Сыграй мне музыку своего сердца

– Тупица… тупица, тупица, тупица, какой же я, блядь, тупица, – кипел Кроули. Он заставлял себя не коситься в сотый раз на пустое пассажирское сиденье. Там не осталось ничего, кроме едва заметного отпечатка на обивке, от которого еще пахло одеколоном ангела. Потому что Энтони Дж. Слон-В-Гребаной-Посудной-Лавке Кроули снова проебал все самое лучшее, что когда-либо с ним случалось. А все потому, что он, сука, не умел держать себя в руках и не умел вовремя притормозить. Вопреки здравому смыслу, Кроули вжал педаль газа в пол. Костяшки пальцев, вцепившихся в руль, побелели; Bentley неслась на север по шоссе. Мотор рычал, вторя его настроению. Там, в парке, его сердце порывалось броситься вслед за Азирафелем, но голова управляла ногами, и те унесли его прочь. Прочь от застывшего под дождем образа – бежевых плеч, печально ссутуленных. Прочь от этих льняных кудрей, намокавших под каплями, пока Азирафель уходил по гравиевой дорожке, исчезая в туманной пелене серого дождливого дня. С каждым новым шагом, увеличивавшим расстояние между ними, сердце Кроули ныло так, словно его разрывали на части. Удивительно, но оно держалось. Наверное, грубая рубцовая ткань прошлых ран придавала ему сил. Все не должно было закончиться так. Он где-то облажался, совершил фатальную ошибку. Он штурмовал эту гору и был готов поклясться, что Азирафель был рядом, рука об руку, но… в итоге Кроули оказался на вершине в полном одиночестве. Он стоял в этой ебучей беседке, в этом ебучем парке. Так близко, что можно было дотянуться рукой – и в то же время их разделяли миллионы световых лет. Тени старых обид сжимали его сердце в ледяных тисках. Поймав свой взгляд в зеркале заднего вида, Кроули поморщился. – Все верно, ты, стихийное бедствие пятой категории. Не мог, блядь, просто оставить все как есть. «Слишком много, слишком рано, слишком быстро», – запели демоны в его голове, пробуждаясь на фоне разочарования. Он не мог снова вот так проиграть. Он даже думать не хотел о том, чтобы потерять Азирафеля. Кроули любил этого пафосного, суетливого, застегнутого на все пуговицы, чертовски притягательного засранца, этого ангела во плоти и гения фортепиано больше, чем когда-либо любил что-то или кого-то. Выведите его на самую высокую крышу, на вершину горы, на сцену перед полным залом – и он объявит об этом всем. Он даже переведет это на французский, если надо. Он любит своего ангела. Ему было нужно это прекрасное золотое сердце, эта нежная, умная душа. Ему была нужна эта яркая, как солнце, улыбка, которая согревала его. Нужны были эти мягкие и одновременно крепкие руки, унимающие дрожь его тревоги. Нужны были те ласковые слова, которые убеждали, что он чего-то стоит, и тот острый ум, который бросал ему вызов и давал сдачи, когда Кроули вел себя как кусок дерьма. – Не мог начать именно с этого? Засранец ты ленивый… Да, Кроули понимал, что мог бы получше выбрать момент и слова. Он не был законченным идиотом. Поправочка: ты повел себя как законченный идиот, ты, идиот. Он осознавал, что вываливать речь в духе «давай сбежим вместе» на любовь всей своей жизни в момент, когда Азирафель был напуган, взвинчен и раздавлен новостью о Большом Драматическом Секрете Энтони Кроули, которую его босс-суперзлодей сбросил на него, как бомбу… ну, это было не слишком деликатно. И то, что Кроули толкнул эту речь, когда сам был настолько зол и напуган, что макушка едва не задымилась… да уж, не самый блестящий момент в биографии. Он бы и сам от себя сбежал. Гребаное крепкое заднее умозаключение. Что тут скажешь – трудно не быть полным кретином, когда единственный мужчина, которого ты по-настоящему любишь, выглядел таким маленьким, раненым и испуганным. Когда сам Кроули чувствовал себя таким обиженным, злым и загнанным в угол. Он давно не испытывал ничего подобного. С тех самых пор… ну, примерно с того времени, когда сняли это дурацкое видео для Снэпчата. Это включило его личную систему сигнализации, вырубив напрочь все нюансы нормального разговора и врубив режим тотальной обороны. Трудно не быть полным кретином, когда единственный человек, которого ты по-настоящему любишь, возможно, не хочет того же будущего, что и ты. Когда единственный другой мужчина, которого Кроули, как ему казалось, любил много лет назад, говорил похожие вещи прямо перед тем, как все закончилось. Может, блядь, он просто не создан для всей этой любовной дребедени. Может, он был дураком, когда надеялся… Нет. К черту это, не смей так раскисать, жалкий ты нытик… не сейчас. Кроули сорвал очки, и его глаза снова метнулись к отражению в зеркале Bentley. Сам кашу заварил, сам и расхлебывай. Ты можешь все исправить. Это не конец. Точно нет. Он отказывался в это верить. Не после всего, что было. Им просто нужно время. Все в его отношениях с Азирафелем было иначе, чем с Дэмиеном. Он должен был верить, что и здесь все будет по-другому. Главное – не паниковать, не впадать в невроз и не быть… ну, собой. Просто нужно, блядь, притормозить, ясно? Кроули ослабил давление на педаль, и стрелка спидометра поползла вниз – с семидесяти пяти к положенным пятидесяти пяти. «Просто подумай об этом, ангел. Я тебя знаю. Знаю, что тебе нужно личное пространство и время на раздумья. Мы можем замедлиться. Возьми столько времени, сколько потребуется», – бормотал Кроули, уезжая все дальше от города. Bentley заурчала под ним, словно подбадривая. Габриэль и Сандальфон… Господи Иисусе. Кроули за свою жизнь навидался мстительных и мудаковатых