Сыграй мне музыку своего сердца

Азирафель подлил чаю с улуном из небольшого пузатого чайника, аккуратно промокнув салфеткой случайную каплю, чтобы, не дай Бог, не испачкать партитуры. Вдохнув аромат фруктов и поджаренного дерева, он поднес фарфоровую чашку к губам и сделал крошечный глоток. Горячая жидкость скользнула по горлу, согревая изнутри. Пожалуй, не было ничего лучше чашки доброго чая, чтобы унять озноб раннего весеннего утра. Пятница выдалась серой и унылой. За окнами кофейни дождь чертил по стеклу горизонтальные полосы, а ветер с юго-запада так и завывал. По календарю весна уже наступила, но сырой, кусачий зимний холод собирался цепляться за жизнь еще долго после того, как февраль склонит голову перед мартом. В это время года Азирафелем частенько овладевала хандра; он становился капризным и всем сердцем желал солнца, которое показывалось бы дольше, чем на пару жалких часов в неделю. А еще он мечтал о том главном утешительном призе, который ждет любой преподаватель, как бы сильно он ни любил свое дело – окончании учебного года и летнем отпуске, в котором он отчаянно нуждался. Скоро… Скоро. Март наступит уже через неделю, апрель с его робким солнцем – через полтора месяца, а там и май. Все пролетит так быстро, что и глазом моргнуть не успеешь. Последняя неделя января и без того промчалась вихрем – он пропадал в Юджине на конференции штата. Те крохи свободного времени, которые могли бы достаться ему в феврале, утекли сквозь пальцы: проверка работ, бесконечные репетиции, прослушивания. В этом семестре ему предстояло дать еще два оркестровых концерта, аккомпанировать Трейси и Ньютону на их сольных выступлениях, разобраться с парой последних дипломников-пианистов и заняться подготовкой к выпускному. Он и не заметит, как еще один год останется позади. Весенний семестр отгремит, выглянет солнце – и он будет свободен. Кроули тоже. Почти у цели, просто не останавливайся, еще немного, финишная прямая уже близко. Каждую весну в это время он поддерживал себя этой бодрой мантрой, но в нынешнем году она обрела двойной смысл. Потому что его свобода означала и свободу Кроули: конец тайнам и обещание жизни, которую они разделят на двоих. Никогда прежде Азирафель не ждал этого финиша с таким нетерпением, финиша, к которому они придут рука об руку. Он уже представлял те ленивые дни, что они проведут в виноградниках долины Уилламетт, когда на носу и щеках Кроули под летним солнцем высыпет еще больше веснушек. Представлял теплые вечера на террасах ресторанов или концерты под открытым небом… где они будут вместе, и ни перед кем не придется оправдываться. Они будут ходить, держась за руки, по раскаленному пляжу, зарываясь пальцами ног в песок; будут нежиться под огромным желтым зонтом и пить ледяной чай из его дорожного термоса в клеточку. Они будут проводить так целые дни; Азирафель поглощая книгу за книгой под умиротворяющий шум океана, а Кроули – дремля у него на коленях, пока Азирафель пропускает сквозь пальцы его мягкие рыжие локоны. Во время отлива они будут бродить по кромке воды, закатав штанины (интересно, а эти греховно обтягивающие джинсы вообще можно закатать?), разглядывать живность в лужах и искать сокровища, выброшенные прибоем. Счастливые вопреки всему – на глазах у Бога, высших сил и всего остального мира. Эти мечты немного утихомиривали его «летнюю лихорадку», но лишь на время. Пока что на дворе стоял конец февраля, и впереди оставалось еще три месяца. Почти у цели, просто не останавливайся, еще немного, финишная прямая уже близко. Отломив вилкой кусочек последнего шедевра Эрика – булочка с корицей, пропитанная лимончелло и посыпанная миндальной стружкой (пожалуй, это была лучшая интерпретация классики, которую Азирафелю доводилось пробовать), – он отправил его в рот, довольно замурлыкал и нажал кнопку на плеере. Пришло время вернуться к первой части скрипичного концерта Сибелиуса ре-минор. Одно из шести победных произведений вчерашнего конкурса. Он пообещал себе (в очередной раз), что послушает еще разок и перейдет к следующему. Что ж, он имел право на некоторую предвзятость, учитывая, что спал с исполнителем. В целом, Азирафель очень гордился всеми победителями. Как дирижер симфонического оркестра он понимал: почти все лауреаты были его учениками, и это делало момент триумфа особенным. Вчера он стоял на сцене малого зала вместо Габриэля и объявлял имена. Помимо Кроули, в список попал Брайан с Хиндемитом. Заплаканная Анафема чуть не задушила парня в объятиях, а тот лишь смущенно улыбался, похлопывая ее по плечу. Прошла одна из сопрано Трейси, а также первый горнист оркестра. Пеппер тоже оказалась среди лучших: сияя от восторга, она выскочила на сцену и встала между Брайаном и Кроули, по-хозяйски закинув руки им на плечи. И Мэттью, личный ученик Азирафеля по классу фортепиано, тоже взял приз с Концертом № 2 Шостаковича. О да, это будет чертовски хороший концерт. На