Сыграй мне музыку своего сердца

Трейси еще в начале недели предложила превратить их ежемесячные кофейные посиделки в праздничный ужин. И хотя Азирафель не знал наверняка, хотела ли она просто сменить обстановку или же пыталась подбодрить его после всего случившегося, он был ей бесконечно благодарен. К тому же, это был его день рождения (возможно, именно поэтому она и затеяла этот выход в свет), и он с нетерпением ждал возможности отметить очередной прожитый год в доброй компании. Это было куда приятнее, чем унылая перспектива провести вечер в одиночестве в своей квартире, где все напоминало о Кроули: два-три рыжих кудрявых волоска на подушке, его запах, въевшийся в постельное белье, и шкафчик над холодильником, до отказа забитый кофе. Азирафель тоскливо вздохнул и уставился в окно автобуса, который катил в центр города. В прошлые годы его дни рождения проходили незаметно, как любой другой день. Тихий ужин дома или в ресторане, иногда поход на концерт или в театр, и обычно в кругу друзей. Когда-то давно, когда он только достиг совершеннолетия и получил доступ ко всем взрослым радостям, включая алкоголь… Его восемнадцатилетие стало одновременно и праздником, и прощальной вечеринкой: он как раз закончил Итон и готовился сбежать с Трейси в Штаты. С ее подачи он нарядился так, будто только что сошел с экрана «Лихорадки субботнего вечера» – по крайней мере, фигура тогда позволяла. Было много текилы, восхитительно безрассудные танцы в нескольких клубах и, как следствие, обрывочные воспоминания о ночи, проведенной на полу в ванной у Трейси. Потом было право на азартные игры – свой первый лотерейный билет он купил по дороге в клуб; выиграл тридцать семь фунтов и с тех пор больше не играл. И, конечно, право посещать секс-шопы. Туда он тоже отправился с Трейси, оравой друзей и довольно статным джентльменом по имени Элайджа, с которым познакомился в первом же баре. Азирафель застенчиво стоял в сторонке, пока Трейси и компания охали, хихикали и что-то покупали. Элайджа молчал, но все это время держал Азирафеля за руку, краснея и улыбаясь, пока они бродили между рядами. Они вместе доехали на автобусе до следующего паба, где парень преподнес ему поистине великолепный… э-э… подарок на день рождения прямо в мужском туалете. Словом, новизна шумных ночных гулянок стерлась за последнее десятилетие. Теперь любая лишняя порция спиртного грозила похмельем. А потратить пять долларов – цену лотерейного билета – на коробку мороженого или потрепанный томик из любимой букинистической лавки было куда приятнее, чем испытывать азарт. Да и выносливость своего немолодого тела он не проверял под биты ночных клубов (как и не влезал в рубашки с глубоким вырезом) уже очень давно. Этот год не должен был стать исключением, но он стал. Боль от того, что он не может провести этот день рядом с Кроули, легла тяжелым камнем на сердце. Теперь Азирафель остро чувствовал, как сильно их жизни переплелись – он и не подозревал, что будет так скучать по каждой мелочи. С того дня в парке прошло чуть больше трех недель. Азирафель надеялся, что время станет лекарем, но каждый новый день, когда он сталкивался с Кроули на занятиях, приносил лишь острое чувство одиночества, подавленности и неуверенности. Что бы он только не отдал, чтобы снова увидеть эту разбойничью ухмылку, искру озорства в золотых глазах, увидеть лицо любимого человека мягким, открытым и… счастливым. Любимого… имел ли он вообще право теперь так о нем думать? «Все кончено… Все кончено…» – слова эхом отдавались в голове, впиваясь шипами в подсознание. Они изводили его по ночам, когда он ворочался с боку на бок, не в силах уснуть. Не в силах найти прощение. Они держали его в заложниках днем, когда он украдкой