придурков, но… это был какой-то запредельный уровень дерьма. То, что они сделали, настолько выходило за рамки профессиональной этики, что Кроули едва сдерживался, чтобы не устроить скандал. Его мутило от ярости при одной мысли о Сандальфоне и его тупых фотках – вот же подонок! Но официальная жалоба означала бы привлечение кучи ненужного внимания и вопросы, которых и ему, и Азирафелю сейчас нужно было избегать любой ценой. Не говоря уже о том, что он был, сука, в шаге от того, чтобы самому рассказать Азирафелю про видео. Он и так чувствовал себя как на иголках из-за того, что не признался сразу. И вот, когда он наконец набрался смелости, почву выбили у него из-под ног. Это слишком напомнило ему времена в «Элизиуме», когда все полетело к чертям, видео было в каждом телефоне, а водяная мельница слухов перемывала ему косточки, и он не мог это остановить. А потом все замяли юридически, не дав ему даже шанса оправдаться, и это уже не имело значения. Просто… ну конечно, блядь, как же иначе. Кроули уже перестал гадать, какого хрена Габриэль, Сандальфон, Уриэль – да вообще кто угодно – так помешаны на том, чтобы вытряхнуть все его скелеты из шкафа. В голове не осталось места для раздумий, а в сердце – сил. Он переживал за Азирафеля. Страшно представить, каково ему было на той встрече. Кроули не врал, когда сказал, что Азирафель достоин лучшего начальства. Сразу после того, как ты обвинил его в том, что он не хочет ничем ради тебя жертвовать? Да-да, не лучший был момент… он понял. Кроули даже не спросил, в порядке ли Азирафель, не остановился ни на секунду в своей гневной тираде, чтобы подумать о его чувствах. Нет, он просто пер напролом, сделал именно то, что обещал себе не делать: потребовал, чтобы тот бросил все и умчался с ним в их личную сказочную страну. Вжух! – и дело в шляпе. Кроули застонал, откидывая голову на подголовник. Дело в том, что Азирафель и так уже пожертвовал многим, просто согласившись на эти отношения. Кроули знал это, знал, что было непросто… знал, что Азирафель мог закончить все это много раз за последние месяцы, и был бы в своем праве. Огни города постепенно исчезли, и за окном начал сгущаться прибрежный лес, залитый серым светом позднего вечера и еще более серым туманом. Дождь на время утих, но ветер продолжал дуть ровно и сильно, когда Кроули наконец припарковался на мысе Херон. Заглушив мотор, он вытер липкий холодный пот с ладоней о джинсы, а затем уперся руками в дрожащие колени. Дыши. Уйми это бешеное сердцебиение, которое грохочет в ушах и колотится о ребра. Не ломайся, не ломайся. Дыши. Непроизвольная дрожь прошла по всему телу; он все еще был как оголенный провод, искрящий адреналином, которому нужно было куда-то деться (например, в мягкие, крепкие, заземляющие объятия одного ангела). Сжать руками собственную грудь – это совсем не то же самое, но он все равно это сделал, обхватив себя за плечи. Пытаясь не рассыпаться. Дыши. Дыши. Дыши… Секунды складывались в минуты. Кроули сидел, уткнувшись лбом в руль. Когда он почувствовал, что ноги снова его держат, он схватил телефон, а потом, подумав, открыл бардачок, где держал пачку сигарет и зажигалку. На крайний случай. Он не курил почти три месяца, но сейчас чувствовал себя настолько паршиво, что решил: этот уродский пиздец – более чем веская причина. В любом случае, это было лучше выходов из положения, к которым он прибегал раньше. Холод был просто собачий, а из-за кусачего ветра казалось еще холоднее. Он хлестал Кроули по лицу и трепал волосы, словно пытаясь выдуть жар гнева и вины, поселившийся под кожей. В любой другой день Кроули бы развернулся и утащил свой хладнокровный зад обратно домой, но в ледяных струях воздуха, забиравшихся под куртку и за шиворот, было что-то очищающее. Он проверил телефон (снова), но там было пусто. Никакого ответа на те восемь или около того сообщений (ладно, одиннадцать), которые он отправил после того, как Азирафель ушел. Извинения, мольбы о шансе поговорить в любое время и в любом месте, снова извинения, признания, что он вел себя как последний мудак, опять извинения (да, над пунктом «не быть невротиком и не паниковать» он начнет работать завтра). И пока что – молчание. Кроули мог винить только себя. Он и вправду вел себя как мудак. Запихнув телефон и руки в карманы, он пошел по тропинке к маяку; дыхание вырывалось облачками пара. Здесь больше никого не было. Никто не был настолько безумен, чтобы лезть на этот холодный серо-соленый мыс. Вокруг только начинали распускаться ясени, кусты гаультерии, рододендроны, фуксии и ежевика. Маленькие фиолетовые почки на ветках были знаком того, что все готово к весеннему шоу. Над головой кружили и кричали чайки: фа-диез. Ветер свистел в ветках ситхинских елей пронзительным меланхоличным глиссандо в ре-минор. Далекие волны с грохотом разбивались о базальтовую скалу – глубокий бас в ми-мажор. Буй на конце пристани ревел особенно громко – это неизменное си-бемоль, его самое первое приветствие много месяцев назад, когда он только прибыл в залив Найтингейл с разбитым сердцем и жалкими крохами надежды. Кроули закрыл глаза и позволил звукам омыть его и вернуть равновесие. Обойдя маяк с подветренной стороны, Кроули прислонился к огромному побеленному основанию и поднес сигарету к губам. После нескольких попыток, ворчания и переговоров с ветром, он наконец прикурил. Сделав затяжку, он выпустил струю дыма, которую тут же унесло. Он задрал голову вверх, туда, где фонарь посылал лучи над океаном. Кроули