Сыграй мне музыку своего сердца

– Тебе правда нравится? – спросил Кроули, сидя за столиком в кофейне «Кофемашина». Адам не смог сдержать доброй ухмылки, глядя, как его друг в сто первый раз проводит длинными пальцами по своим коротким, недавно остриженным волосам. Он не понимал: то ли Кроули иногда забывал, как давно они знакомы, то ли всерьез полагал, что у него получается увиливать достаточно убедительно, чтобы Адам его не раскусил. Ага, разбежался. – Раз уж ты спрашиваешь об этом в третий раз, а я понимаю намеки, то на самом деле ты хочешь знать, понравится ли это ему, – Адам усмехнулся и отхлебнул яблочного сока. – Отвали. Я отказываюсь быть настолько предсказуемым, – проворчал Кроули, поднося к губам третью чашку кофе. – Это говорит чувак, который дружит со мной уже… блядь, неужели десять лет прошло? – М-да. Похоже, пора планировать юбилей. Чур, я хочу валяться на каком-нибудь пляже. Мой солнечный датчик уже на нуле. Адам подался вперед и чокнулся бутылкой сока о кофейную чашку Кроули. – Если там не будет пауков-людоедов, я в деле. Откинувшись на спинку стула, Кроули снял очки, чтобы потереть уставшие глаза. Адам был рад, что тот нашел в себе силы на шутки, но выглядел Кроули изможденным – и физически, и морально. Учитывая выпускной концерт сегодня вечером, выступление лауреатов на следующей неделе и финальный концерт через двадцать дней – и все это на фоне проблем на личном фронте, – трудно было винить его за помятый вид. И все же Кроули держался в сто раз лучше, чем когда вспыхнул весь этот скандал с Дэмиеном. Не то чтобы Азирафеля можно было сравнивать с тем говнюком, но было приятно видеть, что Кроули не теряет достоинства и мотивации вместо того, чтобы топить себя в виски и белом порошке. Под налетом усталости в его поведении читалась решимость. Сдержанное, но твердое упорство. Ему это шло, и Адам чертовски им гордился. – Так что на самом деле заставило тебя состричь эти роскошные локоны, Рапунцель? Адам прекрасно знал склонность своего друга справляться с травмами через смену имиджа (экспонат А: татуировка змеи на лице), но тут явно была какая-то особая цель. – Не знаю… захотелось чего-то свежего. Другого. Да и отдельный банковский счет на средства для укладки теперь не нужен. Водрузив очки обратно, Кроули сгорбился над своим кофе и недоеденным бутербродом с индейкой и проволоне, напоминая крупное недовольное ночное существо в своем огромном черном худи. – И… ты надеешься, что он заметит, – подначил Адам. – Ссссфнк… не все… должно… что-то… значить, – с запинкой ответил Кроули, никого не убедив, тем более что щеки его предательски покраснели. Ухмылка Адама стала торжествующей. – Ну и в чем я не прав? – Ты дружишь со мной, значит, ты всегда будешь не прав. – О-хо-хо! Котик сегодня выпустил коготки! – Адам расхохотался, а Кроули смерил его тяжелым взглядом из-за стекол своих «Валентино». Адам был первым, кому Кроули позвонил, когда между ним и Азирафелем все рухнуло. Он висел на телефоне до глубокой ночи, пока окончательно не выдохся – в своем стиле, с двойной порцией самобичевания на гарнир. Бедняга. У Адама за него болело сердце. Трудно было находиться так далеко и чувствовать бессилие от невозможности поддержать друга по-настоящему. К счастью, Адам давно набил руку в том, чтобы вытаскивать Кроули из болота самобичевания даже на расстоянии. И – несмотря на все старания Кроули, в чем Адам не сомневался, – тот все же умудрился завести здесь друзей; мысль о том, что за Кроули есть кому присмотреть, приносила Адаму заметное облегчение. Теперь, когда он приехал, Адам наконец познакомился с группой Кроули, и ребята ему понравились. Они были из тех, с кем хочется пропустить по стаканчику и сойтись поближе. С Би он мельком пересекался раньше через общих знакомых, и они оставили сильное впечатление. Адам был уверен, что на них можно положиться: Би вытянут Кроули за шиворот из любой ямы (возможно, буквально) и заставят двигаться дальше. Это подозрение только укрепилось, когда Адам решил заскочить к ним домой по пути из Портленда. Би встретили его очень радушно: – Привет. У меня лимит вежливости исчерпан, звиняй. Давай, опекай теперь