поглядывал на Кроули во время уроков. Но любые ответные эмоции, которые он надеялся разглядеть, были надежно спрятаны за темными очками; лицо же, обычно такое живое, Кроули научился держать в подчеркнутой неподвижности. Каждый день Азирафель сглатывал комок вины и боли в горле. Свою тоску и безумное желание оттащить Кроули в сторону и забрать все слова назад («Я не хочу, чтобы это заканчивалось», «Я не это имел в виду», «Я люблю тебя»), он тщательно скрывал как можно глубже в себе. И каждый день его решимость подвергалась испытанию – Кроули одним своим присутствием расшатывал засовы. Сердце Азирафеля буквально рассыпалось в те мимолетные мгновения, когда он стоял рядом с ним перед оркестром, а Кроули своими тонкими пальцами вытягивал из него жилы, играя Сибелиуса. Руки Азирафеля взлетали в воздух, храня жгучую память о том, как они скользили по этим узким плечам. Его губы помнили эту точеную челюсть, эту прекрасную бледную шею. Рыжий каскад волос Кроули колыхался в такт музыке, и Азирафель вдыхал доносившийся аромат цитруса и специй так глубоко, как только смел. Их взгляды неизбежно встречались – и тогда весь мир вокруг переставал существовать. Азирафель из последних сил старался сохранять самообладание, пока уточнял темп или стилистические детали. Он мог бы поклясться, что в глазах Кроули проскакивал отблеск прежнего обаяния, смешанный с немой мольбой, что в них читалась тоска. Но все это исчезало быстрее, чем взмах ресниц, стоило Кроули отвернуться. С темпом все в порядке? Я догоню, я найду способ соответствовать твоему ритму. Подожди меня… пожалуйста. И хотя Габриэль больше не вызывал его «на ковер», Азирафель стал видеть его и Сандальфона гораздо чаще: они то болтали со студентами в коридорах между уроками, то околачивались в вестибюле после концертов. Значило ли это что-то или нет, но у Азирафеля возникло стойкое ощущение слежки. Это служило суровым напоминанием: к лучшему или к худшему, но он поступил правильно. Так было надо. Кроули был в безопасности. Он лишь хотел, чтобы это не было так больно. Автобус с шипением замер у красивого кирпичного здания, и металлический голос из динамика объявил: – Бэй-Вью Бульвар. Задвинув свои меланхоличные думы подальше, Азирафель встал и накинул на плечо свою сумку. Стояла середина марта, и здесь, на побережье, дождливых дней все еще было больше, чем солнечных. Этим вечером стальные грозовые тучи, изливавшие потоки воды днем, наконец дрогнули и разошлись, пропуская последние лучи солнца. Они коснулись щек Азирафеля живительным теплом, пока он шел последние два квартала. Этот бодрящий дух весны в воздухе немного поднял ему настроение. Он остановился перед стильным зданием в черно-белых тонах. Золотистые буквы на стекле гласили: «Гриль-ресторан Land & Sea». Сверив адрес в сообщении от Трейси, Азирафель почувствовал, как кольнуло сердце при виде имени «Кроули» внизу экрана. Он так и не ответил ни на одно его смс, хотя перечитывал их почти каждую ночь. В этот момент тяжелая резная дверь распахнулась – ее придержал рыжеволосый веснушчатый официант в очках, который вполне мог бы сойти за младшего брата Кроули. Азирафель поблагодарил его, вежливо улыбнулся и шагнул внутрь. Он как раз уточнял у молодого двойника Кроули, пришла ли Трейси и забронирован ли столик, когда его взгляд зацепился за пару золотистых шаров в форме цифр «4» и «5» у стола слева. Секундой позже Анафема, сидевшая лицом к нему, радостно замахала рукой. Азирафель улыбнулся в ответ, еще раз поблагодарил официанта и направился к столику, где его ждали не только Анафема, но и Трейси с Агнес. Весь «шабаш» в сборе. – Здорово, Зира, дорогой! – воскликнула Трейси, вскочив, звеня бусами, и стиснув его в крепких объятиях. От ее волос