всегда любил маяки. За их историю, за величие этих одиноких часовых. Они были крепкими ребятами. Найдется местечко для мелодраматичного придурка, который слишком стар для этого дерьма? Кроули сполз вниз и уселся на широкое бетонное основание маяка, подтянув длинные ноги и упершись локтями в колени. Когда он закрыл глаза, эмоции наконец настигли его все разом, обрушившись на него, как прибой на скалы. Потекли слезы (он спишет это на ветер), горячие и беззвучные. Плечи затряслись (это он спишет на холод), и он уронил голову на руки. Слезы ярости на самого себя за то, что не сдержался; слезы неуверенности, потому что, хотя он и отказывался сдаваться (какой-то безрассудный, идиотский оптимизм, хер знает откуда взявшийся), он не знал, что будет дальше. И слезы по Кроули из прошлого. Оказалось, осталось еще несколько невыплаканных слез по тому глупому, мятежному, напуганному и сломленному пацану, который не понимал, что в мире существует что-то лучшее. Кроули просидел там долго, пытаясь отвлечься на это «лучшее» и взять себя в руки. Он мариновался в холодном морском тумане, пока слезы не высохли, а забытая сигарета не догорела до самого фильтра в его пальцах. Когда окончательно стемнело, он наконец поднялся на затекшие, ноющие ноги – выжатый как лимон и опустошенный – и направился домой. Звук закрывшейся входной двери заставил Люцифер вздрогнуть. Она спала, свернувшись клубочком на груди Кроули. Следом донесся звук брошенного на стол рюкзака и тяжелый топот ботинок Dr. Martens по паркету – Кроули понял, что сосед дома. Топ, топ, топ – Би зашли в гостиную и остановились где-то за диваном, на котором Кроули валялся уже три дня в несвежих пижамных штанах и футболке Nirvana, обмотавшись одеялом и пытаясь утешиться игрой в Grand Theft Auto. – Ты все еще здесь торчишь? Три дня прошло, что с тобой такое? – спросили Би тоном, в котором сквозило слишком явное старание казаться равнодушными. Заботливые старина Би? В первый день (день после Великого Прискорбного Инцидента, в котором Кроули повел себя как Великий Прискорбный Мудак) Би его не трогали. Суббота, проведенная без музыки, не была чем-то из ряда вон выходящим. Напротив, это считалось редким и ценным событием, которым нужно было пользоваться на полную. Так что когда Кроули забаррикадировался в гостиной с марафоном «Золотых девочек», пиццей и бутылкой вина (виски он избегал – слишком свежи были паршивые воспоминания), Би поначалу не лезли. Воскресенье, второй день подряд в том же духе, когда кофейный столик оброс пачкой печенья Oreo, пустыми чашками и контейнерами из-под еды, выглядело уже тревожнее. Но Би лишь спросили, все ли в порядке, и предложили сходить пропустить по стаканчику с друзьями. Когда Кроули отказался, они просто вскинули бровь, видимо, удовлетворившись какими-то внутренними объяснениями, и снова оставили его в покое. К третьему дню – сегодня – Кроули понял, что перегибает палку, и что это, судя по всему, стало пределом терпения его обычно сдержанного и апатичного соседа. – Домашний отпуск. Диванный серфинг в это время года просто чудесен, – ответил Кроули, не поднимая глаз. Это была слабая попытка сказать: «Отвали». Он сам не понимал, хочет ли он, чтобы они ушли и оставили его в покое, или чтобы остались и спросили еще раз. – Ты хоть спал? – Немного. – Ты ел со вчерашнего дня что-нибудь, что не состоит из чистого сахара и не покрыто слоем химозного сыра? – Да, мамочка. – Иди на хер. Ты болен? Ранение или типа того? – Можно и так сказать. Наступила пауза, которую нарушал только визг шин его Grotti Turismo R, вылетающей на эстакаду, преследуемой полицией. За спиной раздался раздраженный вздох, а затем дробь пальцев по спинке дивана. Муха, которая отказывалась улетать. – Ты упиваешься горем? Что-то… произошло? «…между тобой и Азирафелем?» – повисло невысказанным. – Не упиваюсь. – Значит, хандришь. Дуешься. – Я не дуюсь. Это… это расширенный сеанс критического мышления, если хочешь. Совершенно нормальный, здоровый период интроспекции и рефлексии. Он был рад, что Би не сдаются. Но образ колючего говнюка – это была важная часть его имиджа. Кроули заметил их краем глаза, когда Би подошли и встали рядом. Он не пропустил скептический взгляд, которым они одарили пустые контейнеры, пакеты из-под чипсов и кофейные чашки. – Называй как хочешь, но… – Би протянули руку, выхватили пульт из-под пустого пакета от попкорна, и телевизор погас. – Эй! Какого…?! – запротестовал Кроули, пытаясь принять позу, более подходящую для того, чтобы начать возмущаться в ответ. – Это моя гостиная, мой диван и мой телевизор. Так что у тебя есть два варианта. Либо мы проматываем все это нытье, увиливания и чушь про рефлексию, и ты рассказываешь мне, какого хера с тобой происходит, а я говорю тебе, чтобы ты перестал драматизировать, взял себя в руки, вышвыриваю тебя с дивана и заталкиваю в душ. – Думаю, ты имели в виду «или» вместо «и»… «и» как-то не подразумевает вариантов, – обиженно ответил Кроули, изо всех сил стараясь не говорить как сорокалетний ребенок. Хотя пижамные штаны со змеиным принтом не добавляли ему солидности. – Думаю, я сказали именно то, что хотели сказать, – отрезали Би. Их руки в митенках сорвали с Кроули одеяло под аккомпанемент довольно крепких ругательств и вскриков, когда его теплый кокон был бесцеремонно размотан. Люцифер спаслась бегством, запрыгнув на спинку дивана и одарив обоих крайне неодобрительным взглядом. – Ладно-ладно-ладно-ладно, хватит! – заверещал Кроули, пытаясь