Сыграй мне музыку своего сердца

Следующие четыре часа прошли как в тумане. Азирафель задумался о том, чтобы отменить занятия, но в итоге решил этого не делать. Подобный жест выдал бы его с головой, став именно той эмоциональной реакцией, которую наверняка высматривал его босс. Вместо этого он балансировал на грани сосредоточенности: улыбался и кивал в каком-то мучительном, отрешенном оцепенении, пока вел своих учеников через дебри Баха, Брамса и Рахманинова. А под маской напускного спокойствия мысли о стычке с Габриэлем и то злосчастное видео продолжали безмолвно терзать его разум. Азирафель знал, что отношения Кроули с Дэмиеном закончились скверно. Знал, потому что Кроули сам рассказал ему об этом по пути на их первое свидание несколько месяцев назад. Но теперь, с того момента, как Габриэль нажал на «Play», перед глазами то и дело всплывал весь визуальный кошмар того, насколько ужасно все обернулось на самом деле. Это было в сто раз хуже, чем Азирафель мог вообразить. Ему было невыносимо горько и больно за своего любимого человека. И в то же время на сердце лежал тяжелый, кислый осадок от обиды и смятения из-за того, что Кроули почему-то не счел нужным поделиться этой историей целиком. Неужели он действительно думал, что Азирафель осудит его? В довершение всего его грызло чувство вины, от которого кожа шла мурашками. Он чувствовал себя так, словно подсмотрел за Кроули. И хотя его заставили стать свидетелем этой сцены против воли, это не мешало ему сгорать от стыда. Возможно, стоило быть настойчивее и просто выйти из кабинета Габриэля, стоило сделать хоть что-то. Все в этой ситуации было в корне неправильно. Он на миг представил себе версию их предстоящей встречи, в которой он мог бы… просто не упоминать о видео вовсе, но перспектива плодить новые тайны поверх старых только усиливала его мучения. Это было бы нечестно. Кроули, давший столько любви и преданности человеку, который только и делал, что врал, заслуживал правды. «А он разве счел тебя достойным такой же честности?» – ядовито нашептывал голос в глубине души, но Азирафель стойко его игнорировал. Он старался не думать о том, чем еще Кроули мог с ним не поделиться. «Жалобы на поведение… от Сандальфона… от Уриэль… Странно, что Энтони тебе не сказал», эхом отдавался в голове голос Габриэля. Нет. Он не мог позволить себе думать об этом. И не станет. У Кроули наверняка были причины. Азирафель верил ему. За несколько минут до часа дня Азирафель достал телефон и открыл сообщения. Ангел: Предлагаю сменить место встречи. Всплыли кое-какие обстоятельства, которыми я хотел бы поделиться в более приватной обстановке. Мемориальный парк, может быть, в беседке? Кажется, снова собирается дождь. Кроули: Без проблем. Все норм? Может купить чего-нибудь? Ангел: Нет, спасибо. Все объясню, когда увидимся. Кроули: Ок. Азирафель поспешно запихнул телефон в карман, чтобы не швырнуть его через весь кабинет. В Мемориальный парк, что на другом берегу реки от университета, он пришел пораньше. Не беда. Это дало ему больше времени на раздумья (хотя толку от этого было мало: никакое время не могло подготовить его к тому, что предстояло сказать). Над головой бурлили и перекатывались тучи, вторя его настроению. Соленый ветер прошивал хлипкое укрытие насквозь, жаля щеки, но Азирафель почти не чувствовал холода, все его внимание было приковано к тому, как сердце сжималось и ныло. Присев на деревянную скамью, он нервно огляделся по сторонам, но, кроме стайки уток, сгрудившихся у подножия высокого кедра, в парке, к счастью, никого не было. Обычно в сложных ситуациях со студентами, родителями