ты этого Катастрофического Щенка, возвращать не обязательно, – после чего Би выставили ворчащего Кроули за дверь и с щелчком ее закрыли. Те же старина Би. Ничуть не изменились. Прошло уже больше месяца, и ситуация между Кроули и Азирафелем по-прежнему была сложной. Но теперь хотя бы Адам был рядом. Сделав еще глоток сока, Адам посмотрел на Кроули взглядом типа: «Если ты закончил строить из себя козла, можем мы нормально поговорить?». Пальцы левой руки Кроули выбивали дробь по чашке, а губа капризно оттопырилась. Наблюдать за его истериками было все равно что смотреть на мокрого кота. Все эти позы, рычание и суета были забавными. И по большей части театральными. – Рффгх, ладно. Твоя взяла. Чего ты хочешь? Моего первенца? Шансы не в твою пользу, – наконец сдался Кроули. – Дай порулить Bentley, и я тебя отпущу, – Адам подмигнул ему, допивая сок. Кроули в ответ картинно закатил глаза. – Я реально не стригся так коротко со времен… блядь, первого курса магистратуры? Кроули снова пропустил пальцы через аккуратную стрижку. Тот, кто его стриг, явно знал свое дело. Сверху волосы были длиннее, подчеркивая естественную волну. Адам был уверен, что внимание Азирафеля будет обеспечено. За те несколько недель, что Адам провел в заливе Найтингейл, он не раз беседовал с дирижером оркестра «Института Истерн-Гейт». Безупречная вежливость Азирафеля, его любовь к своему делу и искреннее гостеприимство были именно такими, как Кроули описывал в их бесконечных телефонных разговорах. Общаться с ним было все равно что говорить с герцогом эпохи Регентства, сошедшим со страниц Джейн Остин, но при этом он был легким в общении, увлеченным и очаровательным. Он умел создать впечатление, будто вы знакомы сто лет. Было легко понять, что Кроули в нем нашел. Большинство их встреч носили профессиональный характер – они обсуждали музыку Адама и предстоящий концерт, – но, когда ты лучший друг бывшего парня, личные темы неизбежно просачивались в разговор. – Четвертая часть, цифра десять… валторны могут звучать смелее и наглее, когда вторят трубе за сценой. Это должно звучать как призыв к атаке, – Адам замолчал, пока Азирафель листал свою партитуру. – Отлично, сейчас отмечу… Вытащив карандаш из-за уха, Азирафель сделал аккуратную пометку на полях. Адам даже через стол видел его идеальный каллиграфический почерк. – Дальше… ага. Пять тактов после тридцатой цифры. Скрипки звучат потрясающе на этих пассажах, но давай напомним им не забивать кларнет. Это голос Антихриста – его поворотный момент, когда он решает, что не станет уничтожать мир. – Великолепно. Просто блестяще. Ты проделал изумительную работу, – Азирафель лучезарно улыбнулся Адаму поверх очков для чтения и сделал еще одну пометку. Да, Адам определенно понимал, почему Кроули постоянно талдычил об улыбке этого парня. Адам почувствовал, как уши запылали от похвалы. Комплименты всегда приятны, а Азирафель умел заставить тебя чувствовать себя так, будто ты уже получил «Грэмми». – Огромное спасибо. Твой оркестр отлично справляется. Для меня честь работать с ними. – С нетерпением жду завтрашнего вечера, чтобы услышать, как Энтони исполнит твою «Эпитафию» для скрипки. Азирафель сказал это как бы между прочим, сосредоточенно вписывая последние заметки. Но в его тоне проскользнула тоска, которую Адам не мог не заметить. – Ха, спасибо. Когда я впервые показал ему это произведение, его точные слова были: «Снова эта мрачная нудятина». Азирафель весело хмыкнул, услышав, как Адам изобразил лондонский акцент Кроули с гэльскими нотками. – Вот так и понимаешь, что ему на самом деле очень нравится, – ответил он, многозначительно вскинув бровь. – В точку! Оба рассмеялись, но смех быстро сменился красноречивым молчанием. Азирафель заерзал на стуле, его взгляд заметался, выдавая неловкость. Адам сочувственно улыбнулся. Пусть он и был лучшим другом Кроули, он успел искренне зауважать и полюбить Азирафеля. Господи, он же не винил его в случившемся. Адам прекрасно знал, каким становится Кроули, когда он на взводе и в ярости. Адам пробыл здесь всего пару недель, но химия между Кроули и Азирафелем в классе была такой густой, что в ней можно