сильно пахло лаком, а лиловый кардиган выглядел так, будто ради него освежевали маппета. Тем не менее, цвет ей потрясающе шел и идеально сочетался с тенями на веках. – Ну и сюрприз, скрытные вы мои заговорщицы, – подразнил их Азирафель. – Ох, с днем рождения, любовь моя, – проворковала она, чмокнув его в щеку, а затем отстранилась и сжала его плечо. – С днем рождения, Аз! – Анафема обняла его следующей, щекоча нос своими длинными темными волосами. – Спасибо, моя дорогая. А где твоя лучшая половина? – Ха-ха. У Ньюта сегодня пара поздних уроков, он присоединится к нам позже. – С днем рождения, Азирафель, – Агнес обняла его последней, поцеловала в другую щеку и предложила забрать пальто и шляпу. – Благодарю вас. И спасибо, что вы все здесь, это просто чудесно. – Неужели ты думал, что мы забудем про твой день рождения? – спросила Анафема, когда Азирафель уселся рядом с Трейси. – Я и сам о нем чуть не забыл. Знаете ли, в определенном возрасте… Может, если я перестану замечать этот день, мне навсегда останется сорок четыре, – тоскливо отозвался Азирафель, придвигая к себе меню. – Вот для этого и придумали алкоголь, – Анафема, не дожидаясь кивка, наполнила ему бокал шампанским из бутылки, уже стоявшей в ведерке со льдом. – Ваше здоровье. Азирафель сделал глоток; шипучие пузырьки закололи язык. И он совершенно, абсолютно не подумал о том, какими они были на вкус на языке Кроули в новогоднюю ночь, когда за спиной взрывались фейерверки, а сердце неровно билось от слов: «Я люблю тебя». – Ангус передавал привет, он дома с насморком, бедняга, – Трейси коснулась бутылки домашней медовухи, стоявшей рядом с небольшой стопкой подарков в яркой упаковке. – Не нужно было дарить подарки, – застенчиво улыбнулся Азирафель, хотя ему было очень приятно. – Это так мило с вашей стороны, спасибо вам всем. – У него повлажнели глаза от волны благодарности, для которой он не мог подобрать слов. Трейси ободряюще похлопала его по руке, и все трое долго и сочувственно улыбались ему. А потом Анафема, благослови Бог ее полосатые носки, идеально скопировала тон строгой матери: – Подарки откроешь только после того, как доешь ужин. Все рассмеялись. Через минуту подошла официантка. – Добро пожаловать, сэр. Птичка напела мне, что у вас сегодня день рождения, так что поздравляю. В конце трапезы выберите любой десерт за счет заведения. И не волнуйтесь, вам не придется слушать наше безголосое пение или надевать дурацкую шляпу в виде рыбы, чтобы его получить. Это вызвало приступ смеха. Азирафель почувствовал себя чуть свободнее и картинно вздохнул с облегчением. – О, а у тебя острый язычок! Мне это нравится! – Трейси допила свое шампанское. – Как тебя зовут, милочка? – Спасибо, мэм, меня зовут Нина, и сегодня я буду о вас заботиться, – Нина подмигнула и озорно улыбнулась Трейси. – Принести еще бутылочку, пока вы выбираете блюда? – Зира, любовь моя, у тебя день рождения. Ты и выбирай следующую. Трейси разлила остатки шампанского. Азирафель еще минуту обсуждал с Ниной винную карту и остановился на освежающем Pinot Grigio из Вашингтона, которое должно было идеально подойти к закуске из креветок в чесночном масле и брускетте. – Отличный выбор, сэр. Я сейчас принесу. Забрав пустую бутылку, Нина удалилась; ее многочисленные тонкие косички мерно покачивались в такт шагам. Азирафель снова уткнулся в меню. Нерешительность накрыла его с головой, пока он взвешивал все «за» и «против» лосося «Веллингтон», стейка с чимичурри и обжаренных морских гребешков под соусом понзу. – Я давно хотел зайти сюда, они открылись месяца два назад. Как раз в то время, как К… – последнее слово зацепилось, словно ткань за гвоздь. Он откашлялся и сбросил оцепенение. – …кто-то рассказал мне об этом