согласен.Спереди, сзади, сверху или снизу. Любое твое желание, ангел. Ангел: Меня зовут меняться подарками, милый. Можно я позвоню тебе завтра? В это же время? Кроули: Уже жду. Ангел: Чудесно. Спокойной ночи, Кроули. Кроули: Спокойной ночи, ангел. ♫♬♪ Часы показывали половину одиннадцатого. Кроули должен был прийти с минуты на минуту. Все было готово и даже выглядело вполне съедобно, но Азирафель все равно суетился, пробуя то одно, то другое и перепроверяя все по третьему кругу. Прошел как минимум год с тех пор, как он готовил полноценный обед (ему особо не для кого было готовить), а сегодняшний вечер был особенным. Технически Кроули вернулся из Нью-Йорка еще днем, но сегодня был канун Нового года, а «Кое-кто из Этих» всегда играли в пабе. Каким бы соблазнительным ни было предложение Кроули зайти пораньше, по телефону он казался совершенно вымотанным; голос срывался от недосыпа, и он мямлил больше обычного, бедняга. После того как Азирафель настоял, чтобы тот шел домой и поспал (тебе понадобятся силы, когда мы увидимся позже, дорогой), и пообещал, что его будет ждать ужин, Кроули неохотно согласился и практически захрапел прямо в трубку. Азирафель подумывал сходить в паб послушать группу, но в итоге отговорил себя. Это казалось... рискованным после того раза. Не то чтобы он не доверял Кроули или думал, что подобная сцена может повториться. Вероятность того, что Сандальфон там окажется, была крайне мала, но... он так и не смог до конца избавиться от чувства липкой грязи, которое тогда осело на его коже. Так что он быстро помешал суп-пюре из мускатной тыквы с карри, томящийся на плите, еще раз взбил жасминовый рис с кокосом, перевернул запеченный нут, пастернак и цветную капусту в блюде, чтобы равномерно распределить кориандр, и добавил льда в ведерко с шампанским. Было позже, чем он привык ужинать, поэтому он решил сделать меню полегче, к тому же он знал, как Кроули любит карри. Из проигрывателя лился мягкий голос Гленна Миллера, Азирафель зажег несколько свечей. За окном в сумерках уже свистели фейерверки, рассыпаясь белыми, зелеными, красными и фиолетовыми искрами (с этим видом из окна он действительно вытянул счастливый билет) – фанфары в честь наступающего года. Азирафель напевал себе под нос, отправив в рот кусочек питы с чесночным хумусом и запив ее глотком Pinot Noir, когда в дверь негромко постучали. «Здравствуй, мой милый» – уже было на кончике языка, когда он открыл дверь... ...но на пороге стояла его домовладелица. – Добрый вечер, Азирафель. – Агнес тепло улыбнулась ему, поправляя на плечах бордовую шаль с длинными кистями. – Агнес, – выдавил Азирафель через секунду, натягивая улыбку и пытаясь вспомнить о манерах. – Добрый вечер, эм... чем могу помочь? – Прошу прощения за поздний час, деточка, но я пришла отдать тебе это, пока снова не забыла. Хотела вручить на вечеринке, но после четвертой кружки пунша все как-то вылетело из головы. – Прекрасно тебя понимаю, – усмехнулся Азирафель. Его взгляд скользнул к маленькому белоснежному конверту в ее руках. Улыбка Агнессы стала какой-то мистической и всезнающей – так бывало всегда, когда она собиралась сообщить какую-то весомую, пророческую или судьбоносную новость. Это одновременно разжигало любопытство Азирафеля и наполняло его знакомым чувством тревоги, которое обычно сопровождало ее откровения. Он немного помедлил. Конверт выглядел как простая, вполне приличная праздничная открытка. Любой, кто не знал Агнес, так бы и подумал. Но за все время их знакомства Агнес Наттер ни разу не дарила Азирафелю «простую» открытку. Видимо, его