следующей неделе они начнут работу над оркестровым сопровождением и увертюрой к «Волшебной флейте» Моцарта, но в прошлый четверг Азирафель строго-настрого предупредил всех: основную подготовку придется делать самостоятельно и на репетициях по группам. Как минимум половину времени по вторникам и четвергам нужно было тратить на материал к финальному весеннему концерту. Программу Азирафель подобрал тяжеловесную: «Юбилей 350», фанфары Джона Уильямса, «Планеты» Холста, последние три части «Жар-птицы» Стравинского и, конечно, симфонию Адама «Апокалипсис». Вчера он получил от Адама PDF-файлы с партиями и уже сгорал от нетерпения – так хотелось поскорее разобрать это все с оркестром. Сам композитор обещал приехать в начале мая, как раз к выпускному экзамену Кроули, чтобы помочь с финальными репетициями. Короче говоря, работать предстояло много, а времени оставалось всего три месяца. На подготовку к концерту лауреатов – и вовсе месяц. Но студенты восприняли это спокойно; их глаза горели азартом, они рвались в бой. Как и ожидалось, новость о том, что им выпала честь первыми в мире исполнить сочинение Адама, вызвала бурю восторга. Проект был грандиозным и к моменту его завершения в шевелюре Азирафеля наверняка прибавится седых волос, но он верил в своих ребят. Они его еще ни разу не подводили, а для факультета, да и для всей школы, это станет историческим событием. Проглотив еще один кусок греховно сладкого совершенства с лимончелло, Азирафель мечтательно вздохнул. Как бы он хотел, чтобы Кроули сейчас был рядом… но тот беззастенчиво проспал утренний будильник. По пятницам у Кроули пары начинались поздно, первая только в десять. Азирафель считал своим долгом соблюдать очаровательно-суровую петицию Кроули: беспокоить его во время сна можно было только под страхом смерти. В указе значились три оговорки: исключения делались в случае неминуемой гибели, болезни или травмы; ради секса; и при чрезвычайных ситуациях, связанных с кофе или кофеваркой. Несмотря на всю эту принципиальность, Кроули чаще всего просыпался вместе с Азирафелем и держал того в заложниках до последней секунды, осыпая сонными поцелуями и вцепляясь в него мертвой хваткой. Изредка он все же заставлял себя выползти из постели, картинно ворчал на судьбу-злодейку, а потом ставил чайник или поджаривал им тосты. В тех редких случаях, когда Кроули не нырял обратно под одеяло, он залезал к Азирафелю в душ (см. Пункт 2: Секс), и это пробуждало их обоих куда эффективнее любого кофеина или углеводов. Так что сегодня утром, когда Азирафель заставил замолкнуть свой старый будильник и обернулся, чтобы посмотреть на сладко спящего Кроули (удивительно, ведь трезвон стоял такой, что мертвого бы поднял), он решил его не трогать. Тот дышал ровно и спокойно, спрятав лицо за каскадом своих великолепных волос. Бедняжка вчера выложился на полную (боже, он выглядел просто неприлично сногсшибательно и отыграл безупречно). Вечер затянулся еще и потому, что едва они переступили порог квартиры, Азирафель утащил его в спальню, чтобы поздравить как следует. Они задыхались и хихикали, пока четыре руки, обычно такие ловкие, судорожно и в спешке пытались разделаться со смокингом. Взяв карандаш, Азирафель обвел несколько тактов в партитуре Сибелиуса и сделал пару пометок, прежде чем браться за концерт для валторны Рихарда Штрауса. В этот момент в наушниках раздался короткий сигнал, и экран телефона засветился: пришло сообщение. Кроули: Утречко, ангел. Ангел: Доброе утро, дорогой. Хорошо спал? Кроули: Да ваще отлично. Мог бы еще веков пять проспать. Ангел: Рад слышать. Ты даже храпел. Никогда раньше не замечал за тобой такого. Кроули: Клевета. Я не храплю. Ты наверное слышал как трубы шумели. Проверь сантехнику ангел. Ангел: Трубы заменили вместе с водонагревателем еще в августе, любовь моя. И я никогда не слышал, чтобы протекающая труба издавала такой забавный свист носом. Кроули: Ррффллнндапофиг зато я не звучу как отбойный молоток с коротким замыканием. Ангел: Ого. Мы что, сегодня не в духе? Кроули: Ты знал на что шел когда затевал эти высокоинтеллектуальные дискуссии со мной до того как я выпью кофе. Ангел: Ой! Чуть не забыл. Должен признаться… надеюсь, это не станет поводом для разрыва, но… боюсь, у меня закончился кофе. Я сейчас в кофейне, захватить тебе что-нибудь, когда будешь в кампусе? Кроули: Хе-хе у тебя не кончился кофе ангел. Ангел: ? Кроули: Помнишь пустой шкаф над холодильником? Тот который ты не любишь потому что к нему надо на табуретку лезть? Пальцы Азирафеля замерли над экраном, чтобы набрать ответ, но тут прилетело фото. В центре кадра красовался тот самый неудобный шкаф, забитый до отказа пачками зернового кофе самых разных сортов и обжарок. Азирафель рассмеялся. Ангел: Ох, дорогой мой, милый Кроули. Ну ты и трудолюбивая пчелка. Целый горшочек меда насобирал, нам этого на всю жизнь хватит. Кроули: Ну. На пару месяцев точно. Слушай