месте. Азирафель отхлебнул воды, не сводя глаз с меню. Просто случайное раздражение слизистой, ничего больше. Он может произносить имя Кроули (самое прекрасное имя) без того, чтобы это каждый раз превращалось в подсознательную тоску (по крайней мере, он будет очень стараться). Раскладывать по полочкам чувства к человеку, который до сих пор владел его сердцем, на деле оказалось куда сложнее, чем в теории. Он не мог заставить себя вернуться в «Вставай и вкалывай», в паб или в любое другое место, где они бывали вместе – не мог столкнуться с воспоминаниями, которые, он знал, поджидают его там. Не мог создавать новые воспоминания без… ну, в общем. И даже сейчас, здесь, где они никогда не были вдвоем, тягучий голос Кроули звучал в его голове так отчетливо, будто тот сидел рядом: – Ну и херня. Если бы я заранее знал, что вход только в рыбьих шляпах, я бы призадумался. Он почти видел эту обаятельную кривую ухмылку: – Заказывай что хочешь, ангел… хоть все три блюда. Побалуй себя. Он слышал мягкий шепот у самого уха: – Возраст – это просто цифра. Докажу тебе, когда вернемся домой. Мысленно встряхнувшись, Азирафель отложил меню, почувствовав на себе три пары сочувствующих взглядов. – Я в порядке. Правда. – Ты не выглядишь «в порядке», – мягко возразила Анафема; ее темные глаза за очками были полны тревоги. Он знал, что рубашка измята (недавняя депрессия лишила его воли к домашним делам), под глазами круги от недосыпа, а волосы, принявшие на себя основной удар его нервных привычек, стали еще более непослушными, чем обычно. – Она хочет сказать, что мы рядом и всегда тебя поддержим, голубчик. Но сегодня твой праздник, и ты не обязан ни о чем рассказывать. Друзья знали, что случилось в тот злополучный день. Азирафель тогда долго шел через парк и дальше, пока слезы не высохли (или пока дождь не усилился настолько, что стало уже не разобрать). Квартал за кварталом проплывали под ногами, пока он не оказался в центре и не вызвал такси. Агнес и Анафема помогали Трейси прибираться после сеанса таро, когда он ввалился к ним: глаза красные, плащ и пиджак насквозь мокрые, дрожь по всему телу. Они всполошились, стянули с него сырую одежду и укутали в плед. Трейси усадила его в кресло, подбросила дров в камин и сняла с него ботинки и мокрые носки, ворча, что он простудится. Агнес закрыла лавку раньше времени, а Анафема исчезла в подсобке и вернулась через пару минут с чашкой чая, в которую щедро плеснула бурбона. Тогда слезы хлынули снова – и от их доброты, и от того, что его сердце было разбито вдребезги. Азирафель выдавил улыбку, которая, как он надеялся, выглядела искренней, и посмотрел на каждую из подружек. Не то чтобы он был против разговоров, но они так старались устроить этот чудесный вечер, и портить его страданиями своего сердца казалось дурным тоном. – Спасибо вам. Уверяю вас, все в порядке. Все путем. Я просто живу сегодняшним днем. Занялся чтением… – (он скучал по тому, как мягкие кудри Кроули ощущались под его пальцами, когда тот лежал у него на коленях, пока Азирафель читал). – Вернулся к паре проектов по реставрации книг, которые давно хотел закончить… – (он скучал по нежным романтическим мелодиям, наполнявшим его квартиру, когда Кроули в одной из рубашек Азирафеля что-то наигрывали на скрипке, пока он чинил переплеты). – На днях даже навел порядок в кабинете… – (ему совершенно не удалось подавить воспоминание о том, как Кроули с горящим взглядом и властным ртом демонстрировал свою версию «порядка», смахивая половину вещей со стола в кресло, а затем укладывая Азирафеля на столешницу, чтобы своим языком пересмотреть все его приоритеты). – Иногда… полезно побыть наедине с собой. Он попытался бодро улыбнуться, прекрасно понимая, что этих