было задохнуться. Он был уверен: дверь в этих отношениях еще далеко не закрыта. – Как… как он поживает? – робко спросил Азирафель. Адам откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. – Да как обычно – сплошной комок нервов. Устал. Хочет, чтобы все это поскорее закончилось, но держится. – Могу себе представить. Азирафель отрывисто кивнул, закрыл партитуры и начал складывать их в стопку. Адам тщательно подбирал слова. Он не хотел нарушать профессиональную этику, встревая в чужие дела, но он точно знал, что эти двое не разговаривали с того самого дня, как разбежались (что чертовски бесило), и небольшое прощупывание почвы не повредит. Чисто дружеская адвокатура. – Он скучает по тебе. – О? Неужели? – спросил Азирафель деланно-легким тоном, но в его глазах, когда он поднял голову, вспыхнул огонек надежды. Улыбка Адама стала шире. Он знал этот взгляд. Видел его в куче фильмов – так смотрит влюбленный герой, когда понимает, что чувства взаимны. Или, в данном случае, все еще взаимны. Ситуация с Габриэлем была, несомненно, полным пиздецом (даже без откровений Кроули Адам раскусил этого говнюка с первого взгляда на его отбеленную улыбку). Но все же часть его хотела стукнуть Кроули и Азирафеля лбами. Оба до сих пор влюблены по уши, чуть ли не спотыкаются друг о друга. Это было одновременно комично, раздражающе и трогательно. – Слушай. Это не мое дело, и я не хочу лезть между вами, но… ты не думал поговорить с ним? Начать все сначала? Я давно знаю Кроули и прекрасно помню, каким упрямым придурком он бывает, так что не думай, что я принимаю его сторону и пытаюсь на тебя давить, но… он был… раздавлен после всего. В каком-то смысле даже хуже, чем когда они с Дэмиеном расстались. Тогда он был зол и обижен, это точно, но… сейчас я впервые увидел, что у него по-настоящему разбито сердце, – мягко сказал Адам. Щеки Азирафеля покраснели, и он снова уткнулся взглядом в ноты в своих руках. Адам подался вперед. – Я знаю, мы знакомы не так долго, но, по-моему, ты на него очень хорошо влияешь. Кроули всегда отзывается о тебе с огромным уважением, и как о профессионале, и как о человеке. Когда я видел его на Рождество, он был самым счастливым на моей памяти. Я серьезно. И я знаю, что ты ему до сих пор очень дорог. Азирафель медленно поднял глаза. В них читалась печаль, которую он попытался скрыть за улыбкой, но та вышла скорее болезненной. – Спасибо, что сказал мне это. Поверь, я намерен с ним поговорить. Скоро. Прости, что поставил тебя в неловкое положение. – Эй, без проблем. – Адам оперся локтями о стол Азирафеля и посмотрел на него уже серьезнее. – Если не возражаешь, раз уж я в этом самом неловком положении, могу я спросить: это будет хороший разговор или плохой? Адам был почти уверен, что знает ответ, но хотел уточнить, сколько коробок салфеток покупать и стоит ли разоряться на элитный виски, если он вдруг все понял неправильно. – Хороший. По крайней мере, я на это очень надеюсь. Критический поход по магазинам отменялся. – Думаю, тебе не стоит сильно волноваться. – Спасибо. – К Азирафелю вернулась его настоящая улыбка, осветив мягкие черты лица. Улыбка у него и впрямь была потрясающая. – Вообще-то я надеялся урвать минутку и поговорить с ним завтра вечером после его выступления, если получится. – План надежный. Скажи, если я могу чем-то помочь. Азирафель подался ближе, заговорщицки приподняв бровь. – А ты умеешь хранить секреты? – Само собой. – Раз уж ты знаешь его лучше всех, возможно, я мог бы получить твое благословение на один маленький сюрприз, который я хочу сделать… Адам улыбнулся своим воспоминаниям, прежде чем снова переключить внимание на друга. Кроули сидел напротив и подозрительно взирал на него поверх очков. Адам встряхнулся и выпрямился. – Прости. Задумался на секунду. Твоя новая стрижка просто сбивает с толку, дорогуша! Лоск, шик, блеск! – Адам картинно всплеснул руками, изображая модель из рекламы шампуня. Кроули раздраженно выдохнул, а Адам ухмыльнулся. – Если серьезно, выглядит круто. Очень в твоем стиле. И я знаю, что ты ему все еще не безразличен. Сильно. Очевидно же. Он в обморок упадет, как девица при виде рыцаря, когда