Сыграй мне музыку своего сердца

Срань господня, блядь. Как, уже наступил февраль?! Кроули был уверен, что только вчера он проверял календарь на телефоне и едва перевалило за начало января. Ну точно, еще вчера был январь, и Кроули стоял на балконе Азирафеля – дрожащий, промокший от шампанского, а за спиной разрывались новогодние фейерверки. Крепкие руки прижимали его к себе, будто не собирались отпускать, а три слова – те самые, которые Кроули привык высмеивать в дешевых любовных романах – теперь звучали между поцелуями. Этот момент прокручивался у него в голове снова и снова. (Ангел любит его. Кроули до сих пор ловил себя на том, что глупо улыбается каждый раз, когда вспоминает об этом.) Это не сон, не галлюцинация, это реальность. Кроули уже несколько месяцев сходил с ума по этому мужчине… сколько именно? Они оба давно ходили вокруг да около. Он и сам почти решился – пока это не вовремя влезшее, все испортившее пушистое исчадие ада не выбило его из колеи и не заставило струсить. Но теперь они наконец прошли поле «Старт» – как в «Монополии», с обязательными гребаными двумястами баксами за начало игры, – и он мог говорить это когда угодно и сколько угодно раз. Вслух. И вообще. Кроули давно сбился со счёта, сколько раз он выдохнул эти слова в кожу Азирафеля той ночью, пока они двигались в одном ритме в предрассветной темноте. Сколько раз с тех пор? Месяц всего прошёл, а он всё равно каждую минуту готов повторять это вслух. Иногда мысль просто приходит днём, и он молча проговаривает её про себя — потому что, блядь, можно. Потому что Азирафель любит его в ответ. И от этой простой правды до сих пор мозг слегка плывёт. Как, блядь, ему так подфартило? И вот он, все еще живой и почти в здравом уме, движется навстречу весне. Февраль – месяц, посвященный любви; месяц, который Кроули раньше мечтал просто проспать целиком. Потому что День святого Валентина – это просто очередная херня, навязанная материализмом как символ твоей ценности для кого-то, и да, Кроули никогда не велся на это дерьмо. Поэтому, когда владелица ресторана, куда он планировал сводить Азирафеля, радостно сообщила ему, что на Валентинов день кто-то отменил бронь и не хочет ли он занять место, он собирался ответить: «Спасибо, нет». Пока она не начала перечислять праздничное меню: устрицы Рокфеллера, дикий тихоокеанский лосось в мисо и ягодный коблер с мороженым. И он сдался. Ради Азирафеля. Очевидно же. Было бы неправильно лишать его возможности прийти в восторг от такого набора блюд. Или лишать себя возможности полюбоваться тем, как его ангел приходит в восторг. Просто здравый смысл, ничего более. Ну и что с того, что любимые шоколадные конфеты Азирафеля из кондитерской «Сахарный кайф» весь месяц продавались только в виде сердечек в огромных блестящих красных коробках-сердцах? Кроули тут ни при чем. Что с того, если он решил по пути заскочить в оранжерею Мэри и прихватить дюжину роз в дополнение к конфетам? Чисто из-за предчувствия весны (того самого зуда в костях, который намекал Кроули, что погода меняется и пора зеленеть). К тому же, цветы будут красиво смотреться на пианино Азирафеля. И вообще, отстаньте, это даже не красные розы, он не настолько ходячее клише (на самом деле – настолько). И если Пеппер заметила его в тот момент, когда он выходил, нагруженный коробкой шоколада и розами цвета взбитых сливок с розовой каймой, с жалкой, идиотской улыбкой на лице – ну и ладно. Без проблем. Он крутой. Ни хрена он не крутой. Он влюблен. Он больше никогда не будет крутым. Пеппер ничего не сказала, но ее ехидная ухмылка говорила сама за себя. – Ни слова, – прорычал Кроули, пока она хлопала ресницами. – Оооууу!!!! – запищала она, издав такой ультразвук, который, по мнению Кроули, должны были слышать только собаки. Он показал ей средний палец свободной рукой и пошел дальше, пока она продолжала что-то восклицать ему в спину. Оставалась неделя до Дня святого Валентина, и у Кроули было столько выступлений, к которым нужно было готовиться, что казалось, будто он играет без остановки. Репертуар крутился в голове на повторе, мешая спать, так что по ночам он смотрел старые серии «Как я встретил вашу маму» на телефоне, просто чтобы заставить свой мозг наконец заткнуться. Мозоли на пальцах начали жутко шелушиться, а суставы напоминали о возрасте, сводя пальцы судорогой чаще обычного. Левая рука начала застывать в форме перманентной клешни, до такой степени, что Кроули даже позволил Пеппер затащить себя на маникюр. По крайней мере, грубая пилка не давала ему нервно обдирать кожу на кончиках пальцев. Но гораздо лучше маникюра были массажи рук, которые Азирафель делал каждый вечер, когда они были вместе. Кроули был абсолютно согласен на это, особенно когда массаж рук переходил в массаж предплечий, затем груди, что неизбежно заканчивалось тем, что Кроули содрогался, задыхаясь и издавая стоны, пока эти опытные руки прокладывали себе путь вниз, между его ног. В этот ветреный пятничный день Кроули стоял с Азирафелем у Центра Беркли. Дождь еще не начался, но со стороны океана надвигалась стена стальных серых туч, выглядевшая весьма угрожающе. Желание прижаться поближе, чтобы согреться, было сильным, но он сдержался, сделав еще глоток кофе. (Кроули выпил сегодня слишком много кофе, и чувствовал, что руки начинают немного подрагивать. Ну, это лучше, чем судороги). Через десять минут у него была генеральная репетиция квартетного концерта, а Азирафелю предстояло сделать очень важное и деликатное деловое предложение своему тупоголовому боссу-грубияну. Предложение, которое родилось, когда Кроули был в Нью-Йорке. Чтобы Адам приехал сюда, в Найтингейл-Бэй, на премьеру своей новой композиции, которую он почти закончил писать. Все началось как забава из серии «а что, если» за ужином. Кроули не ожидал, что из этого что-то выйдет. Но после того, как он пересказал эту идею все более воодушевленному Азирафелю, она превратилась в реальный, не такой уж безумный план, который было решено изложить Габриэлю. Это было гениальное произведение, возможно, лучшее из всего, что писал Адам. Кроули слушал миди-запись, и... это было прекрасно, душераздирающе, атмосферно и мощно. Симфония №2 «Апокалипсис», так назвал ее Адам, и она стояла в одном ряду с «Так говорил Заратустра» и «Фанфарами простому человеку», но с более острым, зловещим, «привкусом» Стравинского. Это было чертовски круто, и Кроули с Азирафелем провели большую часть месяца, планируя и размышляя, как преподнести идею приезда Адама Габриэлю так, чтобы тот сказал «да». В итоге они решили не говорить, что Адам и Кроули – друзья. Вместо этого Азирафель должен был создать иллюзию, будто коллега упомянул, что Адам принимает заявки от полупрофессиональных оркестров, чтобы поддержать образовательный опыт и музыку в школах. Последнее было чистой правдой: Адаму всегда нравилась идея делать свои работы доступными прежде всего для студентов. Он говорил Кроули во время его поездки: «Молодые поколения тоже заслуживают знакомства с новым материалом, понимаешь? Они заслуживают того, чтобы повеселиться и получить практический опыт работы с современной музыкой. К тому же, я помню, как сам в университете мечтал играть что-то авангардное или музыку из кино. Наверное, это... мое любовное письмо мне самому десятилетней давности». – Теперь, если я правильно выберу момент, план должен сработать без сучка и задоринки, – вполголоса произнес Азирафель, отпивая чай. Его бледные кудри выбивались из вязаной шапки, которая, Кроули готов был поспорить, тоже была творением Трейси, а воротник бежевого тренча был поднят, защищая от ветра. Его щеки очаровательно порозовели на холоде, и Кроули прилагал героические усилия, чтобы не начать их целовать или щипать... а может, и то и другое. – Я поговорю с Габриэлем прямо перед совещанием по бюджету. Он всегда в хорошем настроении перед такими встречами, бог знает почему... – Потому что он форменный жмот, вот почему, – перебил его Кроули. Он не мог удержаться от колкостей. Этот человек... блядь, у Кроули уже заканчивались слова, достаточно грязные для его описания. – Ему плевать на нужды факультета, лишь бы цифры были правильными, а карманы – набитыми. – Как бы то ни было, у нас есть шанс застать его на пике благодушия. Я скажу ему, что пообещал Адаму ответ к концу сегодняшнего дня, это должно заставить его ускориться с принятием решения. К тому же, он наверняка вцепится в возможность попиариться на таком визите, так что, думаю, дело в шляпе. – Пф-ф, к концу всей этой истории этот мудила наверняка будет хвастаться всем встречным-поперечным, что это была его идея, – мрачно заметил Кроули, прихлебывая кофе. – Мы должны быть готовы принимать и плохое вместе с хорошим, мой дорогой. Азирафель сделал непроизвольное движение рукой, словно собирался коснуться Кроули, но тут же передумал; румянец на его розовых щеках стал еще гуще, и он спрятал руку в карман пальто. Кроули запил горький вкус неприязни очередным глотком кофе. Скоро. Осталось четыре месяца. – Ладно. Мне пора. Девайс невыносима, если опаздываешь. «Я люблю тебя», – подумал Кроули. Он жаждал произнести это вслух при всех (когда-нибудь, когда-нибудь, терпение... он ненавидел это слово, ненавидел быть терпеливым). Сейчас они были в университете. Здесь все еще действовали правила. Поэтому он просто подумал это... громко, каждой клеточкой своего существа, вложил это в каждый миллиметр улыбки, озарившей его лицо. И многозначительно подмигнул своему ангелу. – До встречи, профессор. «Я люблю тебя. Я, блядь, так тебя люблю, что это сводит меня с ума, и я едва могу дождаться конца дня, чтобы забрать тебя домой и говорить это... столько раз, сколько ты сможешь выдержать». Азирафель подмигнул ему в ответ. «Я тоже тебя люблю, мой дорогой». – Хорошей репетиции, Энтони. Увидимся вечером. Они оба развернулись и вошли внутрь. Азирафель сразу свернул направо, в двойные двери главного офиса. Кроули же пошел за угол, в небольшой концертный зал на генеральную репетицию. Звуки голосов сокурсников и шум настройки инструментов встретили его, когда он толкнул двери, входя в зал из-за кулис. Уэнслидэйл оторвался от нот, ухмыляясь, когда Кроули занял место прямо напротив него (как они и договорились в начале года, Кроули в этом семестре играл первую скрипку). – А вот и он, наш бесстрашный лидер, сам Казанова пожаловал! – торжественно объявил Уэнслидэйл. Кроули закатил глаза, гадая, когда же его личная жизнь перестанет быть главной темой для сплетен среди приятелей. Он знал, что они рады за него и что их постоянные подколы – это вопрос принципа. Он и не ожидал ничего другого, честно говоря. – Казанова… пф-ф, иди на хер, сырный мальчик, – презрительно фыркнул Кроули. – ...свет очей наших... – Хе, гнилое яблочко, – пробормотали Би со стула рядом с Кроули. – Оо-о, Би, это было ледяное касание... – вставил Брайан, отвлекаясь от канифоли для смычка. – Да нет, они правы. Я гнилой до самой сердцевины. – Кроули прикрепил мостик к скрипке, перебросил низкий хвост через плечо и поднял Лилит, чтобы проверить настройку. – Вы слышали про дьявола, который спустился в Джорджию, но слышали ли вы про демона-скрипача, который приехал в город Мы-все-тут-на-хрен-утонем, штат Орегон... – продолжал паясничать Уэнслидэйл. – Я тебя сейчас сам утоплю, если не завалишь хлебало, – прорычал Кроули, но вся напускная угроза пропала, когда он не смог сдержать улыбку при словах про «город-где-все-утонут». Уэнслидэйл поправил очки на носу и скрестил руки на обечайке своей виолончели. – Так, Казанова, ну и как зашли розы? – Чудесно. И можешь передать Пеппер, что она следующая на очереди на утопление после тебя, – едко ответил Кроули. Уэнслидэйл загоготал, а Брайан спрятал смешок за нотами. Даже Би хмыкнули. – Слушай, друг, кроме шуток, я думаю, это круто. Вы двое реально отлично смотритесь вместе. Никогда не видел профессора Фелла таким охренительно счастливым, это уж точно. Видимо, ты ухаживаешь за ним как надо. Большинство людей на его месте вежливо бы улыбнулись и просто сказали «спасибо». Но Кроули не был «большинством людей». К тому же, ему нужно было поддерживать репутацию. Может, он и проигрывал битву за звание самого крутого парня в мире, но сдавать позиции раньше времени не собирался. И он абсолютно точно не краснел, не смотрите на него. Склонив голову, он изобразил томную, приторную гримасу. – По идее, сейчас я должен был бы раскиснуть и разлиться соловьём о том, в какое влюблённое убожество превратился, втюрившись по уши в самого чудесного и идеального человека на планете; про сияющие глаза, ослепительную улыбку и сердце, которое мне, видимо, заново выковали в этой пустой жестяной грудной клетке… но, – Кроули выдержал театральную паузу и одарил Уэнслидэйла наглой ухмылкой, – у нас вообще-то репетиция. И её пора начинать. Это было своего рода тонкое искусство: немного открыться, сохранив при этом эстетику крутого, вальяжного и отстраненного засранца. – У тебя есть сердце? – лениво протянули Би рядом с ним. – Ты хочешь быть следующими утопленниками? – Кроули перевел на них свою сахарную ухмылку, для эффекта захлопав ресницами поверх очков. Брайан и Уэнслидэйл снова зашлись в смехе. – Ненавижу вас