поймать свое одеяло. Швырнув ему скомканное одеяло обратно, Би уселись на другой край дивана. Подведенные глаза «кошачий взгляд» выжидающе уставились на него. Скрестив руки и тряхнув синей челкой, они пошевелили пальцами в жесте «давай, выкладывай». Тяжело вздохнув, Кроули подобрал под себя ноги и повернулся к ним. Сегодня утром он два часа провисел на телефоне с Адамом, пересказывая все, что случилось, и теперь рассказывать было легче. Голос больше не дрожал, и неловких пауз с самобичеванием стало меньше. Чем больше он говорил об этом, тем больше напряжение и боль выходили из него, как гной из вскрытого абсцесса. Постоянный, ноющий страх за их с Азирафелем отношения никуда не делся, но выговориться было полезно – чтобы эта дрянь не сожрала его изнутри. Только посмотрите на него: осваивает здоровые механизмы преодоления, как какой-нибудь зрелый, вменяемый и адекватный человек. Ладно, Oreo на завтрак и Cheetos на обед – это не совсем оно, но он, блядь, старался. Какое же это было облегчение – сбросить кожу своего прошлого. Забавно: он так отчаянно пытался его скрыть, что не замечал, как одновременно с этим впитывал всю боль и стыд. Он отказывался его отпускать, и в итоге оно начало им управлять. Теперь, когда он начал открываться, старая личность начала отслаиваться, и в каком-то смысле он чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Освобожденным или типа того… наверняка есть какие-то умные клинические термины, которых он не помнил после сеансов, но… ему было хорошо. Не отлично… пока нет. Но на это тоже была надежда. По крайней мере, он надеялся, что надежда есть. Надеялся, что не упустил свой шанс с самым страстным, чудесным и прекрасным мужчиной, которого когда-либо встречал. Кроули и подумать не мог, когда в августе врезался в мягкого бежевого суетливого ангела у кофейни, что его жизнь изменится навсегда. И он очень хотел, чтобы она оставалась такой и дальше. Что будет еще много уютных ленивых утренних часов, когда они медленно проснутся вместе с Азирафелем, переплетаясь руками, пока их халаты висят в обнимку на крючке в спальне. Надеялся на кофейные кружки и чайные чашки, стоящие рядышком у раковины, и на Лилит, вьющую гнездо из партитур на крышке самого красивого белоснежного рояля. Что гардероб Азирафеля по-прежнему будет представлять собой мешанину черного, синего и угольного вперемешку с клеткой, нежно-голубым, лимонно-желтым и даже, блядь, «огурцами». Надеялся на простыни из темно-серого трикотажа и винтажное цветочное одеяло, которое Кроули ненавидел и любил в равной степени. Что снова увидит этот нелепый, по-детски довольный блеск в глазах Азирафеля, когда тот будет собой особенно горд. Услышит его восторги по поводу устриц, выпечки, карри и суши. Взгляд, полный сосредоточенной, одухотворенной силы, когда Азирафель играет, и те многозначительные взгляды поверх рояля, предназначавшиеся только Кроули. Сейчас его надежды были всего лишь спасательным плотиком, за который он цеплялся в море неизвестности. Я все еще немного бунтарь, все еще немного напуган и сломлен, но ты показал мне лучшее, ангел, ты помог мне стать лучше. Скажи мне, что наша песня еще не спета, дай мне еще один шанс. Так что да, «интроспекция и рефлексия» звучали куда приятнее, чем признание в том, что он три дня провалялся на диване, как куча сломанных веток, изнывая от тоски. Слушал песню, которую Азирафель написал для него (он-то думал, что дурацкие слезы кончились – ага, хер там), пялился на несколько их общих фото, перечитывал старые сообщения и набирал, а потом удалял десятки новых, как тот неисправимый романтик, которым он, блядь, и был. Утомительное и грязное дельце. – Мррффлпгшк. Так, соберись, тряпка. – А потом он ушел… и я не хотел делать только хуже, преследуя его, так что… – Кроули замолчал, прижимая одеяло к груди и уныло уткнувшись в него подбородком. – Ты идиот, – Би наклонили голову. Каменное выражение лица, которое они сохраняли во время его рассказа, сменилось чем-то похожим на сочувствие, и резкость слов исчезла вместе с ним. – Спасибо на добром слове. – Он просто пытался защитить вас обоих. – Да, в курсе. Понял. Я и так уже на дне, не обязательно меня еще и пинать. Би коротко усмехнулись, а потом к ним вернулась их фирменная хмурость вместе со скептическим покачиванием головы. – Поверить не могу… у них были твои фото? Пиздец… Кроули кивнул, сжав челюсти. При одной мысли об этом кровь превращалась в кислоту. – И что, ты с тех пор не говорил с Феллом? – Пытался… ну, в смысле, писал. Извинялся, просил встретиться. Ни ответа, ни привета. Думаю, именно это меня и пугает – тишина. Неизвестность. Я же понимаю, что вел себя и говорил как мудак. Отпустить прошлое… это до сих пор бывает непросто, и я знаю, что позволил прошлому встать у нас на пути. Я хочу сказать ему… объяснить. Но он сказал, что все кончено. Значит ли это, что у нас «перерыв»? Или конец-конец? А теперь я не могу до него достучаться и… не знаю… надеюсь, что нет. Я не хочу, чтобы это был конец, я просто… блядь. Зажмурившись на мгновение, Кроули уткнулся лицом в одеяло, пытаясь отогнать мучительное чувство сомнения, вцепившееся в его сердце. – Я люблю его. Я, блядь, правда его люблю, и я до смерти боюсь, что перегнул палку, – пробормотал он в черную мягкую ткань. – И я знаю, что не могу вечно тут сидеть и «дуться». Он вскинул голову, бросив на Би угрюмый взгляд поверх одеяла. – Теорию сегодня утром отменили, кстати, и дневные занятия тоже, так что технически я пропустил