я щас поставлю чайник но эм… у тебя есть планы на обед? Ангел: У меня свидание с сэндвичем с арахисовым маслом и джемом. Кроули: Я могу предложить вариант получше. Ангел: О, я и не сомневаюсь. Кроули: Сфгхнкрлхватит. Пообедай со мной я это имею в виду. Ангел: Я тебя внимательно слушаю. Кроули: Куда захочешь пойдем. И… эм… мне надо кое о чем с тобой поговорить. У Азирафеля неприятно екнуло под ложечкой. В голову сразу полезли мысли о том, что могло случиться, но он тут же отогнал тревогу. Если бы в их ситуации возникли новые проблемы, Кроули сказал бы об этом сразу. И все же, тот редко сам инициировал «Серьезные Разговоры». Это немного нервировало. Азирафель на мгновение замешкался; точки, означающие, что Кроули что-то пишет, то появлялись, то исчезали. Наконец, Азирафель сам отправил сообщение: Ангел: Все в порядке? Кроули: Ага. Все пучком. Полный порядок. Не хотел тебя волновать. Просто мысли всякие. Хочу выговориться. Ангел: Разумеется, дорогой. Где встретимся? Я освобожусь в 13:15. Кроули: Буду ждать на парковке за зданием искусств в 13:30 отвезу нас? Ангел: Идеально. Может, в то место с суши, которое нам нравится? Кроули: Ок. Люблю тебя. Ангел: И я тебя, дорогой. Следом за последним сообщением прилетел эмодзи с поцелуем, а затем раздался другой сигнал – всплывающее уведомление о новом письме. Азирафель ткнул пальцем в баннер, и открылся его рабочий Outlook. Письмо было от Габриэля. Привет, Азирафель! Я официально вернулся в офис и пришло время для нашей ежеквартальной проверки! Понимаю, что сообщаю поздно, и мы вполне можем назначить полноценную встречу на конец недели. Однако, как ты знаешь, я только что вернулся с Национального саммита директоров музыкальных академий, и у меня есть кое-какая срочная информация, которой я хотел бы поделиться с тобой как можно скорее. У меня есть окно в графике до 9:30, и я очень надеялся, что мы сможем хотя бы коротко переговорить! Тебе удобно? Д-р Габриэль Арчибальд Заведующий кафедрой исполнительских искусств Поставив музыку на паузу, Азирафель вытащил наушники и еще раз перечитал сообщение. Тошнотворное чувство в желудке вернулось; завтрак внутри решил пуститься в пляс. Он старался не придавать этому значения – дискомфорт и несварение всегда сопровождали любую встречу с боссом. Сложнее было избавиться от тревожной мысли, что Габриэль – человек с почти маниакальной любовью к распорядку и четкому планированию – практически никогда не требовал встреч в последнюю минуту. И уж точно не для того, чтобы обсуждать детали конференций. Обычно он ждал общего собрания факультета, предварительно обсудив все со своим заместителем, Сандальфоном. Обреченно вздохнув и мысленно посетовав на то, что последние кусочки булочки остались недоеденными, Азирафель отстучал ответ: «Буду на месте через несколько минут». Наверное, он мог бы отказаться, сославшись на занятость, но с каждым днем запас его внутренних сил таял. И потом, Азирафель знал Габриэля слишком долго, чтобы не понимать: тот мастерски маскирует приказы под вежливые просьбы, пытаясь казаться гибким. Иногда было проще… согласиться. Сняв очки для чтения, Азирафель потер уставшие глаза, словно пытаясь втереть в мозг энергию, которой на самом деле не было. Подавив раздражение от того, что его вырвали из утреннего ритуала, собрал вещи и подложил купюры под пустую чашку. Схватив пальто, шляпу и свой новый зонт (тоже в клеточку, в зеленых, синих и желтых тонах, которые, по словам Кроули, умудрялись «бесить даже сильнее, чем предыдущий»), Азирафель улыбнулся, приподнял шляпу, прощаясь с Эриком за стойкой, и выскочил в дождливый холод. Хоть бы это было что-то действительно важное. – Азирафель! Отлично. Спасибо, что заскочил так оперативно. Присаживайся. Габриэль не отрывался от экрана компьютера, жестом указывая на стул напротив себя и Сандальфона, который стоял слева от Габриэля, сложив руки перед собой. На его лице застыло типичное скользкое, подлое выражение верного прихвостня главного злодея. Сладкая парочка, ни дать, ни взять. Все как обычно. Азирафель снял шляпу и приветствовал коллег настолько дружелюбной улыбкой, насколько смог из себя выжать. Сандальфон ответил коротким кивком, а в его глазах вспыхнул хищный огонек. Это было… тревожно. Азирафеля вдруг кольнуло предчувствие: садиться на этот стул – все равно что лезть в огромную мышеловку. Присутствие Сандальфона в кабинете Габриэля не было сюрпризом – но Азирафель этого не ожидал, поэтому мгновенно напрягся. Воздух будто сгустился, начал давить... А ведь они еще даже не начали. – Что-то ты выглядишь усталым, чемпион. Что, полночь в трудах праведных застала? – спросил Габриэль, наконец-то повернувшись к нему. – Все в порядке. Просто в последнее время не очень хорошо сплю, – ответил Азирафель, стараясь скрыть беспокойство. Это не было ложью. Между ночными репетициями в школе, проверкой работ и неспособностью отключить мозг даже дома, он