или коллегами Азирафелю хватало времени, чтобы все обдумать и разложить по полочкам. Проверенный годами метод улаживания конфликтов всегда его выручал. Но с подобным он столкнулся впервые – и не знал, какими будут последствия. И еще... Он никогда в жизни не любил так сильно. Каждое мгновение только усиливало его тревогу. С какого бы бока он ни пытался подойти к этой проблеме, ему становилось только хуже, а стоило попытаться найти хоть какой-то выход, как мозг выдавал «Ошибку 404», а сердце делало крайне неприятные кульбиты. Навязчивый страх того, что у Сандальфона или любого другого ублюдка с мобильным и доступом в соцсети могут быть и другие фото… или видео… вызывал тошноту. Это было бы слишком просто. Это бы уничтожило их обоих. Азирафель сделал глубокий, дрожащий вдох, чувствуя, как все нутро выворачивает наизнанку. Никакой «осторожности» не существовало. Он был идиотом. Конечно, Кроули поймет, он ведь такой умный, хитрый и невозмутимый (ну, по крайней мере, в большинстве случаев). Они что-нибудь придумают вместе. В конце концов, они ведь любят друг друга. А любовь, если верить всем его романам, как раз и нужна для того, чтобы мирить непримиримое, достигать недостижимого и преодолевать… неопреодолимое… или как-то так. Боже, как же он устал. «Любовь побеждает все трудности, преодолевает все препятствия и совершает то, что для любой другой силы было бы невозможным», сказал когда-то Уильям Годвин. Азирафель вставил бы эти слова прямо в свое сердце – как подпорки для рушащихся бастионов разума. Они не давали ему сорваться в черную бездну старых комплексов и пугающих альтернатив, не позволяли зациклиться на по-настоящему удручающей, душераздирающей реальности. Пожалуйста, о господи, пусть все будет хорошо. Слева от него хрустнул гравий. Он встал и увидел знакомый силуэт: Кроули шел по тропинке к нему своей фирменной походкой. Волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, а губы сурово сжаты над шарфом от Трейси, плотно обмотанным вокруг шеи. Сердце Азирафеля подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как тяжесть предстоящего разговора свинцовым грузом оседает в желудке. – Эй, ангел, ты как? – морщины на лбу Кроули стали глубже, взгляд потемнел от тревоги. Он положил ладонь Азирафелю на предплечье. Тот вздрогнул от прикосновения, нервно оглянулся по сторонам и мягко, но решительно отвел руку. Кроули, словно опомнившись, отступил на полшага, запихнув обе руки в слишком маленькие карманы. Осторожности не бывает достаточно. – Ну так… эм… что случилось? Ты выглядишь так, будто самого дьявола увидел. Азирафель, пожалуй, предпочел бы встречу с дьяволом тому, что ему пришлось пережить этим утром. Переступая с ноги на ногу, он крутил золотое кольцо на мизинце и с трудом заставил себя посмотреть Кроули в глаза за темными линзами очков. – Я, эм… – он запнулся; слова уже начали ему изменять, застревая в горле, душа изнутри. – Я… сегодня утром меня вызвали на встречу к Габриэлю и Сандальфону. – Уф! И чего, во имя девяти кругов ада, Крахмальному и Златозубу опять понадобилось? – лицо Кроули потемнело, когда он скрестил руки на груди. – Габриэль недавно вернулся с конференции. Он написал мне, когда я был в кофейне, и попросил зайти к нему немедленно. Я решил, что речь пойдет об идеях и информации, привезенных из поездки. – И..? – Информацию он действительно хотел обсудить, но… – Азирафель замялся, сцепляя руки. Ему хотелось прижать ладони ко рту, удержать все это внутри. Он глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться. Нужно было продолжать. – Он… он высказал некоторые