женщин не проведешь. – Азирафель, когда я заходила на прошлой неделе из-за жалобы на шум, ты был в одних трусах и нежно-голубом халате, и яростно наяривал на рояле каверы Элтона Джона глуша херес прямо из горлышка, – Агнес первой разоблачила его блеф, скептически глядя через стол. Азирафель почувствовал, как к щекам прилила кровь, и принялся усердно расправлять салфетку, лишь бы не встречаться с Агнес взглядом. Ладно, он немного… погряз в жалости к себе. Он, э-э, надеялся, что они никогда об этом не вспомнят. – Да неужели? Тот вечер у меня как в тумане, – пытаясь скрыть смущение за бокалом шампанского, Азирафель сделал глоток, игнорируя очень уж вовремя раздавшийся кашель Анафемы. – В этом я не сомневаюсь, – мягко ответила Агнес. – О! Зато я помню, что ты принесла те восхитительные песочные бисквиты. Они были божественны… хотя, возможно, это в нем говорил херес. – Кажется, мне удалось заварить чай… – Да. Если не считать того, что мне пришлось спрятать твою сахарницу, потому что ты не переставал сыпать сахар в свой «Эрл Грей», распевая «С ложечкой сахара лекарство слаще». Сидевшая рядом Трейси так и тряслась от подавленного хихиканья. Азирафель ущипнул ее за локоть под столом. – Ах. Да. Простите за это. Видимо, я немного… переборщил. Он действительно чувствовал вину за то, что устроил переполох. За все годы жизни в доме Агнес на него ни разу не пожаловались, даже на громкий телевизор. – Все в порядке, дорогой. Но это также значит, что быть «не в порядке» – тоже нормально. Азирафель расслабился под теплым взглядом карих глаз Агнес – в них жила мудрость прожитых лет, а в каждом движении чувствовалась спокойная, старомодная грация. Она казалась человеком вне времени. Анафема, так похожая на свою бабушку, понимающе кивнула, отпивая шампанское. Трейси ободряюще подтолкнула его плечом. – Хорошо. Если вы хотите знать, мне до сих пор паршиво из-за всего этого. Я прокручиваю все в голове снова и снова. Наверняка я мог бы повести себя иначе… сказать что-то еще, или… ох, к черту, я не знаю. И то, что мы не разговаривали с того самого дня, совсем не радует. Азирафель сделал глоток шампанского. Не проходило и дня, чтобы он не пересматривал их ссору с Кроули, изучая ее с разных сторон, как сложную геометрическую фигуру, переживая из-за каждой линии и каждого угла. Анафема покачала головой. – Аз, тебе не за что винить себя в том, что ты постоял за себя. Мне жаль Энтони, жаль, через что ему пришлось пройти. Я даже представить не могу, как это было тяжело. И я согласна, что Габриэль повел себя как последний ублюдок – ничего более отвратительного я о нем еще не слышала. Кстати, я все еще ищу способы анонимно пожаловаться на него. Ты не должен спускать им с Сандальфоном это с рук только потому, что боишься мести. Выход должен быть. – Анафема сжала руку в кулак на столе. Она хмуро посмотрела в свой бокал, а затем допила остатки шампанского. – Но как бы то ни было, это не дает Энтони права винить во всем тебя. Ты хочешь быть со мной, но жертвовать ничем не готов? Ради меня? Ради нас? Именно эти слова Азирафель вспоминал чаще всего. Они ранили больнее других, потому что были одновременно и ложью, и правдой. Он прекрасно осознавал свою нелюбовь к переменам – истина, с которой он боролся всю жизнь. – А что, если он прав? Может, я просто старый дурак, который слишком долго терпел слишком многое? Застрял в своих привычках, как камень в грязи. Камень, на котором Габриэль может стоять. – Так, прекрати это, – приструнила его Трейси. – Анафема права: только тебе решать, когда и что менять, любовь моя. Я сама была в ярости, когда ты рассказал нам про этот гнусный и позорный допрос Габриэля и Сандальфона. Знаешь что, была бы моя воля, я бы ворвалась в