только одну пару, чтоб ты знали… но я боюсь, что встреча с ним сделает все это слишком реальным, и мне станет еще хуже, а я просто… я слишком стар для этого дерьма, я знаю, что я невыносим и глуп – но я просто не чувствую себя готовым. Не чувствую себя готовым видеть Габрияйца или Сандальублюдка, если честно. – Ты все равно идиот, – повторили Би, хотя в их тоне теперь слышалась явная нотка почти-нежности. – А есть хоть одна версия, в которой я для тебя не идиот? – Нет. Но… у тебя доброе сердце. Ты идиот с добрым сердцем. И ты не тупой. По крайней мере, не безнадежно тупой. – Ну, это звучит как высшая похвала. – Не привыкай. Слушай, судя по всему, ты вполне адекватно все оцениваешь. Но ты же знаешь Фелла: он из тех, кто вечно тревожится и накручивает себя, а это дело серьезное. Наверняка он сейчас где-то сидит и мучительно тревожится. Под давлением со стороны Габрияйца и Сандальублюдка – кстати, остроумно, я забираю эти прозвища себе – я уверены, он напуган до смерти. Я бы на его месте точно были. – Да я тоже напуган! – выпалил Кроули. – В смысле, я и так! Я не хотел, чтобы это выглядело так, будто мне плевать… конечно, я не хочу все это вскрывать или подставлять нас. Я просто… хотел бы я знать… Его руки взметнулись в воздух, словно он пытался чудесным образом выловить нужные слова. – Хотелось бы знать, что… – Ты хочешь знать, любит ли он до сих пор твою жалкую задницу? Фу. – Би скорчили гримасу. Откинувшись на подлокотник дивана и закрыв лицо руками, Кроули издал вздох, в котором явно слышался жалобный скулеж. Его сосед издали раздраженный звук, и Кроули выглянул из-под пальцев как раз вовремя, чтобы увидеть поистине грандиозное закатывание глаз, прежде чем Би посмотрели на него уже серьезно. – Поверить не могу, что я это говорю, но пары в кино даже не смотрят друг на друга так, как вы двое. Это, честно говоря, тошнотворно; то, как вам легко и правильно вместе, будто детали пазла сошлись. Такая химия – редкость, и я думаю, нужно нечто большее, чем иррациональная, тупоголовая выходка одного добросердечного – и при этом набитого опилками – идиота, чтобы все испортить. К тому же, Фелл – крепкий орешек. Покрепче тебя, я полагаю. – Сффгхлнк! Это… это как минимум спорный вопрос! Наверное, Би были правы, но он должен был хотя бы попытаться защитить те крохи достоинства, что у него остались. Сидя на диване, Би снова коротко улыбнулись, прежде чем вновь стать серьезными. – Но я думаю, потребуется время… чтобы Фелл пришел в себя. И это объяснимо. – Ты думаешь? Думаешь, он… (этот просительный, полный надежды, хриплый тон в его голосе, господи, соберись)… он придет в себя? – Нет. Романтика – для неудачников, а я все это выдумали, чтобы ты наконец свалил с моего дивана. – Рффффкл, как же я тебя ненавижу. – Я тебя тоже, козел. Охренеть, они правда улыбались. Кроули даже подумал выудить телефон (который он запрятал под диванную подушку), чтобы сфотографировать этот момент. Но вместо этого просто улыбнулся в ответ. – Спасибо за… это, – тихо сказал он. Все-таки было приятно знать, что на твоей стороне кто-то есть, даже если у этого «кого-то» клыки и острые когти. – Ну, ты мой арендатор. В интересах моего бюджета на продукты – хотя бы иногда выгодно делать вид, что мне не плевать. Забудьте, Кроули забирает свои слова назад. Скомкав одеяло, Кроули запустил им в лицо Би под возмущенный вскрик, ругань и брезгливое заявление: «Фу! Воняет подмышками!» – Эй, я пользовался дезодорантом! Просто он тоже где-то застрял в диванных подушках. Откинувшись на подлокотник с хохотом, он подождал, пока друг придет в себя. Ему стало лучше впервые за весь день. Нужно насладиться этим моментом, пока он не прошел. Завтра он возвращается в школу. – Хочешь разбить пару тачек? – спросил Кроули, когда Би успокоились. – Ладно, давай. Но после этого ты правда идешь в душ. Потому что никакая «продуктивная интроспекция» не освобождает тебя от похода на мое выступление сегодня вечером. – Как ты и сказали, – серьезно произнес Кроули, бросая им второй контроллер. – Я твой арендатор. Я тоже могу делать вид, что мне не плевать. Всю неделю, вообще-то, только этим и занимался. Могло быть и хуже, наверное. Так Кроули думал. Или, по крайней мере, он твердил это себе, чтобы обмануть свой перегруженный эмоциями мозг и заставить тело двигаться дальше. Так или иначе, большую часть вторника он умудрился не сталкиваться с Азирафелем. Он даже не видел его облака светлых кудрей в зале на общем музыкальном классе (что было досадно, потому что Кроули надеялся потихоньку начать привыкать к его присутствию, и начать с затылка казалось хорошим способом смягчить удар). Но его одновременное облегчение и разочарование длились ровно те десять минут, что потребовались Кроули, чтобы понять: Азирафель, скорее всего, сидит где-то позади него. (В зале точно было достаточно темно, чтобы тот не заметил, как голова Кроули вращается, словно прожектор, верно? Блядь). Проклиная себя за глупость и понимая, что ни за что не обернется, чтобы подтвердить подозрение, Кроули просидел оставшийся час, стараясь не шевелиться и держать спину максимально прямо (что непросто, когда твой позвоночник – прямой потомок вареной макаронины), вцепившись руками в колени. Так что да, пока все шло «просто замечательно». Гремлины тревоги работали сверхурочно, внутренности скручивало от нервов. За те два часа, что оставались до оркестра, Кроули постарался уйти как можно дальше от здания консерватории. Настолько далеко, насколько позволяла