чувства отразились на лице, потому что Агнес слегка встряхнула конвертом, насмешливо вскинув бровь, словно читала его мысли. Скорее всего, так и было. – Ну же, это не бомба в письме, дорогой. Просто добрые пожелания перед вступлением в новый год. Проглотив опасения, Азирафель взял конверт, стараясь не выглядеть слишком уж взволнованным, что получалось у него не очень. Он знал, что Агнес не подстроит ничего дурного, но все равно чувствовал себя немного неуютно. – Открой это в присутствии своего кавалера. Это... своего рода подарок... для вас обоих. – О, это очень любезно с твоей стороны. Спасибо, – вежливо ответил Азирафель, по крайней мере, стараясь говорить увереннее, чем он себя чувствовал. – Ну, не буду тебя задерживать, вечер сегодня особенный, судя по всему. – Агнесса заглянула ему через плечо в комнату и многозначительно подмигнула. – Да, пожалуй. Кроули должен быть с минуты на минуту. Улыбка домовладелицы стала капельку самодовольной, словно она точно знала, на каком расстоянии сейчас находится Кроули. И какого цвета на нем рубашка. Ох, Агнес. Она хотела как лучше. И Азирафель не забыл, что именно пророчество, которое она дала ему в первый день учебного года, помогло им с Кроули сойтись. В самом прямом смысле. – Счастливого Нового года тебе, Азирафель. Этот год будет незабываемым. Сделав глубокий, успокаивающий вдох, он снова искренне улыбнулся ей. – И тебе счастливого Нового года. Азирафель закрыл дверь и повертел конверт в руках. Посмотрел на просвет. Никаких тайных знаков, только темный прямоугольный силуэт открытки внутри. На одно безумное мгновение он задумался, не вскрыть ли его в одиночку, чтобы утолить любопытство, а потом заклеить обратно. Нет. Нельзя. Это было бы неправильно. Подойдя к столу, он положил неприметный конверт рядом со своими нотами – откроют позже вместе с Кроули. Он может подождать. Выкинув загадочную открытку из головы, Азирафель вернулся на кухню, чтобы подлить вина в бокал, и в этот момент раздался знакомый ритмичный стук в дверь. А вот это уже точно... – Кроули! – просиял Азирафель, увидев любимое лицо. – Привет, ангел. С наступающим. – Кроули вошел внутрь, чмокнул Азирафеля в щеку и поставил скрипку на пол у двери. – И тебя с наступающим, дорогой. Я знаю, что уже поздно, но решил, что ты будешь голоден, и... может, это чересчур, но я подумал, что стоит задобрить тебя домашним ужином «от шеф-повара Фелла», пока этот год не закончился. Сделать проводы запоминающимися. – Азирафель указал на кухню, откуда соблазнительно тянуло ароматами карри и специй. – Ты? Готовишь? Это точно будет незабываемо, ангел. Научился пользоваться чем-то, кроме открывашки? Азирафель ответил на поддразнивающий взгляд Кроули картинным вздохом и закатыванием глаз. – Ты невыносим. – Он скрестил руки на груди и надул губы для пущего эффекта, пока Кроули смеялся. – Я передумал. Ты не получишь ни кусочка. Все съем сам. – И я должен на это повестись? – отозвался Кроули, проведя языком по нижней губе и прикусив ее. Это ужасно отвлекало. – Иди сюда, ангел... – Потянувшись, Кроули перехватил запястья Азирафеля, притянул его к себе, крепко обнял и замурлыкал, утыкаясь в изгиб шеи Азирафеля. Его щетина кололась, и Азирафель не смог сдержать хихиканье. – Пусти, чудовище! – выдохнул он, пытаясь вырваться. Кроули усмехнулся, обхватил талию Азирафеля ногой и крепко сжал. – Ну уж нет, ты сам решил встречаться с парнем, который наполовину удав. Частые и долгие объятия всем телом входят в комплект. – Судя по тому, сколько раз по утрам я обнаруживал тебя обернутым вокруг меня в два