опасения по поводу твоего недавнего поведения… на занятии, которое Сандальфон вел за меня в декабре, и во время интервью, которое ты дал Уриэль Харпер на прошлой неделе. – Блядь. – Почему ты мне не сказал? – слова сорвались прежде, чем Азирафель успел их удержать; вместе с ними выскользнуло тихое обвинение. Усталость, страх и боль взяли верх над сдержанностью. – Нечего было говорить, – огрызнулся Кроули. – Голдсмит – этот гнойный мудак – я всего лишь попытался уточнить твои темпы и стилистические решения. Попросил взять пару фрагментов медленнее, а он все воспринял на личный счет, будто я насрал на его диплом! – Кроули зашагал взад-вперед по беседке, длинные ноги несли его от одной стороны к другой. – А Уриэль Харпер… любопытная сучка. Она начала лезть с личными вопросами, копаться там, куда ей вообще нос совать не следовало. Так что да, я взбесился. Я отказался отвечать дальше и свалил. Вот и все. Чего, блядь, она ожидала? Сопливого шоу уровня Опры Уинфри? Господи… Кроули остановился посреди павильона, уставившись в никуда. Потянулся к волосам, забыв, что они собраны, и с рычанием грубо дернул резинку. Волосы рассыпались по плечам и лицу, словно занавес, опустившийся на окно и отрезавший его от остального мира. Азирафель с трудом подавил желание шагнуть вперед и отвести этот занавес, удержать Кроули здесь, не дать ему закрыться, успокоить прикосновением. Но он не сделал этого. Не смог. Несмотря на почти пустой парк в этот холодный февральский день, ему казалось, будто тысячи глаз смотрят на них – из деревьев… возможно, даже утки. Кроули сам с раздраженным выдохом сделал пару шагов к нему. – Слушай, прости. Я собирался тебе рассказать, но, блядь… был так чертовски занят, и… не хотел тебя тревожить. Я серьезно не думал, что это вот так до тебя дойдет, я просто – рррфгх! Если бы эти уроды хоть на две гребаные секунды от меня отстали… Сердце Азирафеля болезненно сжалось. В том, как Габриэль, Сандальфон и Уриэль обращались с Кроули, не было ни капли справедливости. Одна лишь мысль об этом злила. Азирафель все понимал, но это ничуть не укрепляло и без того хрупкое положение их обоих. Я бы хотел, чтобы ты мне сказал. – Я, разумеется, не виню тебя за то, что ты расстроен. Но каждый такой инцидент лишь усиливает внимание к нам. – То есть это моя вина? – ядовито бросил Кроули. – Я этого не говорил, – резко ответил Азирафель. – Я тебя не отчитываю. Но ты должен понять мое раздражение из-за того, что я узнал обо всем этом от них. – Поверь, ангел, слышать о себе от этих самодовольных болванов – тоже не мое любимое времяпрепровождение. Плохо. Все очень плохо. – Я… я вполне… согласен, но ты должен знать, что… – Ну так, может, именно сейчас у меня есть шанс на искупление, – перебил Кроули, выпрямляясь, словно для защиты. – Расставить все по местам раз и навсегда. Я говорил, что хочу тебе кое-что рассказать, и мне лучше сделать это сейчас, пока я не струсил… – Кроули, пожалуйста, я… – Азирафель запаниковал, отчаянно пытаясь вернуть разговор под контроль, но Кроули уже не слушал. Он снова зашагал, накручивая себя. – Честно говоря, я немного боялся тебе сказать. Сначала не знал, могу ли тебе доверять – доверие вообще у меня… больная тема, – а потом меня закрутило это «влюбиться в тебя», и я еще больше застрял у себя в голове. Потому что не хотел тебя напугать, не хотел, чтобы ты отстранился. Я, блядь, не мог… не мог тебя потерять. И, может, это делает меня эгоистом и трусом, но это только потому что… – Кроули оборвал себя раздраженным рыком, как всегда, когда не мог облечь в слова то, что было в сердце. – Кроули, – осторожно