всех, – пробормотал Кроули, качая головой, но в его голосе было слишком много нежности. Он не мог ничего с собой поделать – теплое чувство удовлетворения разлилось внутри него, когда он подумал о том, что Азирафель так очевидно счастлив. С ним. Подняв скрипку, Кроули дал им ноту для настройки, снова взглянув на Уэнслидэйла. Слова, крутившиеся в голове, внезапно сорвались с губ: – Самым счастливым, каким вы никогда не видели профессора Фелла, да? – Ага. До тошноты. Можно даже сказать, я завидую. Если бы... ну, знаешь, если бы это не был ты. – Эй, не смей так разговаривать с Казановой... – Так! Вы все готовы? – голос профессора Девайс раздался со стороны тускло освещенных рядов кресел. Кроули прищурился, глядя в центр зала, где она, профессор Даулинг и профессор Пульсифер занимали свои места. – Давайте прослушаем всю программу целиком, без остановок, а в конце разберем последние штрихи. Идет? Все кивнули и приняли рабочую позу. Кроули придвинулся к краю стула, заставляя свой позвоночник выпрямиться. Глубоко вдохнув, он мысленно установил вступительный темп для «Компания» Филипа Гласса. Посмотрел поверх очков, встретившись взглядами с приятелями, и замер, ожидая знака от Би – первая скрипка не играет первые четыре с половиной такта. Громкий вдох, взмах грифа – и они начали. Кроули обожал минимализм, и Гласс, по его мнению, был в этом королем. В его работах было что-то призрачное и неземное, странный комфорт в этих пульсирующих, меланхоличных паттернах и повторяющихся, смещающихся слоях. Это был еще и своего рода вынос мозга – то, как акцент на доле постоянно менялся, из-за чего было легко сбиться. Потребовалось много медленных упражнений под метроном, чтобы все сошлось идеально. Вся пьеса занимала всего девять минут, она должна была стать отличным вступлением к двум более длинным номерам – квартету Равеля в фа-мажоре, а завершить они планировали «Сокровенные голоса» Сибелиуса. Кроули уже готовил скрипичный концерт Сибелиуса для конкурса на следующей неделе, но Сибелиуса, на его взгляд, много не бывает, и Даулинг, к счастью, был с ним полностью согласен. Они без особых проблем прошли Гласса и сразу перешли к лиричному и эксцентричному позднеимпрессионистскому квартету Равеля – еще одному фавориту. Кроули нежно любил все эти произведения, он играл Равеля раньше, когда был второй скрипкой. Девайс узнала об этом уже после распределения партий и едва согласилась на это. Конечно, пара бокалов вина, влитых в нее в «Змее» перед защитой его позиции, помогли делу. (– Ну давай, Дева-а-айс, это же стандарт индустрии. Будет просто преступлением не дать всем ее выучить, – канючил Кроули, подвигая бокал вина поближе к ней. – Я должна давать вам сложный репертуар, который никто из вас никогда не изучал, – холодно ответила она, делая глоток. – Я буду учить другую партию. – Дай определение слову «учить», человек-с-суперслухом. – Ах, ну в этом-то и вся проблема, не так ли? Когда имеешь дело с парнем, чей мозг буквально записывает все, что слышит. У меня тут целая музыкальная библиотека, – Кроули постучал себя по голове, ухмыляясь. Анафема закатила глаза, но дрогнувшие уголки губ выдали ее: он ее уломал. – Ладно. Но я должна переписать твою партию в альтовом ключе и заставить тебя читать с листа с транспонированием, – отрезала она, поджимая губы. – Что угодно, лишь бы тебе спалось спокойнее. – Кроули подмигнул ей и допил свой виски. – Ты ужасен. – Я знаю.) Сибелиус. Блядь, Кроули мог бесконечно распинаться о Сибелиусе. Настоящий рок-стар классической музыки. Начало струнного квартета – это небольшая перекличка между ним и Уэнслидэйлом, и они по очереди бросали друг другу глупые, тоскливые взгляды во время исполнения. А он славный пацан, этот Сырный мальчик. Отличный музыкант... отличный друг. Они все такие. Да, именно так – у Кроули теперь были друзья, во множественном числе. Посмотрите-ка на него: впускает людей в свою жизнь и не строит из себя эмоционального отшельника, молодец. Справедливости ради, дело скорее в том, что он наконец нашел группу людей, достаточно крепких и сумасшедших, чтобы выносить его колючий, саркастичный характер. Кроули был рад, что они останутся вместе хотя бы на время, чтобы отыграть несколько концертов и продолжать выступать в «Кое-кто из Этих». Не то чтобы он собирался им об этом говорить. Нельзя жертвовать остатками крутости, ударяясь в сентиментальность. Пятая, финальная часть была гребаным вихрем. Кроули приходилось напоминать себе дышать. Яростный, мощный темп напоминал ему некоторые из его скрипичных народных мелодий. Все четверо запыхались и широко улыбались, несясь через финальное «все более энергично», смычки летали как безумные. Он уже говорил, как сильно любит Сибелиуса? В другой жизни Кроули вышел бы замуж за этого парня только за его композиторский гений (что немало, учитывая, что тот был довольно суровым дядькой с квадратной челюстью – из тех, кому достается либо талант, либо внешность, но не все сразу). Финальный аккорд разнесся по залу. Из среднего ряда донеслись редкие аплодисменты трех профессоров. Кроули вгляделся в тускло освещенные ряды кресел, и в этот момент заметил еще одну фигуру. Прищурившись, в левом углу он разглядел короткие темные кудри, темную кожу, оттененную светлым брючным костюмом, и металлический блеск планшета на колене. Он наблюдал за фигурой мгновение, пытаясь разглядеть детали, но незнакомец был поглощен записями, а слабый свет в зале по сравнению с ярко освещенной сценой мешал обзору. Тем не менее, Кроули был знаком почти со всеми преподавателями, даже если не посещал их лекции, а в этом загадочном зрителе не было ничего узнаваемого. – Действительно замечательно, друзья. – Голос Даулинга вернул его к реальности. – Буквально пара замечаний... Брайан, Уэнслидэйл, будьте внимательнее перед началом последней части, вступайте чуть активнее. Вы не то чтобы опаздываете, но на грани. – Уэнслидэйл, Энтони, прекрасная перекличка в первой части, но остальным нужно следить за Энтони в восьмом такте. Твой пюпитр не задаст тебе темп, Брайан, – с улыбкой пожурила Девайс, и Брайан виновато опустил голову. – Возвращаясь к Равелю, можно послушать только Би и Брайана в начале второй части? И побольше акцента на эти синкопы... раз, четыре, раз, три, пять... – Пульсифер захлопал в ладоши, подчеркивая ритм. Кроули пытался сосредоточиться на комментариях профессоров и оставаться в музыке, пока они репетировали сложные куски, но взгляд постоянно соскальзывал к человеку в углу. Время от времени в руке незнакомца мелькала ручка – он что-то быстро записывал. Было почти три часа, когда