слоя, я об этом уже догадался. Очаровательный ты мой кошмар! Кроули прижался губами к коже на его шее, прокладывая путь вдоль челюсти, пока их рты не встретились. Руки Азирафеля поднялись, обхватывая лицо Кроули, чтобы поцеловать его глубже. – Очаровательно – это то, что ты приготовил все это для меня. Так мило и романтично до чертиков, – прошептал Кроули, когда они прервались, чтобы глотнуть воздуха. – Готовишь для меня, как будто мы... – Что там «мы», потерялось, когда он снова поцеловал Азирафеля так, словно действительно умирал от голода. – Не привык я к такому пятизвездочному обслуживанию. Прям хочется – хнг-х – сделать из тебя закуску прямо на этой столешнице. – Слова были произнесены прямо в кожу под ухом Азирафеля, после чего последовал быстрый укус за мочку, от которого по позвоночнику рассыпались фейерверки совсем иного рода. – Ох, Кроули... я так скучал по тебе, дорогой. – И я скучал, Азирафель. Очень сильно. Они еще несколько минут топтались в гостиной, слегка покачиваясь под Гленна Миллера, пока их блуждающие руки и губы заново знакомились друг с другом. Свист ракет, треск огней и грохот залпов за окном сопровождались сполохами света, которые танцевали на стенах вместе с отблесками свечей, и Азирафель подумал, что романтичнее уже просто некуда. Они прервались, когда у Кроули заурчало в животе, и пошли на кухню. Азирафель разлил остатки Pinot Noir, и они развернули маленький обеденный стол к окну, чтобы смотреть на фейерверки. Настала очередь Кроули издавать довольные звуки, когда он попробовал суп. Азирафель принял это как высшую похвалу от человека, который ест как птичка и обладает весьма специфическим вкусом. А Кроули даже попросил добавки! Пока они ели, Кроули рассказывал о самых ярких моментах поездки, а Азирафель делился новостями, которые еще не успел пересказать по телефону. За четверть часа до полуночи они почти «уговорили» первую бутылку шампанского, устроившись на диване в сонном, приятно пьяном мареве – с каждой минутой все яснее понимая, что для таких посиделок они, вообще-то, «слишком стары». Сосредоточиться на фильме у Азирафеля больше не получалось. Кроули этому решительно мешал – своей рукой, той самой, что уже разобралась с парой пуговиц на его рубашке. Она скользила по обнаженной груди, опускалась к бедру и снова поднималась по ноге, лениво и уверенно. Губы Кроули время от времени нежно касались уха, шеи… И это было удивительно по-домашнему. Именно так. Это было все, чего Азирафель хотел – сейчас и навсегда. Без двух минут двенадцать Кроули встряхнул их обоих, широко улыбаясь, пока хаос на улице достигал пика. Захватив плед и шампанское, они вышли на маленький балкон Азирафеля, бросив вызов холоду ради финального отсчета. Азирафель накинул плед им на плечи, пока Кроули сдирал фольгу и расшатывал пробку. Десять, девять... Взглянув на Кроули, Азирафель встретил его ответный взгляд. В темноте золотистый цвет глаз угадывался лишь всполохами – они ловили и отражали свет за окнами. Медные волосы Кроули были растрепаны, как всегда, когда он расслаблялся, и именно таким он нравился Азирафелю больше всего. Кроуои был так красив... И Азирафель его любил. Восемь, семь... Они были здесь, на балконе Азирафеля, в эту ночь – важную ночь, способную стать первой ночью их новой жизни. Все ощущалось как продолжение того, что они строили шаг за шагом, сжатое до этого мгновения; и одновременно – как начало чего-то нового, от чего кружилась голова. Возможно, это клише, но клише ведь не возникают на пустом месте? Азирафель видел десятки новогодних первых поцелуев, признаний