возможность найти хоть что-то съедобное. Есть ему не хотелось, но датчик «Покорми себя» вовсю сигналил. Он заглянул в университетский магазинчик, бесцельно бродя между рядами и уныло пялясь на любимые лакомства Азирафеля. Эти дурацкие маленькие головки сыра в воске, грушевые чипсы, мини-пончики в пудре, гроздья винограда и M&M's с арахисом – все они словно насмехались над его болью. Стараясь не рычать на улыбчивого кассира, он угрюмо устроился в укромной кабинке в общей зоне, машинально отрывая куски от размокшего сэндвича с яйцом и запивая его вчерашним кофе. Он бы с куда большим удовольствием выпил коктейль из пепто-бисмола и валиума. Потому что он, честно говоря, до ужаса боялся репетиции оркестра. Они репетировали программу концерта лауреатов, а он, блядь, был одним из солистов. Значит, ему предстояло стоять впереди, рядом с Азирафелем, с бьющимся сердцем, и делать вид, что все зашибись. Проглатывать свое желание, как слишком большую таблетку, и притворяться, что он не знает, каково это – чувствовать эти мягкие, сильные руки на своих плечах, бедрах и в волосах. (Если оставить в стороне сногсшибательный секс, ему не хватало даже простых прикосновений – он не был готов к тому, что будет тосковать по ним так сильно). Притворяться, что он не узнает этот яркий, пряный аромат старого кедра, въевшийся в нос, в салон машины, в тот бежевый свитер крупной вязки – который он не то чтобы стащил, скорее одолжил и «забыл» вернуть, – до сих пор спрятанный в ящике комода. (Тот самый, с едва заметным пятнышком от кофе, оставшимся еще много месяцев назад; потому что нелепые сентиментальные безделушки – это вообще… отдельная тема. Даже не спрашивайте его про ракушки от устриц, корешки билетов на «Севильского цирюльника» и пустую бутылку из-под шампанского с Нового года, в которой абсолютно точно нет засохших роз цвета шантильи с нежно-розовыми краями. Нет. Притворяться, что он не знает, каково это – чувствовать солнечную улыбку ангела у себя на плече; слышать заливистый смех по утрам, когда Кроули зябко ворчит и липнет к нему; знать, что это прекрасное, сильное сердце было метрономом его жизни – и теперь не понимать, как держать ритм в одиночку. В общем… ага, давайте, перечисляйте свои мучения. Не в силах впихнуть в себя больше ни кусочка, Кроули допил остывший кофе, выкинул остатки сэндвича в урну и поплелся обратно. Пока он был внутри, тучи разошлись, и теперь лучи предзакатного солнца заливали кампус. В любой другой день он бы грелся в них, вдыхая запах зелени, подставляя лицо свету и наслаждаясь едва слышным гулом весны в воздухе. Сейчас же он только кривился (солнечная, весенняя, жизнерадостная, ебучая погода, я тут вообще-то страдать пытаюсь), поправляя очки на носу и поднимая высокий воротник кожанки, прячась от слишком яркого света, как какой-нибудь сумасшедший ворчливый вампир. Проходя мимо парковки центра Беркли, он увидел пару байкеров, натягивающих шлемы. И с тоской подумал, что тоже хотел бы надеть шлем вместо очков на репетицию. Если Daft Punk так можно, то и ему сойдет. Но приходилось довольствоваться очками. Потому что Азирафель был все таким же раздражающе чопорным, пафосным и прекрасным, как всегда. Неприлично желанным в облегающих бедра брюках цвета какао из матового сатина – на этих бедрах все еще оставались отпечатки пальцев Кроули. Твидовый жилет плотно сидел на животе и груди, знакомых Кроули до последнего изгиба. Накрахмаленные рукава нежно-розовой рубашки были закатаны до локтей, открывая сильные предплечья, в объятиях которых Кроули терял себя столько раз, что и не сосчитать. Блядь, как же ангел хорош. И Кроули придется стоять там, рядом с ним, чувствуя себя выпотрошенным и уязвимым, несмотря на броню кожанки. Притворяться, что два фута между ними не ощущаются как бесконечные мили. Что он не захлебывается в волнах невысказанных слов, глядя на человека, которому отдал все сердце, – натянутый как струна, спрятавшись за темными стеклами очков. Взгляд Азирафеля был прикован к партитурам, когда Кроули скользнул на свое место рядом с Би (слава богу, они в этом семестре концертмейстеры). Пушистые кудри Азирафеля, похожие на пики взбитых сливок, были растрепаны, будто по ним то и дело проводили руками в волнении. Карандаш в руке выводил последние заметки на полях, зубы покусывали розовую нижнюю губу. Глаза, похожие на штормовое море, встретились с глазами Кроули поверх оправы этих нелепых маленьких круглых очков, и внезапно Кроули почувствовал, как его грудь сдавило тисками так, что стало нечем дышать. – Добрый день. – Улыбка Азирафеля была натянутой и печальной. Это что, круги под глазами?! – Профессор, – выдавил Кроули, и слово прозвучало в его рту совершенно неправильно. Блядь, как же он по нему скучал. Азирафель смотрел на Кроули еще мгновение; что-то в его лицо дрогнуло… но он отвернулся прежде, чем Кроули успел понять, что именно увидел. Кроули наклонился, чтобы распаковать инструмент, прячась за хлипкой стенкой открытого футляра и выдыхая. Сердце колотилось так, будто он пробежал милю, но оно все еще было там, все еще билось, не рассыпаясь на части. Прошло всего пять долбаных минут, а он уже боролся с желанием пуститься в бегство. Слава богу, концерт Сибелиуса он знал назубок уже лет десять. Потому что играть его было ровно так же мучительно, как Кроули и предполагал. Было чертовски трудно сосредоточиться и пытаться оставаться «здесь и сейчас», а не проваливаться в бездну мыслей типа «Интересно, он думает обо мне?», «Стоит