они закончили разбирать все по косточкам. Кроули чувствовал себя отлично перед вечерним выступлением, и, судя по улыбкам товарищей, они тоже. Он ждал этого концерта. Черт, он ждал каждого концерта, он обожал выступать, а сегодня они выносили на сцену по-настоящему мощный репертуар. Ему хотелось показать, чего они достигли. И, чего уж там, ему хотелось покрасоваться перед Азирафелем. То, как Азирафель смотрел на него во время игры – завороженно, взглядом, полным обожания и желания, – это... это было нечто. У Кроули было много поклонников и восторженных слушателей, но он никогда не сталкивался с таким искренним, безраздельным благоговением. Азирафель смотрел на него каждый раз как в первый. Кроули не привык к такому вниманию. Никто никогда так на него не смотрел. Даже Дэмиен. Это было профессиональное признание, конечно, но оно было и абсолютно сексуальным. Потому что, как оказалось, Кроули был не одинок в своем пунктике на выступающих музыкантов. (– Ты хоть представляешь, как ты прекрасен на этой сцене? Дверь в квартиру Азирафеля едва успела защелкнуться, как тот уже вцепился руками в куртку Кроули и прижался к нему, впиваясь в губы жадным поцелуем, не дав даже поздороваться. – Знал бы ты, какого труда мне стоило сохранять профессиональный вид, наблюдая за тобой сегодня в классе. Ты ведь знаешь, как я люблю, когда твои волосы распущены, а этот килт, ты, провокатор... я не мог перестать думать о том, как запущу под него руки. – Азирафель перемежал каждое предложение поцелуями, сжимая задницу Кроули через тот самый килт. Что ж, отличное «здравствуй». – А то, как ты играешь... каждый раз кажется, будто я попал в сон. Твоя непринужденная грация, любовь моя, твоя необузданная страсть, твой талант... я просто таю от этого, ты же знаешь. – Зира... б-л-я-я-я-дь... – застонал Кроули, извиваясь в его руках, чувствуя, как краснеют щеки. Маленькая искорка гордости вспыхнула вместе с горячей волной возбуждения. – И твои руки, – Азирафель посмотрел на него из-под ресниц, прежде чем прижаться губами к костяшкам пальцев Кроули. Он целовал их, спускаясь к запястью, проводя языком по линии пульса. У Кроули подогнулись колени, когда Азирафель втянул его указательный палец в рот. – Ужин может подождать минутку, правда? Мне нужны твои руки на мне, дорогой, пожалуйста...) – Спасибо всем за работу, вы выступите великолепно, – крикнул Даулинг, когда они начали собираться. Кроули остановил свои разгулявшиеся неприличные мысли. Он убирал инструмент в футляр, переводя внимание на профессоров и их таинственного зрителя, который как раз спускался по ступеням зала. Кроули с любопытством наблюдал поверх очков, как незнакомец подошел к группе преподавателей. Он научился не доверять одним лишь улыбкам... их слишком легко подделать. Особенно если речь об администрации. – Эй, ребята, задержитесь-ка на минуту. – Девайс знаком велела им подождать, спускаясь к ним. Таинственная персона шла следом. Золотистые веки мерцали в свете софитов, когда некто в стиле «только что с показа Christian Dior» и профессор Девайс подошли к Кроули и остальным. Еще больше золота блестело на губах, в мочках ушей сверкали гвоздики. Даже на ботильонах на каблуке были золотые мыски. В улыбке незнакомки было что-то острое, и это изрядно нервировало. – Это Уриэль Харпер, кузина доктора Арчибальда. – (Ну вот и ответ. Это объясняло и дорогущий костюм. Вероятно, семейный дресс-код). – Она из журнала Backstage и хотела бы задать вам несколько вопросов, если вы не против и никуда не торопитесь. Улыбка Уриэль Харпер (точно, одна из этих фальшивок. Глаза не улыбаются совсем) слегка дрогнула при представлении, но это было настолько мимолетно, что в следующую секунду Кроули решил, что ему показалось. И в голове не осталось места для раздумий, потому что в мозгу завыли сирены: «Тревога! Внимание! Журналистка!». Ему внезапно захотелось оказаться где угодно, только не здесь. Блядь, куда бы срочно свалить, думай, думай... Дело было не в том, что он имел что-то против журналистов как таковых, но в Элизиуме Кроули наобщался с прессой по горло. К тому же во время большинства интервью он был под кайфом, что, вероятно, усиливало негативные ассоциации. Но даже те немногие встречи, которые оставили приятное впечатление... это просто не тот вид внимания, которого он теперь хотел. Ему и так было трудно открываться даже тем, кто был ему небезразличен, так что делиться сокровенным с совершенно посторонними он точно не горел желанием. Он был здесь, чтобы играть, а не болтать об отношениях, детстве, прошлом, настоящем или будущем и о том, где он видит себя через пять или десять лет. Это... это было слишком. Слишком много пустых слов, бессмысленной чепухи, которую люди забывают на следующий же день, как только появляется очередной сочный заголовок. Не то что его игра. Музыка – это единственная значимая вещь, которую он мог дать. Это дар опыта, а опыт задерживается в людях дольше слов. И, что важнее, это что-то значило для него самого. Конечно, было бы преждевременно, самонадеянно и заносчиво полагать, что Уриэль копия ее кузена, но... «виновен, пока не доказано обратное» обычно было стандартной установкой Кроули при встрече с неизвестными личностями сомнительной лояльности. Он понимал, что не сможет вечно избегать интервью, но сейчас он чувствовал себя застигнутым врасплох и совершенно не был готов обсуждать даже свой любимый цвет с мисс Я-с-тем-же-успехом-могу-столкнуть-тебя-под-поезд-что-и-подвезти-тебя Харпер. Пока Кроули переживал внутренний кризис, профессор Девайс закончила их представлять. Уриэль вежливо кивнула каждому, задержав оценивающий взгляд на Кроули чуть дольше. В ее глазах явно промелькнуло узнавание, а накрашенные губы изогнулись в улыбке. Плохой знак. – Приятно познакомиться с вами, и спасибо профессору Девайс за представление. Как она уже сказала, я из журнала Backstage – уверена, вы все о нем слышали, это крупнейшее и самое известное издание об исполнительском искусстве в штате. Кроули взглянул на друзей; по их лицам было ясно, что издание им знакомо. Отлично, Кроули просто нужно придумать, как испариться, а они пусть развлекаются, болтая с этой разодетой в золото любительницей сплетен (ну и что, что это журнал об искусстве, он не знал ни одного писаку, который бы отказался от сочных слухов). Наверное, они с Габриэлем по выходным вместе костюмы выбирают. Плевать. Суть в том, что главной защитной стратегией Кроули было предположение: все, что он скажет этой женщине здесь и сейчас – даже если это не попадет в статью, – обязательно будет передано Арчибальду. Или