и предложений – в кино, встречал на страницах книг. Каждый раз они оставляли в нем ту же щемящую тоску и тот же страх, что с ним такого никогда не случится. Но не теперь. Теперь у него была собственная история, и он больше не стоял в стороне. И казалось правильным наконец произнести это вслух, когда все его существо вибрировало от переполнявшего чувства. Он был влюблен – в этого острого на язык мужчину с золотым сердцем, в эту прекрасную, страстную душу, что издевается над его комнатными растениями и играет на своем инструменте, как сам Паганини. Он никогда в жизни ни в чем не был так уверен. Шесть, пять... – Кроули... дорогой мой... – начал Азирафель, его сердце грохотало в груди громче залпов фейерверков, а в горле встал комок. Тонкие пальцы Кроули продолжали возиться с пробкой, но глаза были прикованы к Азирафелю – во взгляде читались ожидание, восторг, надежда и… чуть-чуть страха. Отражение всего того, что чувствовал сам Азирафель. Он набрался храбрости. Четыре, три... – Мой дорогой, я давно хотел... точнее, очень хотел сказать тебе... – Его рука поднялась, лаская линию челюсти Кроули. Он положит свое сердце к ногам Кроули. – До меня дошло – точнее, это занимало почти все мои мысли уже довольно долгое время – что я окончательно, неоспоримо и глубоко в тебя влюблен. – Он сделал прерывистый вдох, пальцы скользнули по щетине и запутались в диких кудрях любимого человека. Руки Кроули на бутылке замерли, глаза увлажнились, когда он позволил притянуть себя ближе. – Я люблю тебя, Кроули. – Ты... фммлвхфнгк... ангел, я... Именно в этот момент пробка решила преждевременно вырваться из бутылки с оглушительным ПУМ! Едва не задев ухо Азирафеля, она пролетела над балконом и скрылась за деревом. Они оба отпрянули, смеясь, когда пена шампанского брызнула во все стороны, и больше всего досталось футболке Кроули. – Ах, блядь! – выругался Кроули, пока шампанское продолжало литься ему на пальцы. – В смысле, не про это... потому что я, конечно, тоже... просто, дерьмо! Прости, я… сука... погоди... Он комично заплясал на месте, пытаясь вытереть самое худшее о пижамные штаны и стараясь не наступить в растущую лужу. Он бросал на Азирафеля нежные взгляды и одновременно яростно зыркал на виновную бутылку, словно раздумывал, не отправить ли ее вслед за пробкой. Все еще улыбаясь как дурак, Азирафель пришел на помощь, отобрал шампанское и поставил его на столик. Два, один... Раздались крики, свист и звуки далекой музыки – многочисленные городские пиротехники-самоучки выпустили последний залп. – Блядь, ангел, иди сюда... иди сюда, иди сюда... И вот Азирафель оказался в кольце длинных рук Кроули – липкий, мокрый от шампанского, и ни одному из них не было до этого ни малейшего дела. Что ж, может, этот момент и не совсем соответствовал голливудским канонам, но Азирафель подумал, что так даже лучше. Идеально в своем несовершенстве. Прямо как они сами. – Я тоже тебя люблю. – Эти слова впитались в кожу Азирафеля, в его душу, осели вокруг сердца, и это было похоже на возвращение домой. – Я люблю тебя, Азирафель. Блядь, так сильно. Просто до чертиков. Я уже и не помню, каково это – не любить тебя. Как можно быть настолько счастливым и просто не взорваться? – Значит, нас таких двое, – прошептал Азирафель в щеку Кроули. Кроули коротко хохотнул и отстранился, только чтобы снова приложиться к горлышку. Сделав глоток, он тут же вцепился в воротник Азирафеля, притягивая его к себе и вливая вино через поцелуй. Напиток – терпкий, липкий и сладкий – обжигал холодом и стекал по подбородкам. Пузырьки кололи язык не