ли попробовать заговорить?» и «Тебе сорок один, а не четырнадцать, возьми себя в руки». По крайней мере, музыка лилась более-менее легко, и его концерт играли первым. Маленькая милость судьбы, иначе он бы за пятьдесят минут ожидания довел свое давление до критической отметки. – Чудесно, Энтони, просто чудесно. Кроули вздрогнул, вырванный из своего оцепенения этим голосом. Азирафель слегка коснулся его плеча, чтобы привлечь внимание перед самой каденцией. – В интересах экономии времени, давайте перейдем сразу к седьмой цифре, – объявил Азирафель оркестру, а затем тише добавил Кроули: – С темпом все в порядке? Не слишком медленно? Блядь. Кроули посмотрел в эти глубокие сине-зеленые глаза. Тяжелая, просящая нотка в голосе Азирафеля звенела у него в ушах. Тревога в его взгляде – он вроде и не выдавал ничего, и в то же время был похож на криптекс, полный скрытых смыслов, которые только и ждали, когда их расшифруют (у Кроули было много практики, но этот человек был как хамелеон), и это сводило с ума. Он задал тебе вопрос, не пялься на него, как инвалид с пороком сердца. Точно. Облизнув губы, Кроули попытался найти хоть каплю влаги во рту. Оставалось надеяться, что он подобрал правильные слова. – Н-нет, все нормально. В самый раз, правда. Как скажешь, ангел, хоть поползем, я за тобой в любом темпе пойду, сыграю тебе все нежные песни, под которые мы сможем танцевать, ты и я. Азирафель кивнул; в его глазах и в смягчившихся чертах лица читалось бесконечно много (этот образ Кроули будет прокручивать в голове, пока не уснет). Затем он повернулся обратно к оркестру. С синим «колесиком загрузки» на пустом экране мозга Кроули пришлось наклониться и быстро пролистать ноты на пульте Би, чтобы вспомнить, где вступать. Остаток репетиции прошел в том же духе: Кроули пытался направить всю свою тревожную, неопределенную, оголенную энергию в музыку. Это он умел – переплавлять чувства в топливо для исполнения. Каждая надежда и каждый страх заставляли ноты пылать; темные глубины его души, поднятые из самых дальних уголков сердца, дрожали в пальцах и звенели в инструменте – продолжении его самого. В этом было что-то исцеляющее, и он отдался этой силе без остатка. Никаких секретов, ничего скрытого. Он чувствовал себя свободнее и ближе к миру, чем когда-либо прежде. В конце он вежливо кивнул под аплодисменты оркестра, выдавил из себя подобие улыбки. Тяжело опустившись на стул посреди суеты – смены нот и выхода следующего солиста, – Кроули достал платок и вытер капли пота со лба. Он подумал было снять куртку, но тут же отбросил эту мысль, поняв, что вспотел до самой шеи и подмышек (боже, ну и размазня). Вопреки здравому смыслу, его глаза метнулись к Азирафелю. Погруженный в музыку, занятый перекладыванием партитур, Азирафель не смотрел на него. Он больше ни разу не взглянул на Кроули до конца репетиции (и это было к лучшему, потому что никакие очки, мотоциклетные шлемы, сварочные щитки или скафандры не смогли бы скрыть отчаянную тоску на его лице), и Кроули мог притворяться, что это не так больно, как на самом деле. Мог притворяться спокойным, крутым и апатичным, пока его сердце вежливо держали заложником над лезвиями блендера. (Но это он тоже умел – он довел до совершенства искусство излучать холодное и неприступное высокомерие еще в «Элизиуме», когда начал прятать свои эмоции за дорожками белого порошка и бутылками крепостью в пятьдесят градусов). И нельзя сказать, что он не был к этому готов. Вообще-то он провел постыдное количество времени, выплескивая гнев на собственное отражение в зеркале в ванной, готовя себя к худшему, потому что ни на секунду не забывал, как они здесь оказались. Он не забыл, как штормовые глаза Азирафеля – широко распахнутые, полные страха и мольбы – смотрели на него, когда он швырял жестокие обвинения, как отравленные дротики, безрассудный в своем тупом эгоистичном гневе. Он толкнул эту хрупкую, драгоценную вещь из тончайшего стекла и разбил ее вдребезги. От этого он чувствовал себя не заслуживающим даже права на надежду; чувствовал вину за то, что все еще любит… Ладно, ладно, ты, патетичный кусок дерьма, мы же договорились свести самобичевание к минимуму. В любом случае, он понимал, что сейчас не имеет никакого права чего-то ждать от Азирафеля. Но это не значило, что он не собрал все до единого осколки и не спрятал их в надежную коробку – он придумает, как их склеить, даже если изрежет пальцы в кровь, он все исправит. Каким-то чудом он дотянул до конца занятия (сердце на месте, бьется, держится). Кроули начал собираться, вымотанный эмоционально, но втайне гордый собой – за то, что выдержал. Он (снова) бросил быстрый взгляд на Азирафеля, собиравшего ноты в сумку. Тот выглядел изнуренным, задумчивым и бесконечно далеким. Подавив желание что-нибудь сказать – Кроули не хотел выглядеть слишком отчаявшимся, он и так уже ясно обозначил свою позицию, – он вернулся к тому, с чего начал, ослабляя смычок. Сказал себе, что если Азирафель захочет поговорить, он даст ему эту возможность. Кроули умел быть терпеливым. Он не станет давить. – Не торопись, ангел. – С темпом все в порядке? Не слишком медленно? – Медли сколько хочешь, я никуда не уйду. Кроули встал, закидывая Лилит на плечо. Би посмотрели на него тяжелым взглядом, в котором читалось: «Ты как, живой вообще?». – Увидимся на хате, – ответил он с улыбкой, которая, как он надеялся, выглядела ободряюще, и пошел к выходу, не оборачиваясь. Каким-то образом он пережил остаток недели. Как