кабинет этого чурбана и высказала бы ему все, что я о нем… – Она оборвала себя, сжимая кулаки в кольцах, словно уже наносила физический урон этой беспринципной парочке. – …Простите, обещала себе не заводиться. Я к тому, что любого из нас такое заставило бы задуматься, стоит ли работать под началом тирана Габриэля, но никто не имеет права заставлять тебя чувствовать вину из-за этого. Мы всегда поддержим любое твое решение. Энтони был прав в одном: ты чертовски талантлив и мог бы работать где угодно. Но только если ты сам этого хочешь. Заботливые улыбки подруг окутали Азирафеля, как теплое одеяло. Его губы лишь слегка задрожали, когда он улыбнулся в ответ. – Спасибо вам, мои дорогие. Он был так много должен этим необыкновенным людям. Его самые близкие друзья и коллеги, с которыми он смеялся до слез и плакал до смеха. Азирафель честно не знал, продержался ли бы он в Институте так долго без них. – Мы за тебя горой, Аз. Нужно было мужество, чтобы вообще решиться на эти отношения с Энтони. «Не хочешь жертвовать», ага, щас. Была бы моя воля, я бы ему сказала, куда он может засунуть свои «жертвы», – буркнула Анафема, и Азирафель не смог сдержать смешок. – Я знаю, что ты бы так и сделала. Подошла Нина со второй бутылкой вина и сначала дала попробовать Азирафелю. Получив его одобрительный кивок, она разлила вино всем и поставила бутылку в ведерко. Пообещав скоро вернуться с закуской и принять заказ, она забрала пустые бокалы и исчезла. – И все же, бедняжка… Энтони тоже пришлось несладко, – Трейси снова подхватила нить разговора, поднимая бокал. – Согласен. Я едва ли могу винить его за то, что он ушел в оборону, – уныло отозвался Азирафель, делая большой глоток. – Нельзя сказать, что его доводы были беспочвенны. Просто… он не слушал. Не давал мне и слова вставить, упрямый засранец, а я не мог… я пытался, просто я… – Знаю, любовь моя, – мягко перебила Трейси. – Вы оба тогда закипели, как чайники, судя по рассказу. Не самое подходящее состояние для того, чтобы договариваться. Знаешь, в конце концов, отношения – это труд. Никто из вас не будет идеальным на все сто процентов. – Я знаю. – И я знаю, что ты все еще любишь этого упрямого засранца. – Люблю. Люблю. Все еще люблю и скучаю по тебе. Со всем твоим упрямством. – Уверена, Энтони придет в себя. Учебный год закончится раньше, чем ты заметишь, и гора свалится с твоих плеч. Вы во всем разберетесь. Это не конец. Я это чувствую. – Ты же знаешь: я бы первой сказала тебе, если бы в твоем будущем маячило разбитое сердце, Аз, – Агнес подмигнула ему через стол с понимающей улыбкой. Он не знал, радоваться этому или нервничать. Пожалуй, и то, и другое. – Вы все так добры… Трейси обняла его за как раз в тот момент, когда Нина вернулась с закуской (сочетание масла и чеснока пахло просто божественно) и приняла заказ. Азирафель с ее подачи все же решился на гребешки. Трейси заказала говяжьи медальоны, и он мысленно пометил себе: надо будет попросить ее поменяться кусочками позже. Подтянув к себе тарелку, Азирафель взял пару креветок и ломтик горячего хрустящего хлеба. – Скажу тебе еще кое-что, – Трейси многозначительно вскинула бровь, намазывая смесь для брускетты на свой хлеб. – Этот упрямый засранец по-прежнему души в тебе не чает. Судя по тому, каким влюбленным щенком он выглядит на репетициях со мной, когда расспрашивает о тебе. Камни на сердце Азирафеля зашевелились. Глубокий, назойливый страх – иррациональный, подпитываемый старыми комплексами, – что Кроули больше не захочет иметь с ним ничего общего, начал таять. На его место пришла надежда и теплое чувство облегчения. – Он… правда? – Ой, да точно тебе говорю, глаз с него не свожу. Не может и пяти минут продержаться, чтобы не вспомнить о тебе. Но