попробовал Азирафель снова. Потому что он не был уверен, что выдержит следующие слова – хотя и знал, какими они будут. – Ладно. Дай я просто… выложу это. Больше никаких гребаных секретов, да? Хочу тебе кое-что сказать… Хочу выговориться… – это было в его сообщениях. Это было хуже, чем плохо. Как смотреть на крушение поезда и знать, что ничего нельзя сделать. – Я больше не стану бегать от правды. Ты заслуживаешь знать, Азирафель. Почему я ушел. Настоящую историю. Мне просто нужно… вытащить это наружу, блядь, чтобы… Найти ближайшую дыру и зашвырнуть туда. Утащить на Пирс 66 и сбросить за борт. Запереть и выбросить ключ. – Кроули, я знаю, – выпалил Азирафель. Слова вырвались наполовину задохнувшимися, будто яд. Они жгли горло кислотой, прожигали сердце. Кроули замер. Тишина, последовавшая за этим, словно утопила все остальные звуки. Даже ветер утих. Воздух застыл, тяжелый и отравленный, будто кислород выкачали. Сердце Азирафеля билось о ребра, гулко отсчитывая каждую мучительную секунду. Кольцо на мизинце врезалось в ладонь – он сжимал его до побелевших костяшек. О, любовь моя, прости меня. Когда тишина стала невыносимой, Кроули заговорил снова – выталкивая фразы сквозь стиснутые зубы; в голосе ясно слышался страх. – Знаешь – что? Азирафель сглотнул. Сердце пропустило удар… А затем слова вырвались разом – сбивчиво, неудержимо, словно прорвало плотину. – Я уже знаю, что тебя вынудили уйти. Мне так жаль. Конференция Габриэля проходила в Центре Фэрчайлд в Нью-Йорке. Ты знаешь, как он с самого твоего прихода сюда выспрашивал подробности твоего ухода из «Элизиума». Видимо, он нашел там кого-то, кто рассказал ему, что произошло. Я сказал, что не хочу в этом участвовать, пытался уйти, но… он заставил меня посмотреть видео. Видео вашей с Дэмиеном стычки. Я чувствую себя ужасно. И из-за того, что случилось, и из-за того, как именно это произошло… из-за того, что я увидел это без твоего согласия. Это было неправильно. Я не знал, что он собирается мне показать… все произошло так быстро… Азирафель замолчал, задыхаясь и дрожа. Его взгляд, зацепившийся за неопределенную точку над плечом Кроули, снова нашел его лицо – ритмично сжимающуюся челюсть, жестко сомкнутые, обветренные губы, сгорбленных плечи. Ветер прошелся между ними, протащив марсианско-красные волны волос по лицу Кроули, когда тот опустил взгляд. Желание обнять Кроули было почти невыносимым. – Да, – пробормотал Кроули. – Это, черт возьми, было неправильно. Лучше бы он кричал. Прошла еще долгая минута. Кроули смотрел в землю, водя носком ботинка по бетону. Азирафель ненавидел, что не может видеть его лица. Ненавидел, что именно он причиняет ему боль. Ненавидел все это. Губы Азирафеля дрогнули; ему пришлось на мгновение прикусить их изнутри, прежде чем он смог заговорить. – Пожалуйста, Кроули. Я… я бы хотел услышать твою версию, если ты готов ей поделиться. Наконец Кроули поднял голову, лицо его окаменело. Азирафелю даже не нужно было видеть его глаза, чтобы с уверенностью сказать: таким злым он Кроули еще никогда не видел. Брови у того дрожали от едва сдерживаемой ярости, он оскалил зубы и прорычал: – А зачем? Похоже, Арчибальд уже избавил меня от этой мороки. Я бы, по-хорошему, должен его поблагодарить. – Кроули… не говори так. – Неее, я серьезен. Прямо гора с плеч. Ну знаешь, вовсе не так, будто я месяцами откладывал разговор с любовью всей моей жизни, потому что до усрачки боялся, что он обо мне подумает, – а потом у меня просто отняли этот выбор руками того самого человека, который пытается угробить обе наши карьеры. Пустяки. Сам виноват. Должен был увидеть