все, чего он ей не скажет. Потому что он валит отсюда. Прямо сейчас. О! Можно заявить о кошачьем ЧП. У людей всегда тают сердца, когда речь заходит о питомцах. Ах, блядь, но Би-то здесь. Они сразу поймут, что это пиздеж. Хотя, судя по их хмурому лицу, может, они и сами бы к нему присоединились. – Я готовлю материал о музыкальном факультете «Института Истерн-Гейт» для нашего следующего номера, и доктор Арчибальд был так любезен, что пригласил меня сюда за эксклюзивом. И кого же расспросить, как не Энтони Кроули и его друзей... сегодня определенно мой счастливый день. – Уриэль перевела все внимание на Кроули; ее взгляд был таким пронзительным, будто она пыталась взломать его череп и украсть все сокровенные мысли одним махом. – Вы наделали немало шума на востоке в свое время, но после той статьи в New Yorker я потеряла вас из виду. Замечательно видеть, что вы вернулись в строй, и познакомиться лично. Остальные немного отступили, когда Уриэль протянула Кроули руку. Он пожал ее с той натянутой нерешительностью, которая возникает, когда тело автоматически реагирует раньше, чем мозг успевает сообразить. Рот тоже сработал на автомате. – Э-э, спасибо. Да. Замечательно, – выдавил он из себя, с опозданием натягивая фальшивую улыбку. – Отлично. В этом зале ничего не запланировано до вашего выступления, так что давайте присядем здесь... – Уриэль направилась к первому ряду. Брайан и Уэнслидэйл обменялись взглядами в духе «у меня никогда не брали интервью», сначала друг с другом, потом с Кроули, и пошли за ней. Кроули бросил умоляющий взгляд на профессора Дев... нет, на Анафему. Сейчас она была Анафемой, потому что она была его другом, и как друг – его последней надеждой свалить отсюда прямо сейчас. Но она лишь ответила ему строгим поднятием брови в стиле «веди себя прилично» (непонятно для посторонних, но Кроули за это время научился считывать ее микровыражения почти так же хорошо, как Азирафель), после чего развернулась и пошла вслед за Ньютом и Уорлоком к выходу. «Чтоб у тебя ботинки промокли и зонт сломался», – мрачно подумал он ей в спину. – Хоть мне и жаль пропускать такое развлечение, я тоже пас. У меня еще одна лекция. – Би забросили инструмент на плечо, одарив Кроули ухмылкой «удачи, лопух». Твою мать, ему серьезно нужно пересмотреть список друзей. – Энтони? Начнем? – позвала Уриэль с места, где она уже сидела напротив Брайана и Уэнслидэйла. Нет. Блядь. Он понимал, что пауза затянулась и уже поздно высасывать оправдание из пальца, даже если бы оно у него было. И он не мог просто развернуться и уйти. Потому что... как ни горько это признавать, Анафема была права. Уриэль была кузиной босса Азирафеля, и хотя все, что Кроули скажет, могло и наверняка было бы использовано против него, он обещал Азирафелю, что не будет провоцировать неприязнь Арчибальда и не даст ему повода разрушить тот хрупкий секрет, за который они с Азирафелем цеплялись. И Кроули намеревался сдержать обещание. Он бы сделал все, чтобы защитить своего ангела, без вопросов. А это значило, что уйти прямо сейчас – не вариант. В лучшем случае это вызвало бы ненужные подозрения, в худшем – привело бы к прямому допросу у Габриэля Арчибальда, а это было категорическое «нет». Так что... придется терпеть. К тому же, он не новичок в таких делах. Он умел говорить, ничего не говоря. Настоящий мастер полуправды, дыма и зеркал. Плюс, видя, как Брайан и Уэнслидэйл жаждут попасть на страницы крупнейшего издания штата, Кроули был рад позволить им взять инициативу на себя. – Ладно. Да, конечно. Бросив последний тоскливый взгляд на выход, Кроули расправил плечи и зашагал к ребятам. Он обреченно плюхнулся на стул слева от Брайана, стараясь выглядеть отстраненным и безразличным. Трюк, который удался бы ему вполовину хуже, не будь на нем темных очков. Серьезно, как люди выживают без них? Вопросы начались вполне невинные. Как долго они учатся в университете? Какая у каждого специальность и основной инструмент? Как проходит обычный день в кампусе? Почему они выбрали именно этот институт? (Этот вопрос был посложнее для Кроули, чьи варианты были ограничены средним баллом и другими... причинами). Он ответил и хотя взгляд Уриэль ясно давал понять, что она понимает: это не вся история, она не стала настаивать Поначалу. Спустя двадцать минут и еще порцию безобидных вопросов о лекциях и профессорах, Уриэль щелкнула ручкой, слащаво улыбаясь им. – Думаю, на этом все, спасибо, что уделили мне время. Слава богу, он выжил, он не сдал себя, он чист, он свободен, он... – Я знаю, что наши читатели, следящие за классической сценой, будут рады узнать, что у вас все хорошо, Энтони, но... не для печати, могу я спросить, что произошло? Назовем это личным любопытством. Сука. Кроули заерзал на стуле, но удобной позы не находилось. Он прикусил щеку изнутри, чтобы не выпалить один из тех безрассудных ответов, что уже вскипали на языке. Он скрестил руки на груди, пальцы рефлекторно впились в бицепсы. Уриэль терпеливо выжидала, как кошка, караулящая мышь Кроули чувствовал на себе взгляды Уэнслидэйла и Брайана. Даже они не знали всех подробностей. Никто не знал – кроме его терапевта и Адама. В Элизиуме наверняка хватало придурков, которые считали, будто знают. Это было одной из главных причин, почему он оказался здесь – на гребаном другом конце континента от них. Даже Азирафель не знал. Где-то на задворках сознания – в той его части, что еще не захлебнулась потоком «какого хера», бомбардировавшим логику, – мелькнула мысль: это, вообще-то, стоило бы исправить. Просто взять и рассказать ангелу. И он расскажет, правда. Он собирался. Честно. Просто… это был абсолютный провал в его жизни. Ничего красивого. Ничего достойного. Жалкое дерьмо – терапевт бы возненавидела эти слова, но ее здесь не было. Он не любил возвращаться к этому. Он больше не был тем человеком. Ладно. Соберись. Капелька правды, и, может, она отстанет. – Произошло... досадное и непримиримое недопонимание. В итоге они пошли своей дорогой, а я своей. Не самое здоровое расставание, но такова жизнь. Легкая закуска из правды, если угодно. – Интересно. Значит, была ошибка со стороны учебного заведения? – Я бы так не сказал. Я тоже приложил к этому руку, но мы ведь все прекрасно двинулись дальше, не так ли? Вот так. Коротко и непринужденно. Все нормально, все путем. – Кажется, я слышала, что вы ушли по собственному желанию. Не хотите прояснить этот выбор? Кроули не мог сказать, что удивлен ее настойчивости, но это не делало ситуацию менее раздражающей. – Все довольно просто. Оставаться там было... уже нездоровым и невозможным вариантом, – ответил