уже несколько недель не знал, что такое нормальный сон (не говоря уже о таком отвлекающем факторе, как потрясающе красивый мужчина в постели почти каждую ночь, хотя это была куда более приятная причина бессонницы. Но он скорее умрет, чем признается в этом). Как не собирается признаваться и в том, что, даже если не брать в расчет недосып, встречи с боссом всегда высасывали из него все соки и вгоняли в стресс. – О, как я тебя понимаю. Весенний семестр совсем другая игра, а? Приходится выскребать последние крохи энергии. Но – эй! Финишная прямая уже за углом! – Габриэль бодро улыбнулся и сжал кулак в жесте «держись там», изображая солидарность и поддержку. От этого Азирафелю стало только тяжелее. Кажется, ему придется наскрести очень много сил, чтобы просто пережить эту встречу. – И в самом деле. Мы почти у цели, – Азирафель вяло повторил жест. – Верно, – Габриэль потер руки и выпрямился в кресле. – К делу. Я пригласил Сандальфона, чтобы услышать и его… мнение по поводу того, что нам нужно обсудить. Азирафель чуть-чуть расслабился. Ну, ладно. Сандальфон все-таки заместитель. Речь пойдет о внедрении материалов с конференции, волноваться не о чем. Все хорошо. – Итак, как ты знаешь, я провел последние десять дней на Национальном саммите в Нью-Йорке. Я упоминал, что это было в Нью-Йорке? Не помню. В общем, конференция подкинула мне пару идей, которыми я жажду поделиться со всеми на следующем собрании, но сегодня утром я позвал тебя по другому поводу. Кое-что еще привлекло мое внимание, пока я был там. Кое-что, что, как мне кажется, тебе будет особенно интересно услышать. Азирафель завозился на стуле. Это было… ну… все еще нормально. Кроули когда-то жил в Нью-Йорке, но город огромный. «Кое-что интересное» могло значить что угодно. Не нужно делать поспешных выводов. – Что ж. Я слушаю. Габриэль подался вперед, сложив руки на столе. Его сине-фиолетовые глаза впились в Азирафеля, как в мишень. Тот подавил желание вжаться в спинку стула. – Ты знаком с Центром Фэрчайлд? – спросил Габриэль. О боже. У Азирафеля все внутри оборвалось. Оптимизм по поводу профессиональной беседы о судьбах индустрии растаял, как мираж в пустыне. Потому что – да, Центр был знаком. Кроули упоминал это здание. Он давал там концерты, пока учился. В «Элизиуме». В той самой школе, откуда он таинственно сбежал посреди вихря драмы, травм и неприятных слухов. В месте, где кто-то наверняка его помнил, помнил подробности его падения. И если Азирафель хоть немного знал Габриэля, он понимал к чему клонится этот разговор. Сжав шляпу в руках чуть крепче, он сделал медленный, успокаивающий вдох и ответил: – Слышал о нем, да. Кажется, это одна из многофункциональных площадок консерватории «Элизиум». – Именно, ты прав. И администрация «Элизиума» уж точно знает, как проводить конференции! Полный кейтеринг всю неделю… кажется, я там пару фунтов набрал! – Габриэль хохотнул, откидываясь назад и похлопывая себя по животу. Стоящий рядом Сандальфон противно хихикнул в унисон. Проглотив неприятное чувство – сердце, кажется, пыталось поменяться местами с желудком, – Азирафель заставил себя встретиться взглядом с Габриэлем. Дыши. Лицо кирпичом. Никаких эмоций. Тут не на что смотреть. – Помнишь, пару месяцев назад мы с тобой обсуждали Энтони Кроули? – Габриэль снова подался вперед, сложив пальцы домиком. О, Азирафель помнил. Он помнил свой страх, свою тревогу, тот дискомфорт, что сопровождал необходимость скрывать правду от босса. Эта зудящая мысль ворочалась в затылке почти каждый день, напоминая, что нужно ступать осторожно, не давать чувствам влиять на слова или поступки, не позволять им просачиваться сквозь поры. Постоянная борьба с грызущим страхом, что их с Кроули тайна каким-то немыслимым образом всплывет наружу, требовала огромных эмоциональных усилий. Азирафель ненавидел секреты. Он никогда не умел их хранить. Лжец из него был никудышный. Но он также признавал: если бы ему дали шанс вернуться в начало года в тот теплый летний вечер, на еще более теплое переднее сиденье машины Кроули, где он сделал свой выбор и закрепил его поцелуем… он все равно выбрал бы это… выбрал бы «их». Без колебаний. И он будет защищать этот выбор каждой частичкой своего тела, чего бы это ни стоило. Но легче от этого не становилось. С усилием Азирафель отогнал страхи. Его руки сжимали и разжимали поля шляпы крошечный выход для бурлящей внутри нервной энергии. – Да, я помню. – Тогда ты припомнишь и то, что в ходе беседы я сказал: моя работа – защищать этот факультет. Его целостность и репутацию, а также сотрудников и студентов. Ради высшего блага и всего такого, – улыбка коммивояжера сползла с лица Габриэля, сменившись серьезным выражением. – Припоминаю. Азирафель не был дураком. Он все понимал. Габриэль с самого начала года охотился за причиной, по которой Кроули ушел из «Элизиума». И судя по тому, с какой самоуверенностью Габриэль взирал на него