это за милю. О! Может, позвонить Уриэль и спросить, – она тоже это видела? Если Азирафель думал, что хуже уже не будет, он ошибался. Он мог выдержать крик, колючесть Кроули, его защитную злость – ту, что обычно вспыхивала ослепительно и быстро выгорала. Это было куда хуже. – Кроули… не надо так, пожалуйста, просто… – Как «так»? Со мной все отлично! Никогда лучше не было! Более того, давай расскажем еще кому-нибудь! Как думаешь, старина Крахмальные яйца даст мне копию видео? Может, я как-нибудь впихну его в свой концерт… – Кроули! – Что? В чем дело? Я что-то не то говорю? – Я знаю, что ты расстроен, и мне жаль. Мне жаль, что все вышло именно так. Если ты не хочешь об этом говорить – не нужно. Но… пожалуйста, поверь, что я на твоей стороне. Я знаю, что тебе пришлось пережить ужасное. Я не думаю о тебе хуже. Мне было невыносимо после того, как я это увидел. Я даже представить не могу… – Все нормально. Неважно. Это же прошлое, да? – приглушенно сказал Кроули, уставившись себе под ноги. Он скрестил руки на груди, словно отгораживаясь. Азирафелю стоило невероятных усилий не обнять его. – Это важно, Кроули. То, через что ты прошел, важно, – мягко, умоляюще сказал Азирафель, но Кроули продолжал упрямо рассматривать бетон. Часть Азирафеля хотела остаться здесь, тянуть за ниточку разговора, продолжать извиняться, пока все не станет как прежде. Ему нужно было знать, что с ними все в порядке. Он хотел дать волю слезам, успокоить, защитить, пообещать. Хотел обнять Кроули и говорить, что все будет хорошо и что он его любит, пока не кончится дыхание. Хотел все исправить. Но то, чего он хотел, и то, что должен был сделать, были мучительно разными вещами. Проглотив ком в горле, Азирафель выпрямился. Защитить – вот чего он хотел. И что был обязан сделать. Он должен был защитить их обоих. Хотелось бы, чтобы это не причиняло такой боли. – Есть еще кое-что, что тебе нужно знать. После видео Габриэль поинтересовался характером наших отношений. Я старался быть как можно осторожнее, но… оказывается, Сандальфон следил за нами. У него были фотографии… где мы с тобой вместе заходим в мой дом. Садимся в твою машину. В кофейне… – Он что?! Он…сссглкхнк… блядь… что… ты серьезно? Фотографии… какого хера?! – Кроули снова вскинул голову, лицо исказилось яростью и неверием. – Блядьблядьблядь!! – Вот именно. Я был… лишен дара речи. Мне и в самых диких кошмарах не пришло бы в голову, что он способен на такое… злодейство. И после того, как я посмотрел это видео… я понял, что не могу рисковать тем, чтобы и с нами случилось нечто подобное. Пауза. Руки Кроули перестали дергать волосы; выражение его лица стало ледяным. – И ты думаешь, что такое может случиться с нами? Думаешь, я сорвусь и устрою позорную сцену? – выплюнул он с обвинением. Ну вот. – Разумеется, нет! Я не это имел в виду, и попрошу не приписывать мне чужие слова! Я говорю об интернете, Кроули! О том, что Сандальфон, студент, любой прохожий с телефоном способен нанести нам реальный ущерб! – Азирафель почувствовал, как снова закипает, как обидные слова рвутся наружу. – Если бы я хоть на секунду подумал, что этот тупой мудак со своим тупым телефоном собирается… черт возьми, Азирафель – откуда мне было знать, что он сделает? – В этом и суть, – резко ответил Азирафель. – Ты не знал. Ты никогда не знаешь, на что способны люди. К тому же ты был не в лучшем состоянии. А если бы все повторилось в тот вечер, когда Сандальфон подслушал нас в пабе? И это не говоря уже о… – Это что значит? Что я сам напросился? Все сюда, готовьте камеры, Кроули под градусом и снова собирается просрать свою