Кроули, пожимая плечами и надеясь, что говорит равнодушно. – Вы имеете в виду вашу кокаиновую зависимость? Широко ходили слухи, что ваше решение уйти было связано с необходимостью реабилитации. Это правда? Пиздец... Кроули почувствовал, как взгляды друзей метнулись к нему; вопросы посыпались на его плечи так явно, будто их произнесли вслух. Воздух в комнате стал густым, наступила такая тяжелая тишина, что он слышал шум крови в ушах. Кожу закололо от смены настроения – его грязное белье вытащили с самого дна корзины и подбросили в воздух, чтобы оно опустилось вокруг ебучими парашютами. Кроули знал, что администрация «Элизиума» прикрыла истинную причину его ухода складной байкой о бедном-несчастном наркомане, но он не ожидал, что эта информация расползлась так далеко. Плевать. Пусть верит. Пусть верит в историю о трагическом герое, который сбился с пути; который задавал слишком много вопросов и связался не с теми людьми. В конце концов, эта версия даже лучше. Менее правдивая, но менее грязная. Спрятать истину, ложные обвинения, боль, невозможные решения, уродливое разбитое сердце, вранье. Запереть предательство в подвале, выбросить ключ. Замести плохие поступки под ковер, где никто не увидит. – Вижу, вы меня раскусили. – Он процедил слова сквозь зубы, резче, чем стоило бы. – Напротив, это лишь выводы, которые я сделала в поисках информации. Слушая и читая рассказы других людей. Сейчас у вас есть шанс прояснить ситуацию. Позвольте мне услышать вашу версию. Игра окончена. Пошло оно все нахер. Он был вежливым, был послушной мышкой, съел сыр. Теперь он сваливает отсюда к чертям собачьим. – При всем уважении, мне больше нечего сказать. Я предпочитаю оставлять прошлое в прошлом, – осторожно ответил Кроули, заставляя подобие улыбки оставаться на лице. Он отказывался давать ей удовлетворение от осознания того, что она задела его за живое. Но у этой мышки были зубы. Уриэль на мгновение замолчала, изучая его. Ее темные глаза сканировали его, словно прощупывая периметр, взвешивая и оценивая, принесет ли альтернативная атака плоды. Уэнслидэйл и Брайан боязливо переглядывались, слегка приоткрыв рты, и Кроули поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы их здесь не было. Хотя, если уж желать... может, если он достаточно сильно сосредоточится, закроет глаза, трижды щелкнет каблуками и пробормочет какую-нибудь магическую херню, то сам наконец исчезнет. Или просто самовоспламенится от усилий... что при данных обстоятельствах было бы ничуть не хуже. Ладно. Все нормально, он справится. Дым и зеркала. Просто дым и зеркала. Уриэль снова заговорила, ее низкий холодный голос прорезал его мысли. – Это ваше право, конечно. Хотя я вам завидую. Не у всех есть такая роскошь – оставлять подобные вещи позади. Так. Погоди, что? Что он там оставил? Блядь, перестань паниковать и сосредоточься. – Оставлять... оставлять что? – спросил он с запинкой, придавая лицу выражение вежливой пустоты и надеясь, что не пожалеет об этом вопросе. Выражение лица Уриэль изменилось, стало более напряженным. Кроули видел, как Люцифер так же смотрит на игрушечных мышей перед тем, как прыгнуть. «Жутко» – это было бы еще слабо сказано. – Прошлое. Слишком часто оно возвращается, чтобы укусить нас, вот и все. – Ее тон был нарочито будничным, но уши Кроули безошибочно уловили двойной смысл. Это умение говорить, ничего не говоря. Это дерьмо с подтекстом... это... это... блядь. Он тяжело сглотнул, в животе все перевернулось. Пальцы впились в руки до боли. Он почти не чувствовал этого. Все усилия уходили на то, чтобы не выдать себя лицом. Чтобы спрятать все. Голос Азирафеля эхом отдавался в голове: «Не давай им повода». А у нее стальные яйца, надо отдать ей должное – этот откровенно непрофессиональный сбор информации и эта экзистенциальная гниль про прошлое. Кто, блядь, помер и дал ей такое право? Да пошло оно все, и она вместе с ним. Он больше не играет. Слова. Если он сможет сначала выдавить хоть какие-то слова (кроме тех, куда именно ей стоит себе засунуть свои вопросы), он сможет свалить отсюда. Если он только отлепит язык от неба. – Ладно. Ага. Прискорбно. Но мне пора. – Получилось резче, чем он планировал. Плевать. Чувствуя какое-то оцепенение, он медленно встал (ноги, лучше бы вам меня держать, а не то...) и нагнулся, чтобы забрать Лилит. – Разумеется, – сказала Уриэль невозмутимо, словно ничего другого и не ждала. У нее хватило наглости даже изобразить скуку, окинув всех троих взглядом. Заносчивая пизда. – Желаю вам всего наилучшего. Еще раз спасибо. – Она встала и по очереди пожала каждому руку. Кроули почти не слушал, почти не ощутил ее пальцы в своей ладони. Выход был в поле зрения – ярко-зеленый, сияющий, и он никогда не видел ничего прекраснее (ну, со времен встречи с ангелом этим утром), – он зашагал к нему и толкнул дверь плечом. Он не останавливался. Ноги сами несли его вперед, пока он не покинул зал, фойе, Центр Беркли, и ветер наконец не хлестнул его по лицу, унося прочь тухлое послевкусие интервью. Голоса за спиной. Кто-то выкрикивал его имя. Он не оглядывался. И не останавливался. Шел и шел. Мимо здания, через внутренний двор, мимо той высокой абстрактной скульптуры, которую Азирафель называл маяком, а Кроули считал просто гигантским фаллосом. Через парковку главного концертного зала, по небольшому дикому участку с пожухлой травой и спящими голыми деревьями – каждый шаг отдалял его от того пиздеца, что только что произошел. Снова голоса. Все еще далеко. Кажется, Брайан. – Кроули! Погоди! Земля под ногами – вот что его в итоге остановило, а точнее ее внезапное отсутствие, потому что ноги привели его через старый променад вдоль речки Литтл-Найтингейл прямо к краю смотровой площадки. Бетон закончился, и резкий обрыв в реку преграждали только прочные металлические перила. Просоленный бриз холодил кожу. Кроули потянулся вверх, срывая резинку с волос, позволяя ветру трепать его медные волосы. Другая рука вцепилась в перила так, что костяшки побелели; легкие жадно глотали воздух, будто пытаясь очиститься от удушливой атмосферы интервью. Его глаза уже заменяли насмешливое лицо Уриэль на потрясающий вид реки. Река не была какой-то особенно большой или мощной, но после дождей она бурлила довольно внушительно. Что важнее – она была достаточно шумной, чтобы заглушить непрерывный тревожный гул в его мозгу и просто... вытащить его из собственных гребаных мыслей хоть на секунду. Никакой зелени, ни цветов, ни листьев, ни птиц, но скоро... Он почти чувствовал этот запах – обещание грядущей весны. Обещание красоты и обновления, освобождения