из-за стола, было ясно, что он нашел ответы. Единственным утешением было то, что даже если Габриэль позвал его, чтобы вывалить свежедобытые данные своей «охоты на ведьм», сюрпризов не будет. Кроули уже доверил Азирафелю причины своего ухода. Они говорили об этом. Кроули уже заручился его непоколебимой поддержкой. Никакие слова Габриэля не изменят мнение Азирафеля. Правда, Азирафель подумал, что ему, вероятно, стоит изобразить удивление. Да ну к черту. У него совсем не осталось сил. – Хорошо. Учитывая это, а также недавние жалобы на поведение, которые я получил… – Жалобы на поведение? Энтони? – перебил Азирафель, прежде чем успел подумать. Вот это было неожиданно. Кроули не упоминал, чтобы у него были проблемы с кем-либо, и Азирафель уж точно ничего не слышал от других профессоров. – Да. От Сандальфона, – Габриэль указал на коллегу, и ухмылка того стала еще более омерзительной. – Касательно той репетиции, которую он провел вместо тебя пару месяцев назад… о которой он тебе рассказывал? – Он мне абсолютно точно ничего подобного не рассказывал, – ответил Азирафель резче, чем планировал, поворачиваясь к Сандальфону. Кроули злился, что Сандальфон в последний момент влез на ту репетицию, и ни для кого не было секретом, что он этого человека терпеть не может, но ни о каких стычках он не упоминал. – Ой, да, – Сандальфон скорчил рожу, постучав пальцем по виску и симулируя забывчивость. – Знал же, что что-то вылетело из головы. Хотел тебе сказать, дружище, но завертелся. Честно, ошибка. Ошибка? Возможно. Но «честно»? Азирафель сильно сомневался. Он вообще не был уверен, что Сандальфон способен сделать хоть что-то честно. – Мы обсудим детали через минуту, – произнес Габриэль как раз в тот момент, когда Азирафель открыл рот, чтобы потребовать объяснений. – Но между тем инцидентом и тем, что произошел на прошлой неделе с Уриэль… – С Уриэль? Твоей кузиной? Она была здесь? – снова перебил Азирафель, у которого голова уже шла кругом от новостей. Кроули и словом не обмолвился, что видел эту женщину, не говоря уже о каких-то проблемах. – Она была здесь несколько недель назад, делала материал о школе по моей просьбе, разве ты не слышал? Очевидно, нет. – Хм… Я рассылал уведомление… или, по крайней мере, думал, что рассылал. Просил Михаил… впрочем, неважно. Странно, что Энтони тебе не сказал. Последняя фраза – этот неприкрытый намек, брошенный будто между прочим, – ударила под дых. От тяжести удара по позвоночнику пробежал холодок. Азирафель облизнул губы и вызывающе вскинул подбородок. Дыши. Лицо кирпичом. Никаких эмоций. Тут не на что смотреть. – С чего бы ему это делать? В конце концов, я не в курсе всех перемещений и встреч каждого своего студента. – Но ты определенно проводишь с ним до хрена времени, – подал голос Сандальфон из своего угла. Его голос был холодным. Обвиняющим. От него у Азирафеля кровь застыла в жилах. Тот самый, до боли знакомый страх за их тайну сковал его. Он вспомнил паб и выражение лица Сандальфона, когда тот подслушал Кроули. Неужели он рассказал об этой встрече Габриэлю? Было ли этого достаточно? Наверняка… наверняка нет. Они были так осторожны. Азирафель лихорадочно перебирал в уме все… все, что он мог сказать или сделать, любое взаимодействие, которое могли истолковать неверно, но ничего не находил. Если это попытка заставить его расколоться ничего не выйдет. У них нет доказательств. «Да пошли они к черту», – дерзко отозвался уголок его сознания. У Азирафеля онемели пальцы, так сильно он вцепился в шляпу. Он стиснул зубы, прежде чем заставить себя снова изобразить улыбку. Вышло натянуто. Ему было плевать. – Мы друзья. Почти коллеги. Мы ровесники. Мы обсуждаем дела, и только. Я бы точно не ждал, что он будет посвящать меня в подробности своих стычек с другими сотрудниками. – Возможно, – ответил Габриэль после долгой паузы. Он изучающе смотрел на Азирафеля, и в его глазах светилось нечто вроде… веселья. Сандальфон же застыл, словно из камня высеченный – ни поза, ни лицо не изменились ни на йоту. – Как бы то ни было, недавнее поведение Энтони заставило меня с новыми силами взяться за поиски подтверждения моим давних подозрениям. И я начал задавать вопросы. В конце концов, я был в нужном месте – в его старых краях – и среди нужных людей. И, скажем так, я наконец-то получил ответы. Вспышка раздражения внезапно жаром опалила грудную клетку Азирафеля. Он не администратор. Какую бы драматичную, предвзятую херню сейчас ни выдал Габриэль, это его не касается даже на профессиональном уровне. Кроули уже дал ему все ответы, которые были нужны, и Азирафель верил ему безоговорочно. Ему здесь не место. Он не хочет здесь находиться. Более того – он не останется. – При всем уважении, я рад, что ты получил нужную ясность, Габриэль, правда. Но я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне. У меня нет претензий к Энтони. Если Сандальфон хочет обсудить его поведение на