ты не обязан верить мне на слово. – Ну, это… хм. В том-то и дело. Я ведь не могу просто… поговорить с ним, верно? Азирафель знал, что им нужно объясниться. Его сердце твердило об этом каждый день. Но все было непросто. Страх, неуверенность и сомнения диктовали свои условия. – Уверена, ты найдешь способ. Сандальфон не следит за каждым долбаным переулком в городе. Тупой самодовольный мудак, – мрачно пробормотала Трейси, поднося бокал к губам. – Воистину, – согласилась Анафема, делая большой глоток. – Просто… просто лучше воздержаться, не так ли? Я бы не хотел еще больше усложнять наше положение. Нельзя давать Габриэлю или Сандальфону больше козырей, чем у них уже есть. – Аз, я знаю, что ты нервничаешь и хочешь защитить Энтони, но я думаю, вам обоим было бы полезно поговорить сейчас, когда пыль улеглась и вы не так взвинчены. Знаешь, внести ясность, обсудить ожидания. Дай Энтони понять, что вам просто нужно залечь на дно до конца года. Мы с Трейси вас прикроем, поможем найти безопасное место, что угодно, – Анафема отправила в рот креветку и, не будучи любительницей помидоров, придвинула к себе розетку с маслом. – Я ценю ваше предложение, мои дорогие. Азирафель проглотил кусочек брускетты и отхлебнул вина, раздумывая. Он не стал вдаваться во все причины, которые его тяготили. И хотя ему не хотелось портить вечер своими заботами, не было людей, которым он доверял бы больше, чем этим трем женщинам. – Я боюсь не только Габриэля и Сандальфона. Я знаю, что нам с Кроули нужно поговорить. Мне столько всего нужно объяснить… но мне паршиво от того, как я все бросил, как все закончил. Я знаю, что сильно ранил его. Может, это прозвучит трусливо, но я боюсь – как ты и сказала – вносить ясность. Боюсь того, что это может значить. Что мы на самом деле можем не сойтись в своих решениях. Я никогда не хотел бы удерживать Кроули здесь насильно, но если я не смогу пообещать немедленный переезд… не то чтобы эта идея не заслуживала рассмотрения, но я могу быть не готов к резким решениям по поводу карьеры. Я имею в виду – если бы момент был подходящим, и должность была бы той, о которой я мечтал, или если бы мы поженились, или… – О-ооо! – взвизгнула Анафема, и в ее глазах вспыхнул азарт. – Я сказал «если», – Азирафель почувствовал, как горят щеки. Он не то чтобы… не думал об этом. Но всему свое время. – Все равно – о-оо! Ох! Ты обязан позволить мне помочь с планированием! У меня до сих пор сохранилась папка с идеями для свадьбы, списками площадок, флористов, кейтеринга – чего угодно! – Ана… – Конечно, с музыкантами проблем не будет. У нас с Ньютом была обратная проблема! Помнишь? Все хотели играть на нашей свадьбе, нам пришлось имена из шляпы тянуть… – Анафема. – Ой. Прости. Занесло. Продолжай. Теперь настала очередь подруги краснеть. Азирафель улыбнулся ей. – Как я уже сказал, я знаю, что наговорил лишнего – мы оба наговорили, – и это требует обсуждения, но… ох, вы, наверное, правы, и я поступил совершенно неверно, решив, что могу просто… избегать этого до конца года. Азирафель уныло пригубил вино, гадая, не слишком ли он все усложняет. – Просто я никогда… никогда не испытывал ничего подобного, я чувствую себя… беспомощным в этих вопросах. – Ох, глупенький… ты не сделал ничего неверного. Но в мире есть только один компас, который поможет тебе выбраться из этого шторма в отношениях, и он прямо здесь, – Трейси ткнула указательным пальцем ему в грудь. – Ты знаешь, как ему следовать, любовь моя. Он не подведет. Сердце Азирафеля согласно екнуло. – Я знаю, как сильно ты любишь Энтони, Аз. Знаю, что ты переживаешь о том, что он скажет, но все знаки говорят мне, что все будет хорошо, – твердо сказала Анафема, доставая бутылку из льда, чтобы долить всем