хуже статического электричества, но Азирафелю было не до них. Он чувствовал только Кроули: настоящего, до невозможного живого и жадного. В голове все окончательно спуталось. Азирафеля накрыло странным, почти невесомым восторгом – так бывает, когда слишком быстро поднимаешься на высоту, и в груди не остается ничего, кроме чистого адреналина. Они то и дело прерывались, чтобы отдышаться и глупо похихикать, передавая бутылку друг другу, а потом снова сталкивались губами. Голова у Азирафеля кружилась, и не от алкоголя, а от того, как отчаянно и правильно сплетались их языки. Мир вокруг перестал иметь значение; остались только пар от дыхания в холодном воздухе и тихие, хриплые признания между поцелуями. Азирафеля била дрожь, и дело было вовсе не в погоде. А вот Кроули, как ангел внезапно осознал, нащупав под рукой его футболку, был насквозь пропитан ледяным шампанским. – Давай зайдем внутрь, пока ты не простудился, милый. – Мррфнгх, это значит, что придется перестать тебя целовать. Бу-у. Хссс. – Я компенсирую тебе это в душе. – Азирафель повернулся, чтобы открыть дверь на балкон. Он буквально кожей чувствовал ухмылку Кроули за спиной. – Договорились. – Ангел? – позвал Кроули, когда они шагнули в уютное тепло гостиной, закрывая дверь в это холодное январское утро (утро, ох, боже ты мой). – Да, дорогой? – Я люблю тебя. Азирафель улыбнулся, оборачиваясь; его сердце переполняла нежность. – И я тебя люблю. ♫♬♪ На другой стороне улицы, прямо напротив «Чулана старой ведьмы», мужчина наблюдал за происходящим из старого Бьюика Лесабр. Когда Энтони Кроули вышел из паба «Змей и Святой» в половине одиннадцатого, мужчина импульсивно решил проследовать за ним. Этот лощеный мерзавец Кроули давно вызывал у него подозрения, и было странно, что он смылся из паба еще до полуночи, проигнорировав традицию шумно чокаться со всеми подряд и искать, с кем бы обменяться поцелуем. Благодаря тому, что большинство горожан как раз соблюдали эту традицию, было проще простого следовать за этой нелепой древней Bentley через весь город, пока она не нырнула в переулок. Повинуясь интуиции, водитель невзрачного Бьюика припарковался напротив здания, адрес которого он невзначай выудил из личного дела одного сотрудника. Он ждал и наблюдал. Видел, как Кроули вышел из-за угла, со скрипкой за спиной и небольшим свертком, подозрительно напоминающим бутылку вина. Видел, как тот отпер дверь магазина, который, судя по вывеске, был закрыт уже несколько часов. Это, в сочетании с фактом, что Энтони Кроули здесь не жил, показалось человеку, шпионящему через стекло машины, странным. Крайне странным, если честно. Даже подозрительно... неподобающим. И, зная то, что знал человек, вытиравший платком свою сальную лысину, это было еще и чертовски удобно. Потому что Сандальфон знал, кто на самом деле здесь живет. – Энтони Кроули, с кем же ты там милуешься в полночь? – пробормотал Сандальфон с ехидной ухмылкой. У него не было доказательств, нет. Пока нет. Но он видел, как они смотрят друг на друга, как разговаривают, как ведут себя рядом. Аж зубы сводит от этой приторности, подумал он, ковыряя золотой резец. Но что важнее – он видел, как его коллега замер на месте, словно загнанный заяц, на прошлой неделе. Там явно что-то происходит, он был в этом уверен. – Плохие мальчики, – прошептал Сандальфон с хищным блеском в глазах, бросив последний долгий взгляд на здание цвета индиго. – Это лишь вопрос времени. Он повернул ключ в замке зажигания. После нескольких натужных вдохов двигатель наконец недовольно заворчал, и Бьюик укатил в ночную темноту.