моих занятиях, я с удовольствием выслушаю, хотя замечу, что принимать дисциплинарные меры на данном этапе – бесполезно. Так что, если это все… – Азирафель приподнялся со стула, сытый по горло этим разговором и готовый сбежать. – Сядь, Азирафель, – холодно приказал Габриэль. Азирафель медленно опустился обратно. Он старался дышать ровно, несмотря на бешено колотящееся сердце. Заставил себя выдержать тяжелый взгляд босса. Дыши. У них ничего нет. У них нет никаких доказательств. – Помнишь, пару месяцев назад мы с тобой обсуждали Энтони Кроули? – снова повторил Габриэль, наклонившись над столом. – Я уже сказал: помню, – ответил Азирафель столь же бесстрастно. Он наотрез отказывался поддаваться давлению. – Помнишь, тогда мы пообещали быть честными друг с другом? – Да. – Хорошо. Потому что сейчас я буду с тобой предельно честен, Азирафель. И начну с того, что Энтони Кроули нагло врал тебе с той самой минуты, как переступил этот порог. Азирафель сжал зубы, подавляя несколько колких, хоть и безрассудных реплик. Чем меньше он скажет, тем лучше. Вместо этого он сосредоточился на дыхании, готовясь к неизбежному, пока Габриэль разворачивался к монитору. Через мгновение монитор повернулся к Азирафелю – на экране был открыт медиаплеер с видео, стоящим на паузе. – Должен предупредить: то, что ты сейчас увидишь, будет неприятным, – серьезно сказал Габриэль. – Я не… – вяло запротестовал Азирафель. Он правда не хотел ничего видеть. – Просто смотри. И Габриэль нажал на кнопку. Дрожащее, слегка пиксельное видео – явно снято кем-то из прохожих на телефон. Сбоку по кадру бежали значки, которые Азирафель узнал: иконки из Снэпчата. Автор видео шел по дороге к двум мужчинам. Один стоял на тротуаре перед небольшим домом, другой – на пороге, видимо, хозяин. Сначала оператор был слишком далеко, и Азирафель не мог разобрать деталей. Темноволосый мужчина на пороге был явно в ярости – это читалось по его позам и резким жестам. Второй, тот, что на тротуаре, что-то кричал, перекрывая расстояние между ними; он был пьян в стельку, о чем свидетельствовала и почти пустая бутылка в его руке. Он неуклюже метался взад-вперед по улице перед домом. Вид у него был агрессивный и совершенно истеричный: он размахивал длинными руками и орал, срываясь на эмоции. У Азирафеля сердце ухнуло вниз, когда он узнал этот резкий силуэт, эти солнечные очки и растрепанный пучок ярко-рыжих волос. Когда снимавший подошел ближе, стало слышно, о чем эти двое спорят. – Я просто хочу поговорить! – Вали на хуй с моего участка, Кроули! Слышишь? Проваливай! – Не раньше, чем ты скажешь мне правду! Ты мне должен! Давай! У тебя даже зрители есть! Устрой нам шоу! – Кроули указал на нескольких зевак, которые остановились поблизости. Он отхлебнул из бутылки, и кто-то из толпы свистнул. – Ни хера я тебе не должен! Иди проспись, псих ебаный! – Кто тут псих? Ты тут псих! Ты гребаный лжец и кидала! Думал, я никогда не узнаю?! – Ты что, еще и под кайфом? Господи, я понятия не имею, о чем ты вообще! – Не смей! Не смей так со мной! Скажи мне, почему, Дэмиен! Просто скажи, сука, почему, и клянусь я больше порог твой не переступлю! – Послушайте его, он же помешанный! Паршивый ебаный педрила, говорю последний раз оставь нас в покое! И тогда полетела бутылка. Она разлетелась вдребезги на подъездной дорожке, в паре футов от темноволосого мужчины. Дэмиен отпрыгнул в сторону, уворачиваясь от осколков. – Твою мать! Ты что совсем ебнулся?! Я копов вызову! Кроули шатнулся вперед, тыча в него обвиняющим пальцем. – Только попробуй, блядь! Поговори со мной! Почему ты не можешь просто поговорить?! Дверь дома распахнулась, на пороге появилась стройная брюнетка с длинными волосами. – Дэмиен, что происходит? Энтони? Что ты тут делаешь? Боже мой, это что, битое стекло?! – Иди в дом, Эллисон… – Я звоню в полицию… Кроули развернулся к девушке, чуть не потеряв равновесие, и сделал нетвердый шаг в ее сторону. – А ты… ты, сука, не лезь, ты и так уже достаточно сделала… Его слова оборвались, когда кулак Дэмиена врезался Кроули в челюсть, и тот отлетел назад. – Не смей с ней разговаривать, отойди на хер! Назад, я серьезно! – пригрозил Дэмиен, снова занося кулак. Несколько прохожих выбежали вперед; кто-то встал между мужчинами, кто-то хватал их за руки, пытаясь разнять. Азирафель потерял Кроули из виду в толпе. Голоса обоих мужчин потонули в гвалте. Женский голос откуда-то рядом с оператором крикнул: «Милый, копы едут, валим отсюда!» и видео оборвалось. Азирафель уставился на черный экран. В кабинете повисла гулкая тишина, которую нарушал только глухой стук его собственного пульса в ушах. Он знал, что последние отношения Кроули закончились плохо – путаницей и разбитым сердцем. Но видеть, как это разворачивается в реальности, прямо перед глазами совсем другое дело. Ничто не могло подготовить его к тому, что его сердце словно швырнули на асфальт, как ту бутылку. Слов не было. Он