из могилы мрачной зимы. Обещание праздника, роста и перемен. Обещание жизни. И он вовсе не проецирует это на себя, нет, ни капли. В кармане завибрировал телефон. Он проигнорировал его. Завибрировал второй раз – тот же результат. – Кроули! Ага. Голос Брайана. Тяжелое дыхание от бега. Еще шаги. Значит, и Уэнслидэйл тоже. – Кроули, друг, ты как? – Что это вообще было? «Вж-ж-ж», – отозвался телефон в кармане Кроули. – Пиздец, как она так до тебя доебалась, это вообще не круто. – Можешь не рассказывать, если не хочешь, но мы рядом, если что. «Вж-ж-ж, вж-ж-ж». В голове все крутилось и вертелось: вопросы, ответы, сомнения, воспоминания, «почему», «а что если», «зачем», «что теперь» – гремлины танцевали свой танец. Оставьте меня в покое, оставьте в покое, почему они все не могут просто отъебаться? – То, как она с тобой разговаривала... что-то тут нечисто... – И с чего ей вообще так влезать? Точно какая-то лажа... Он наконец резко развернулся к двум парням, стоявшим за его спиной, в горле заклокотал гневный рык. – Эм, послушайте... И вдруг весь запал испарился. Вращение и гул отступили, превращаясь в белый шум, пока его друзья стояли на месте, решительно глядя на него... со спокойным беспокойством. Волновались. Они стояли здесь и просто беспокоились. Нет, признал он, не просто беспокоились, а беспокоились именно за него. Они вышли сюда за ним. Беспокоились и волновались за него. Он просто... он не привык к такому. Последним человеком, которому было настолько не насрать – ладно, который настолько заботился, – чтобы вот так погнаться за Кроули, был Адам, и это было «тысячу лет назад», так что его внезапно накрыло осознанием того, как сильно он не понимал... Ладно, возможно, он пытался сказать, что чертовски рад, что они здесь (хотя он ни за что не готов был признать это вслух, маленькие шажки и все такое), но что он мог сказать, так это: – Спасибо. – Улыбка неуверенно дернулась в уголках его рта, искренняя и теплая. Он не стал ей сопротивляться. Странное, но приятное чувство товарищества опустилось на их группу; обеспокоенные лица Уэнслидэйла и Брайана сменились ответными улыбками. Уэнсли положил руку на плечо Кроули по-братски, и это было... это было хорошо. – Считай, тебе повезло, что ты свалил до того, как приперся Арчибальд... жду не дождусь, когда мы наконец избавимся от этого мудака, – фыркнул Брайан, поудобнее перехватывая альт, и Кроули не мог не согласиться. Накрахмаленный мудозвон Габриэль, сука... Стоп. – Доктор Арчибальд заходил? – осторожно спросил Кроули. – Ага, как раз когда мы выходили за тобой. Во всем своем тупом блеске Арчибальда, с этой его тупой улыбкой Арчибальда. Спросил по-быстрому, как все прошло, пожелал удачи вечером и сказал, что жаль, мол, не посмотрит. Похоже было, что он высматривал кого-то... тебя, может? Хз... потом пошел трындеть с Уриэль, как раз когда мы ушли. «Это Уриэль Харпер, кузина доктора Арчибальда». Мозг Кроули вытащил представление Анафемы из клубка мыслей. Слова Уриэль, отзывающиеся эхом: «Доктор Арчибальд был так любезен, что пригласил меня сюда за эксклюзивом»... «Назовем это личным любопытством». Голос Азирафеля с их самого первого свидания, прозвеневший как колокол: «Мне стало ясно, что Габриэль проявляет к тебе весьма враждебный интерес, боюсь»... «Габриэль может быть очень гадким, если что-то втемяшится ему в голову, не говоря уже о манипуляциях, его не стоит недооценивать». Брайан, как только они подбежали к нему здесь: «То, как она с тобой разговаривала... что-то тут нечисто...» Уэнслидэйл: «И с чего ей вообще так влезать ? Точно какая-то лажа...» Блядь, блядь, блядь... ну конечно. Почему он не увидел этого с самого начала? – Блядь. – Кроули попятился, пока снова не вцепился в перила, используя их как якорь; мысли разматывались, и он прекрасно понимал, что у него отвисла челюсть, когда тяжесть осознания обрушилась на него, как цунами. – Кроули, ты уверен, что ты в порядке? – спросил Уэнслидэйл. – Если происходит какая-то хрень, о которой ты хочешь рассказать... знай, мы тебя прикроем, – добавил Брайан. Сердце Кроули готово было выпрыгнуть из груди, кровь пульсировала в ушах. Он не чувствовал пальцев рук и ног, они онемели, стали холодными и влажными от нервов (синдром Рейно – его провоцирует и тревога, и температура). Он стоял как вкопанный – прекрасно понимая, что должен выглядеть как загнанный заяц, – пока кусочки пазла со щелчком вставали на свои места. Уриэль – кузина Габриэля. Анафема представила ее как кузину Габриэля. Выражение ее лица после слов Анафемы могло резать стекло. Это значило, что Уриэль почему-то этого не ожидала, и у него не было ответа на этот вопрос, но... Анафема его предупреждала. Уриэль не ожидала раскрытия. И Кроули готов был поставить свою Bentley на то, что Уриэль рассчитывала сохранить родство с Габриэлем в тайне. Потому что семейные связи – отличный повод для услуги. И кто лучше подойдет для того, чтобы под прикрытием ввязаться в странный, навязчивый крестовый поход Арчибальда, чем журналистка? До того момента, пока человек, из которого ты должна вытянуть инфу, не узнает, кто тебя прислал. Умная ведьма, чудесная Анафема... Кроули готов был ее расцеловать. Довольно остроумный заговор, на самом деле. Прям как в сериале «Закон и порядок», да? Когда тебе нужны сведения или улики, но нет достаточных оснований для обыска, ты засылаешь «крота». Так всегда и делается. Безобидная часть интервью могла быть гребаной уловкой – способом втереться в доверие или типа того. Чтобы подготовить почву, чтобы Уриэль – или, вернее, Габриэль Арчибальд – могла задать вопрос: «Что случилось с Кроули и почему он ушел из «Элизиума?» Все обретало смысл. Слегка пугающий смысл. Оставался только один вопрос: зачем? Почему Арчибальд так помешан на этой истории? И Кроули злило то, что у него на это тоже не было ответа. Телефон снова завибрировал, и Кроули наконец вытащил его. Пришли сообщения от Азирафеля и Анафемы. Ангел: СРАБОТАЛО! ОН СКАЗАЛ «ДА»! Как там звучит эта глупая американская фраза? КТО ТУТ МОЛОДЕЦ?! Но...