жизнь! Азирафель почувствовал, как его внутренние стены рушатся, как успокаивающие мысли уходят из-под ног. Последняя надежда на мирное разрешение горела в пламени гнева Кроули. – Кроули, пожалуйста, дай мне договорить… мы оба тогда были пьяны. Мы даже не знали, что Сандальфон был там! Пожалуйста, отнесись к этому серьезно. Это требует настоящего разговора… мне не нужно напоминать, что на кону. – Конечно, да… давай обсудим, – прошипел Кроули, всплеснув руками и уперев их в бедра. – Что еще ты хочешь знать, ангел? Или теперь ты предпочитаешь узнавать все обо мне из чужих уст? Слова рассекли воздух, как копья, вонзившись Азирафелю под ребра. Он моргнул, смахивая жгучую влагу с глаз, сгреб осколки своего разрушенного сердца в ящик и запер их. Заставил себя выдержать взгляд Кроули. Ему не хотелось, чтобы тот прятался за солнцезащитными очками. Он не боялся боли, которую видел отраженной в этих черных линзах. В горе, в конце концов, тоже есть правда. Он надеялся, что Кроули хотя бы это увидит. – Это нечестно… и почему ты не сказал мне раньше? После всего, через что мы прошли, ты правда думал, что я не на твоей стороне? – сказал Азирафель; голос звучал глухо, болезненно, почти с мольбой. Как ты мог это сказать? Как ты вообще мог так подумать? Ты что, меня совсем не знаешь? – Прости, если честность с теми, кого я люблю, в прошлом редко оборачивалась солнцем и радугой, Азирафель. Слишком... Это зашло слишком далеко. Азирафель сорвался. – Ах, как любезно! Сравнить меня с этим твоим отвратительным, скотским, мерзким, лживым бывшим! Какая поэзия! Ты меня вообще слышишь? У Сандальфона, может, пока нет доказательств, но это лишь вопрос времени! А если не он, то кто угодно другой! Мы и так были слишком беспечны! Я не такой, как ты, Кроули. У меня больше ничего нет… кроме этой работы, преподавания… я не могу просто взять и все это выбросить! – И ты думаешь, именно так я и поступил? Огляделся вокруг и решил: «А, нахуй все!» – прежде чем беззаботно двинуться куда-то на запад? – Конечно нет, я не это имел в виду… просто… я пытаюсь говорить об этом спокойно, по делу, а ты делаешь все личным. – Я делаю личным? Сложно не делать личным, когда мне снова и снова тычут в лицо моей личной жизнью. – Кроули… мне это не нравится ничуть не больше, чем тебе. Ты же не думаешь, что я получаю удовольствие от того, что вынужден это говорить. Но мы договорились с самого начала: если этот наш… союз станет поводом для подозрений со стороны начальства, нам придется… возможно, придется… – Азирафель запнулся; эмоции встали в горле тугим узлом, грозя задушить голос. Защитить. Он должен был их защитить. – Нам нужно отступить. Я не… я не могу позволить, чтобы это разрушило карьеру любого из нас. Я не позволю. Кроули, который снова начал метаться по беседке, остановился и шагнул к Азирафелю. Лицо его было холодным, грозовым, словно высеченным из камня. Азирафель ответил решительным взглядом. После напряженного молчаливого осмотра Кроули выдохнул – долго, устало. – Ладно. Хочешь паузу – хорошо. Хочешь подождать – ладно. Ты прав. Конечно, я не хочу, чтобы тебе было больно. Но, по-моему, это не изменит того, что эти уроды найдут что-нибудь еще, чтобы тебя прижать. Кто сказал, что они не продолжат нас травить, даже когда я отсюда уеду? – Он подошел ближе; выражение его лица смягчилось, стало почти умоляющим. – Я уже посмотрел варианты… В Сан-Франциско в мае прослушивают скрипачей, в Бостоне тоже. Есть и за границей… Будапешт, Вена... Мы могли бы, ну… начать с чистого листа. Сбежать отсюда вместе. У Азирафеля будто земля ушла из-под ног. Сбежать?! Он, конечно, думал