отвел взгляд, заставляя себя (как он надеялся) выглядеть спокойным и отстраненным. Внутри же все кипело – шок, боль, ярость. Эмоции сменяли друг друга, словно тело не могло решить, что чувствовать сильнее. Гнев вырвался вперед. Не на Кроули, нет-нет. На Дэмиена за ложь, какую бы он ни наплел. За его бессердечное, трусливое, подлое отношение. На этого безмозглого урода, который снимал чужое горе, как какой-то прикол. На Сандальфона за то, что тот явно спровоцировал Кроули на той репетиции месяцы назад, и за то, как он стоит сейчас с таким видом, будто сорвал джекпот (Азирафель на полном серьезе прикинул, сколько проблем у него будет, если он съездит этому типу по роже). На Габриэля за то, что тот решил, будто это его… напугает? Заставит быть лояльным? Его тошнотворное безразличие, то, как он использовал это видео как оружие, как способ наказать или надавить это было невыносимо, непостижимо, бессовестно. Азирафеля буквально физически мутило. Кроули. Ох, Кроули. У Азирафеля за него сердце кровью обливалось. Сквозь враждебный гул в голове, сквозь красную пелену гнева, он услышал голос Габриэля. Азирафель сделал глубокий, ровный вдох. Заставил себя слушать. – К тому моменту Энтони уже был на плохом счету: оценки снизились, поведение стало неадекватным и подозрительным. Когда это видео завирусилось в Снэпчате, ему устроили тест на наркотики естественно, но дали выбор. Либо он признает полную ответственность за эту выходку, что повлекло бы за собой судебный запрет на приближение к этому бедному парню и его невесте, лишение стипендии, обязательный курс реабилитации и академический испытательный срок. Либо он и этот Дэмиен подписывают соглашение о неразглашении, и взамен Кроули позволяют тихо уйти по собственному желанию под честное слово университета, что его репутация не пострадает. По крайней мере, так мне сказал мой информатор на саммите. Никто точно не знает, что там было между этими двумя, но… это явно выходило за рамки приличий. Теперь нахлынула боль. Голова раскалывалась, сердце ныло. В горле встал комок. Руки, все еще сжимавшие шляпу, ломило. Ему было невыносимо жаль Кроули. Из-за всей той боли, которую его любимому пришлось пережить. «Ебаный ты педрила» – эхом отозвалось в голове. Презрительно и жестоко брошенные слова, бьющие в самую душу, пропитанные отрицанием. Та эмоциональная катастрофа, которую они должны были вызвать и у говорившего, и у Кроули. Азирафелю захотелось плакать. Он отодвинул все это в сторону, чтобы разобраться позже. У него был долг. Он выбрал это, выбрал Кроули. В отличие от Дэмиена, он всегда будет выбирать Кроули. Он защитит его. Сохранит их тайну во что бы то ни стало. Азирафель был мастером слова. Он всегда считал себя красноречивым. Он умел сплетать слова в песни, истории, поэмы. Он вплетал их в свои лекции, речи, важные беседы. Слова это сила. Они могут нести ненависть, –хотя он редко использовал их для этого, – и любовь… и он никогда не был так счастлив пользоваться ими, как в последнее время. Ими можно говорить правду, а можно лгать. Их можно превратить в оружие, как Дэмиен сделал с Кроули. И прямо сейчас Азирафель вознамерился использовать их против Габриэля и Сандальфона разом чтобы сказать им, не говоря прямо: «Да пошли бы вы на хуй!». Выпрямившись на стуле, Азирафель спокойно куда спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле перевел взгляд с Габриэля на Сандальфона. К черту их. – Это видео не делает Энтони лжецом. Как не делает его ни преступником, ни сталкером, ни кем-либо еще в этом роде, если ты на это намекаешь. Это лишь один фрагмент того, что кажется куда более сложной и запутанной историей, которая, я по-прежнему уверен, нас не касается. В те редкие моменты, когда эта тема всплывала в разговоре, Энтони никогда не отрицал своей вины в том, что привело его к решению уйти. Он честно говорил о своем прошлом с веществами. И о своих усилиях по борьбе с зависимостью. Он никогда не лгал. – Ну, всей правды он точно не сказал. – Я не понимаю, с какой стати кто-то из нас должен лезть в подробности частной жизни Энтони. Это абсолютно неважно. Если только те жалобы, о которых ты говорил, касающиеся Сандальфона или Уриэль, не переросли в крики и драки – поправь меня, если я ошибаюсь, я не вижу причин припоминать Энтони его прошлое. У меня нет никаких оснований, ни поведенческих, ни каких-либо еще, подозревать его в срыве. И я повторюсь: я не вижу, какое отношение все это имеет ко мне. Поэтому я больше не желаю в этом участвовать. Азирафеля устроило бы даже малейшее, крошечное проявление капитуляции с их стороны. Вместо этого оба мужчины продолжали пялиться на него, как пара пауков на жирную муху, попавшую в паутину. – Напротив, – Габриэль развернул монитор обратно к себе. – Это видео очень даже важно. Оно говорит мне все, что нужно знать. Говорит, на что обращать внимание, даже если Энтони действительно стал «другим