мне это не идет, да? В любом случае, уверен, у тебя все еще репетиция, так что не буду мешать. И оставляю тебе право сообщить Адаму благую весть! Как же это здорово!! Не могу дождаться вечера, любовь моя, целую. Кроули улыбнулся. Ох, ангел. Его дорогой, милый, наивный ангел. Сердце облегченно затрепетало, а потом ритм замедлился. Ощущение было такое, будто он пробежал гребаный марафон. Что ж. Хоть какие-то новости. Свет в конце туннеля. Адам приедет. Анафема: Все прошло нормально? Я понятия не имела, что Уриэль там будет. Внезапно у меня возникло это... предчувствие... странное необъяснимое… пока вы играли. Вот и оно. Габриэль ничего не говорил о ее приезде, что показалось мне странным. Короче, просто... напиши мне, когда выйдешь оттуда. Ему не нужно было писать Анафеме Девайс, ему нужно было найти ее и расцеловать до беспамятства или купить ей пони, или типа того. Выключив экран, Кроули засунул телефон обратно в карман. Он сформулирует вменяемый ответ им обоим через минуту, как только из его мозга исчезнет синее колесико загрузки. Он повернулся к двум парням, наблюдавшим за ним. Они снова выглядели обеспокоенными. В чем Кроули трудно было их винить. Вид крутящихся шестеренок в голове явно был пугающим. Тяжело вздохнув, он положил по руке на плечи приятелей. Успокоить их, что он не сошел с ума (пока что). Им все еще предстоял концерт, хотя до него было два с половиной часа. Достаточно времени, чтобы кровь остыла и он мог все как следует обдумать (зачем... зачем Габриэлю это так сильно нужно?), желательно с помощью виски. Но сначала, может быть... может быть, он попробует рассказать кому-то – вот этим двоим – реальную историю. Знаете... не помешает. В конце концов, прошлое не может укусить, если вырвать ему зубы. ♫♬♪ – Ну, и что он тебе рассказал? Габриэль Арчибальд скрестил руки на груди, терпеливо наблюдая, как Уриэль пакует вещи. – Ничего стоящего. Можешь поблагодарить за это мисс Девайс. Она взяла на себя смелость представить меня как твою кузину прямо с порога. Я не виню Кроули за то, что он после этого замкнулся. Я бы тоже не хотела, чтобы мой новый начальник узнал, почему меня, скажем так, вытурили с предыдущей работы. Черт. Габриэль подавил гримасу. Он не то чтобы сильно надеялся, что эта маленькая схема сработает. То немногое, что он узнал об Энтони Кроули с тех пор, как тот пришел в Институт, – это что он человек скрытный; держится особняком и не любит распространяться даже о прошлых достижениях, не говоря уже о чем-то более... сомнительном. И все же, попытаться стоило. – Должна признаться, я удивлена, что Анафема вообще меня вспомнила. На том благотворительном вечере было много алкоголя, и прошло больше двух лет. – Уриэль встала и забросила сумку на плечо. – Честно говоря, я не уверена, что Кроули излил бы душу, даже не знай он о нашей связи. Довольно сдержанный и в обычных ответах. Да. Справедливо. Не самый лучший план. Но у Габриэля не было особого выбора. Или, по крайней мере, на тот момент не было. – Возможно, но... лично я предпочитаю проверить все замки, прежде чем просто выламывать дверь. Габриэль был бизнесменом прежде всего. Он годами учился анализировать, рассчитывать, взвешивать и рассматривать каждое решение под разными углами. Он не собирался останавливаться. А это дела деликатные. Взгляд кузины подсказывал, что она взвешивает и оценивает его прямо в этот момент. – Я спрашивала тебя раньше, когда ты только обратился за помощью, почему эта информация так важна для тебя. Тогда ты сказал, что у тебя свои причины. Изменится ли ответ, если я спрошу снова, сейчас? – Ты хоть и кузина мне, но все же журналистка. – Назовем это личным любопытством? Медленная, задумчивая улыбка расплылась на его лице. Вот за это Габриэль всегда любил Уриэль больше всех своих братьев и сестер. Хитрая, амбициозная и острая как бритва. – Не для печати? Уриэль кивнула. Общий обзор не повредит. – Прежде всего, моя работа – защищать этот факультет. Отстаивать его целостность, принципы, поддерживать определенный... стандарт. Энтони Кроули и так на тонком льду. Его документы из «Элизиума» говорят о хронически низкой успеваемости, а к заявлению было приложено письмо с объяснениями. – Рискну предположить... злоупотребление веществами? – Именно. Откуда ты узнала? – Габриэль вопросительно на нее посмотрел. Ему самому пришлось изрядно попотеть, чтобы добыть хоть какие-то полезные сведения. – Не была бы я журналисткой, если бы кое-чего не знала, – ответила Уриэль с ухмылкой. Ну конечно. Мог бы и сам догадаться. Отложив любопытство по поводу ее источников на потом (и сделав мысленную пометку расспросить ее подробнее позже), он продолжил: – В общем, он здесь на частичной стипендии, которая зависит от его успеваемости. Сначала я хотел узнать, что произошло, потому что мне нужно было понимать, с чем я имею дело. Каких признаков опасаться, что... дурные привычки могут снова поднять свои уродливые головы. Это все еще в силе, разумеется. Но недавно... коллега и доверенное лицо довел до моего сведения, что в этом деле может быть... нечто большее. Возможно, даже что-то, идущее вразрез с правилами университета. Что-то... связанное с членом моего коллектива. Последнюю фразу он произнес с тяжелым акцентом на слове «связанное», но лучше было на этом и закончить. Сандальфон, может, и проследил за Энтони до квартиры Азирафеля, но слухи остаются слухами. – Интригующе. У тебя есть доказательства? – Это лишь вопрос времени. – Хм. Ну, жаль, что я не смогла помочь больше. Желаю удачи в расследовании такого скандала. Хотя совру, если скажу, что не разочарована. Какая растрата таланта, если это все правда. – В мире полно других талантливых музыкантов, которые играют по правилам. Тебе придется довольствоваться кем-то из них. Уриэль усмехнулась, бросив на него сомневающийся взгляд, и Габриэль ответил ей своей фирменной нагловатой улыбкой. Он получил от этого разговора все, что мог, и им пора было выдвигаться, если они хотели успеть в Портленд на его рейс. – Так где проходит твоя конференция? – спросила Уриэль, поправляя сумку, пока Габриэль брал свой чемодан на колесиках. – Нью-Йорк. Конференц-центр Фэйрчайлд. – Память меня подводит... – начала Уриэль притворно-задумчивым тоном, – но мне кажется, это площадка «Элизиума», нет? Старые охотничьи угодья Энтони Кроули. Значит, ты проверил замки, и теперь собираешься выламывать дверь? – Да брось... это просто совпадение, кузина. И нет... мне нравится думать об этом так: я подкопаюсь под плитку пола, пока не смогу открыть дверь снаружи. Гораздо деликатнее. И чище. Уриэль улыбнулась и кивнула – Габриэль понял, что даже она впечатлена. Он не мог не гордиться собой. Он ведь действительно чуть не закричал от восторга, когда объявили место проведения «Национального саммита директоров музыкальных академий». Лучшего следующего шага в погоне за секретами Энтони Кроули и придумать было нельзя. Кто-то на конференции обязательно что-то вспомнит. Габриэль планировал выяснить кто и начать копать. К тому же он позаботился о том, чтобы только Сандальфон знал, на какую именно конференцию он едет. В конце концов, самая успешная атака – тайная.