об этом – в теории. Но не позволял мысли пустить корни. Это было чем-то вроде фантазии для плохих дней, когда Габриэль его доводил, а Сандальфон испытывал терпение. Не… не реальностью. – Уехать из «Истерн-Гейт»? Я не могу… Кроули сделал неопределенное движение рукой, будто хотел дотронуться, но передумал. – Можешь… ты чертовски умный. И талантливый. Мы могли бы поехать куда угодно. New England Conservatory ищет профессора по фортепиано, Беркли ищет адъюнкта – и это только то, что я посмотрел. Оставить дом, работу, студентов, друзей – Анафему, Агнес, Трейси и остальных. Оставить город, который он так любил, с ресторанами и лавками, где все знали его по имени. Свою жизнь?! – Я… я не могу сорваться и уехать по прихоти, Кроули. Мы же говорили, что посмотрим, как все сложится после выпуска. – Это было до того, как Доктор Мудак и его еще более мудацкий помощник решили не лезть не в свое дело! – Даже если это так, я говорил, что никогда не попрошу тебя остаться, если ты этого не хочешь, а ты сейчас предлагаешь мне именно это! – Это немного другое, когда твои начальники обращаются с тобой как с дерьмом! Ты заслуживаешь лучшего, – прорычал Кроули, сжимая кулаки. Азирафель думал об этом. Его манила мысль выбраться из-под давления Габриэля. Он отчаянно хотел быть рядом с Кроули, а не по другую сторону экрана Facetime, если тот уедет. Но… все было не так просто. – Ты говорил, что никогда не потребуешь, чтобы я остался, – сказал Кроули, делая шаг ближе, голос был острый, как игла, – но ты знаешь, сколько вакансий я просмотрел – не все даже музыкальные, – сколько людей я обзвонил, продираясь через отраслевые связи, пытаясь понять, как мне остаться здесь? Потому что я не выношу мысли о том, чтобы тебя оставить. И ты правда хочешь сказать, что даже не думал о переезде? – Конечно, я хочу быть с тобой. В этом нет сомнений. Но ты просишь меня выкорчевать жизнь длиной почти в десять лет! Я не принимаю такие решения легко, я… я так не умею! – почти выкрикнул Азирафель, вздрагивая от собственного голоса. Разговор шел совсем не так, как он ожидал. Где они ошиблись? Когда все пошло не так? – То есть давай уточним: ты хочешь быть со мной, но не готов жертвовать ничем ради меня? Ради нас? – выдавил Кроули, с трудом сдерживая эмоции. Хватит. Слишком много. Слишком больно. Ты все понял неправильно. Азирафель зажмурился, сдерживая панику. Эти вопросы были слишком большими, слишком тяжелыми для момента, когда сердце уже было разорвано, мысли расползались, не удерживаясь ни на чем, а чувства окончательно выходили из-под контроля. – Я не могу. Я не могу сейчас это обсуждать, Кроули. Не проси меня об этом – я не могу – я не могу… Он сделал шаг назад. Думать больше не получалось. Парк вокруг расплылся, превратившись в акварель: дождь усилился, слезы наполнили глаза. Силуэт Кроули тоже расплывался, когда тот шагнул вперед, протягивая руку. – Ангел… Азирафель… блядь, мне не стоило этого говорить. Нам не обязательно обсуждать это сейчас, я просто… я подумал… – Правила существуют не просто так, Энтони. Я был безрассуден, думая, что мы могли бы… что я мог бы… Все кончено... Мне нужно уйти сейчас. Прости. – Азирафель… Он повернулся спиной, ноги сами несли его прочь. Дождь бил по лицу холодными каплями. Может, они смоют с него эту липкую пленку отчаяния. Не смоют. Ничто не смоет. Он это знал. Спотыкаясь, Азирафель медленно брел по дорожке, борясь с желанием оглянуться – будто тело Кроули обладало собственной гравитацией. Не оглядывайся. Защити. Защити обоих. – Азирафель, подожди! Его плечи сотрясались от рыданий. Он не оглянулся.