человеком», как ты утверждаешь. Это важно в контексте моей клятвы защищать этот факультет. Включая защиту тебя, солнышко. И я думаю… это видео имеет к тебе куда больше отношения, чем ты пытаешься показать. Азирафель закипел от прозвища. От этой тупой белозубой улыбки Габриэля. От всего этого нелепого кошмара, в который превратилась встреча. Он имел полное право просто встать и выйти. – Итак. Я обещал тебе с самого начала года, что буду честен. И я сдержал слово: поделился всем, что знаю. Теперь я прошу тебя проявить ко мне такое же уважение. Азирафель чуть не рассмеялся в голос. Ему хотелось спросить этого презренного напыщенного индюка, знает ли тот вообще значение этого слова. – Могу тебя заверить: я уже сказал все, что знаю. А теперь, пожалуйста… – Каков характер твоих отношений с Энтони Кроули? Вот оно. Проглотив подступающую панику, Азирафель заставил себя не ерзать на стуле. Капли пота, выступившие под воротничком, холодком поползли по спине; его худшие страхи и тревоги обрушились на него волна за волной, безжалостно и неумолимо. Воздух в комнате, казалось, загустел, затвердел и разлетелся вдребезги в считанные секунды, пока люди напротив сверлили его взглядом. Ничего. Мы были осторожны. О Боже, помоги мне! Азирафель давно не был по-настоящему верующим человеком, но время от времени он все еще молился. И сейчас был идеальный момент для короткой молитвы. – Как я уже сказал, мы друзья. У нас сложились профессиональные отношения. Он мой студент. – Энтони играет на пианино? Азирафель на мгновение растерялся от такого вопроса. – Нет. По крайней мере, он никогда об этом не упоминал. – Ты даешь ему частные уроки? По другим предметам? – Нет. И я, честно говоря… – Спрошу еще раз. Каков характер твоих отношений с Энтони Кроули? Я же сказал тебе, я уже сказал. Азирафель чувствовал себя так, словно тонет. Словно он изо всех сил греб к поверхности, но та оставалась недосягаемой, а волны продолжали швырять его из стороны в сторону. Он устал. Так устал. Но он не мог сдаться он сделал выбор, дал обещание. Храни тайну любой ценой. Иногда слова нужны, чтобы лгать. Они горчили на языке, как пепел. – Я не понимаю, на что вы намекаете, но я не позволю устраивать мне допрос. Я считаю, что мне лучше уйти. Мне… неприятно находиться рядом с вами. Игнорируя Азирафеля, Габриэль взял мобильный телефон, который протянул ему Сандальфон, и подтолкнул его через стол. На экране было открыто фото. – Разве это не твое место жительства? У Азирафеля все внутри сжалось: на снимке Кроули заходил в «Чулан старой ведьмы» в неурочный час. Нет, нет, нет-нет-нет… Габриэль смахнул следующее фото – они заходят туда вдвоем. Снова смахнул – Азирафель, держась за руку с Кроули, садится в Bentley на парковке, кажется, возле учебного корпуса. Четвертый снимок запечатлел их внутри «Вставай и вкалывай»: Кроули ворует кусок завтрака из тарелки Азирафеля. Азирафель не был мстительным человеком. Но все когда-то случается впервые. Он не думал, что за всю свою жизнь испытывал к кому-то такую ненависть, какую чувствовал сейчас к этим двоим. Он не знал, что хуже: то, что у Сандальфона хватило наглости следить за ним, или то, что Габриэль одобрил все это чудовищное свинство. И запас сил у Азирафеля официально иссяк. Сквозь пелену ужаса в мозгу пробился лучик надежды. Если только у них нет других фото, в чем он сильно сомневался – какой смысл сажать человека за решетку, если не можешь запереть замок, – то здесь нет ничего криминального. – Повторяю: мы друзья. У меня нет машины. Иногда он подвозит меня домой. Полагаю, закона против этого нет? – Ни малейшего… ангел, – подал голос Сандальфон, прислонившись к книжному шкафу Габриэля. – Я думаю… с меня хватит, – произнес Азирафель настолько осторожно, насколько мог. Он чувствовал, что опасно близок к тому, чтобы сорваться. «Не давай им повода», сказал он когда-то Кроули. Сейчас он повторял это себе, пока кровь закипала в жилах. Это помогло заземлиться, удержаться от безрассудства. – Мне больше нечего сказать. Он не собирался давать им больше никакого повода. Вообще ничего больше не собирался им давать – ни слов, ни времени. С него хватит. Он вымотан. Он зол. Ему больно. И он не сможет поговорить с Кроули еще долгих четыре часа. Кроули. Как, черт возьми, он будет говорить с Кроули после всего этого? – Азирафель. Не будь дураком. – Мне пора. Уроки. Прошу меня извинить. Чувствуя, как все тело немеет, Азирафель встал. Повернувшись спиной к своим… он даже не мог подумать «коллегам», он направился к двери. Он уже взялся за ручку, когда голос Габриэля настиг его: – Не испытывай мое терпение, Азирафель. Если я узнаю, что в этой… «дружбе»… есть нечто большее, у меня не останется выбора, кроме как доложить о твоем поведении школьному Совету. И если это будет в моей власти, я сделаю все, чтобы Энтони Кроули вылетел отсюда со свистом. Я слов на ветер не бросаю. Сил у Азирафеля не осталось совсем.