оказалось, секреты – они как печенье. У твоих друзей есть врожденная способность чуять их за милю, и рано или поздно каждый хочет свою долю. Особенно если твои друзья – Би, Пеппер, Брайан и Уэнслидейл. Так что прошло не много времени, как они все сидели в пабе, пережевывая события последних дней. Кроули предлагали все: от утешений в духе «все наладится, нужно только время» и «хочешь арбузную мармеладку?» (Брайан) до обвинений в том, что он все еще идиот (Би); от обсуждения юридических мер, которые можно было бы принять против Сандальфона или Габриэля, если возникнет желание (Уэнслидейл), до любимых техник заботы о себе и релаксации (Пеппер) и целой кучи советов по отношениям (все вместе). Кроули принимал все это как должное, хотя глаза у него немного слезились (кхм, это все мармеладка). Потому что, как он начал понимать, «печеньем» действительно лучше делиться. Он чувствовал, что его слышат, что он не один, и это явно снижало риск сорваться в старые саморазрушительные привычки. Было в этом нечто воодушевляющее – знать, что в мире есть другие живые существа, которым не наплевать, если он вдруг начнет тонуть. В бизнесе под названием «дружба» все-таки были свои плюсы. Он даже позволил Пеппер затащить себя на йогу по пятницам в спортцентр, потому что, честно говоря, был готов на что угодно, лишь бы направить эту колючую маниакальную энергию в более здоровое русло, а не в бесконечные тревоги, хандру и самонакручивание. Чтобы сердце не решило окончательно выбросить белый флаг. Оно пока справлялось, но если Кроули хочет через все это пройти, этот дурацкий орган ему еще пригодится. Свои дни он проводил, стараясь не отсвечивать, работая как механизм, настроенный на одну задачу: он с головой ушел в учебу и практику. Если только не начнется ядерная война, через два с небольшим месяца у него будет этот гребаный диплом. Энтони, мать его, Кроули, наконец-то доберется до финиша. Охренеть можно. Он старался держать весь этот бардак из любви, Азирафеля и отвлекающих эмоций под замком. Доставал их только в те редкие, тихие моменты, когда чувствовал себя совсем подавленным, одиноким и отчаявшимся, и мог позволить себе расслабиться. Он попытался ограничить эти чувства часами перед сном или моментами «перепалок» с самим собой перед зеркалом. На занятиях он держался особняком, говорил только по делу, околачивался у кабинета Азирафеля перед уроками дирижирования (этот класс был отдельным кругом ада, потому что Кроули слишком хорошо помнил, как Азирафель выглядел там – на краешке стола, задыхающийся и дрожащий, когда Кроули был у него между ног), пока не убеждался, что заходит последним, и пулей вылетал в конце, чтобы точно не остаться наедине. Один раз. Один-единственный раз он почти дошел до двери, когда, блядь, споткнулся на ровном месте, и сумка соскользнула с плеча. Она с грохотом упала на пол кабинета, рассыпав книги, карандаши и ноты повсюду. Азирафель тут же оказался рядом, помогая собирать вещи: – Ты в порядке? Все цело? Прости, ковер здесь начал топорщиться, его уже давно пора заменить. И внезапно Кроули понял, что они впервые остались одни с того проклятого момента в парке. Азирафель снова смотрел на него мягко-просящим, бездонным взглядом. Его рот был слегка приоткрыт, послания в бутылках качались у самых краев этих полных губ, пока румянец не залил его щеки, и он не поспешил позорно скрыться за броней вежливости уровня Букингемского дворца. Застегнутый на все пуговицы, завязанный на бантик и спрятанный под своими мягкими слоями одежды. Кроули захотелось руку себе отгрызть. – Что ж, не буду тебя задерживать, у-увидимся сегодня после обеда, – тихо сказал Азирафель, отступая. Задержи меня. Пожалуйста, задержи. Скажи, что забираешь меня себе навсегда. – Ага. Спасибо, – вместо этого выдавил Кроули, заталкивая сердце обратно за ребра. И заставил себя уйти. Им нужно было поговорить. Им чертовски нужно было поговорить. Но Кроули пообещал себе не давить, и на этот раз он, блядь, свое слово сдержит. Теперь ход за Азирафелем. Он будет ждать. Пожалуйста, ангел, скажи мне, чего именно я жду. По вечерам Кроули падал на кровать, вымотанный долгими днями практики, репетиций и подготовки к финальным экзаменам. Оказалось, попытки сложиться в человеческого бумажного журавлика, обливаясь потом на коврике для йоги – отличное средство от бессонницы. Учитывая приближающийся выпускной экзамен и два оркестровых концерта до конца года, у него почти не оставалось времени на то, чтобы копаться в своих чувствах. У него была сверхзадача – диплом, и он наотрез отказывался все просрать. В конце пути у него будет что-то, чем он сможет гордиться. В большинство ночей он едва успевал допить вечерний бокал вина и досмотреть серию «Адской кухни», как уже храпел. Но в другие ночи, когда замков в его голове не хватало, чтобы сдержать тоску, когда затаенная боль от любви, которой некуда было деться, становилась невыносимой, он ворочался в лихорадочном бреду отчаянного разочарования, не в силах прогнать виноватые мысли. Мягкие светлые кудри, сильные уверенные руки и шепот у самой кожи, который он почти чувствовал: «Вот ты где, мой дорогой… Мне так хорошо с тобой…» – пока он не брал член в руку, и постыдные слезы не капали из уголков глаз, когда он со стоном кончал в кулак. И так оно и шло, этот бесконечный цикл «уговорить себя продержаться еще день, еще день, еще день»… пока Кроули не осознал, что прошли еще две недели, а до его экзаменационного выступления осталось всего четыре дня.