вина. – А если он тебя обидит, я ему задницу надеру и прокляну. Азирафель не смог сдержать смех – благодарность к ним всем переполняла его. Было приятно признать, в чем именно он себя сдерживал, выпустить это на волю и решиться на перемены. Возможно, все не так уж сложно. К лучшему или к худшему, но он наконец узнает, что чувствует Кроули, и это станет началом. – Я и вправду его люблю. Довольно отчаянно. Я хочу все наладить… если он все еще… то есть, если он не решил, что я… – Так, я тебя остановлю прямо здесь, пустоголовый ты мой. Поправь меня, если я ошибаюсь, но… – Трейси выпрямилась и комично нахмурилась, идеально копируя тягучий голос Кроули: – «Нгх, э-э, ну… как там Азирафель? Надеюсь, тот-кого-нельзя-называть его больше не доставал. Э-э, да… он ничего – нгк – обо мне не говорил? Или… э-э, ладно, забудь. Может, передашь ему, что я… ох, э-э, нгк, впрочем, это тоже забудь». По-твоему, так говорит человек, который не хочет иметь с тобой ничего общего? – Боже мой. Надежда внутри Азирафеля раздулась, грозя заполнить всю грудь, как праздничный шар. – Вот именно. Ты знаешь, что нужно делать, любовь моя. Все будет хорошо. Все наладится. А если захочешь, чтобы мы раскинули карты – только скажи, – Трейси подмигнула, салютуя бокалом. – Помни про свою рождественскую открытку. В игре замешаны странные силы, Азирафель. Ветер перемен уже дует, – Агнес одарила его одной из своих таинственных улыбок. Рождественская открытка. Черт. Он совсем про нее забыл. Она так и лежала там, где он ее оставил – на стопке партитур на его домашнем столе. Глаза Азирафеля расширились от этого осознания, но он быстро скрыл это улыбкой и кивком. Он сделал мысленную пометку взять ее с собой, когда пойдет разговаривать с Кроули. Они должны были открыть ее вместе. Возможно, тогда и представится случай. От необходимости отвечать его спасла Анафема, поднявшая бокал. – Тост. Пусть твои сорок пять станут лучшими и самыми насыщенными в жизни! – За твое здоровье! Через несколько минут Нина принесла основные блюда. Морские гребешки были просто божественны, и первым делом он поделился кусочком с Трейси (чтобы не было риска, что он съест их в один миг в порыве вкусовой эйфории). Разговор перетек на движение планет, энергию ауры, экзамены в конце года, планы на лето и выпускные выступления. Сердце Азирафеля пропустило удар при этом напоминании. Выпускной концерт Кроули через четыре дня. Снова почувствовав укол тревоги, Азирафель отложил кусочек говядины, который ему только что передала Трейси, и повернулся к ней. – Как ты думаешь, когда мне стоит с ним поговорить? Выступление в это воскресенье. Я очень хочу там быть, но… как по мне, стоит ли сделать это «до»? Или это его отвлечет, и лучше подождать «после»? Ох, я совсем запутался. – Напротив, мой прекрасный принц, я думаю, признание в истинной любви – это именно то, что нужно этой «даме в беде». Это взбодрит его на сцене. Но если боишься сбить ему настрой, можешь сделать это после. Думаю, ему будет приятно знать, что ты был там и поддерживал его в любом случае, – Трейси снова лучезарно улыбнулась, отрезая кусочек стейка под соусом чимичурри. – Или… – Она внезапно замерла с вилкой в руках, и над ее головой словно зажглась лампочка. – Или? – робко переспросил Азирафель, заметив дьявольский блеск в ее глазах. Крайне подозрительно. – Или мы могли бы немного развлечься… – заговорщицки ответила Трейси, и Азирафель невольно задался вопросом, в какую авантюру он вляпается на этот раз. – Я прямо вижу, как шестеренки в твоей хорошенькой головке крутятся. Выкладывай. Улыбка Трейси стала еще шире – в ней смешались невинность и озорство. Совершенно точно подозрительно. – Как там твои навыки аккомпаниатора в последнее время поживают?