тебя увидит. – Иди нахер. Ты так говоришь, будто… – Кроули обвиняюще сощурился, – ты так говоришь, будто он с тобой обсуждал. Меня? Ой. Бля, надо притормозить. – Ну да, но так… знаешь, мимоходом. По работе. – Это не было ложью, просто… не вся правда. – И вообще, ему и не нужно ничего говорить. У меня глаза есть. Я уже три недели на ваших репетициях. Я вижу, как он на тебя смотрит. Хочется раздать оркестру ноты «Неосторожного шепота» и выпустить стаю голубей, честное слово. Кроули продолжал скептически коситься на него. Адам невозмутимо улыбался в ответ. Он обещал хранить секрет Азирафеля и ни за что на свете не пропустил бы живую реакцию Кроули сегодня вечером. Сменив выражение лица на более сочувственное, Адам наклонился к другу. – Я к тому, что все будет окей. Чувствую, вы двое во всем разберетесь. Подозрительный взгляд Кроули сменился унылой миной. – Блядь, нам нужно поговорить. Я хочу поговорить, но он так и не ответил на мои сообщения. Дни сложились в недели, я был так, сука, занят, что… в общем, забил. Решил, что это знак – надо дать ему пространство. Меньше всего я хочу на него давить. И вот прошло уже… сколько? Больше месяца? Я пытаюсь просто дотянуть до конца учебного года, а там… не знаю… надеюсь, поговорим обо всем. Хотя бы поймем, на каком мы свете. Я… я по нему очень скучаю. – Знаю, дружище. Адам положил руку на ладонь Кроули и сжал ее. На губах Кроули промелькнула слабая улыбка, он перевернул руку и сжал пальцы Адама в ответ. Физический контакт был тщательно охраняемым сокровищем в каменном замке под названием «Энтони Кроули», и Адам мог по пальцам одной руки пересчитать тех, кому удавалось пробраться так далеко. Тяжело вздохнув, Кроули отпустил руку Адама, допил остатки кофе и отодвинулся от стола. – Мне бы просто пережить этот вечер. Может… не знаю, может, там представится шанс поговорить. Если он вообще придет. Азарт забурлил в груди у Адама, и ему стоило больших усилий сохранить невозмутимое лицо. Часть его так и подмывала выболтать другу, что произойдет через несколько часов, но он обещал хранить секрет. – О, я думаю, он придет. Зира-дорогуша: Боже, я не должен был позволять тебе втягивать меня в это. А вдруг это его расстроит? Это может сделать только хуже. А вдруг это собьет его настрой или он потеряет концентрацию? Я себе этого никогда не прощу. МЫ ЕЩЕ НИКОГДА НЕ ИГРАЛИ ВМЕСТЕ. Это безумие. Он уже там? Марджори, там полный зал народу!! Меня сейчас стошнит. А если Габриэль что-то скажет? Может, мне заскочить к тебе в кабинет за порцией «жидкой храбрости»? Это абсолютное помешательство. ТЫ МНЕ ОТВЕТИШЬ ИЛИ НЕТ?! Ох, блядь, сука, пиздец. Трейси открыла сообщения, которые сыпались одно за другим, и покачала головой, улыбаясь. Быстрый взгляд в коридор подтвердил, что Энтони еще не видно, так что она принялась строчить ответы, пока Азирафель не довел себя до панической атаки. Трейси: Успокойся, ты, ревушка-коровушка, все будет путем! Сделай глубокий вдох. А теперь еще один. Это просто очередное выступление, любовь моя! После первого же отделения проставляюсь выпивкой – чего твоя душенька пожелает, обещаю! ГАБРИЭЛЬ АРЧИБАЛЬД МОЖЕТ СВАЛИТЬСЯ НА ХУЙ С ВЫСОКОЙ СКАЛЫ. Я лично об этом позабочусь, если он хоть вздохнет слишком громко! Даже не думай переживать из-за этого урода. Просто сосредоточься, дорогуша. Это касается только тебя и Энтони. Все будет просто отлично. Ты справишься! Матерь божья, а вот и он, детка! Напишу тебе, как только он выйдет на сцену! Спрятав телефон в сумочку, Трейси выпрямилась, завидев Энтони, показавшегося из-за угла в конце коридора за малым концертным залом. Ее глаза округлились, а челюсть невольно отвисла. Он представлял собой поистине великолепное зрелище: короткий элегантный пиджак из черного сатина поверх черной рубашки. Темный черно-серый клетчатый килт мягко колыхался у колен; образ дополняли красивый кожаный споран с хромированной отделкой, черные гольфы до колен и черные кожаные броги. И его волосы. Рукой, в которой не было скрипки, Кроули провел по артистично взъерошенной короткой челке. – Охренеть можно, – выдохнула она, когда он подошел ближе. Нагловатая ухмылка осветила его лицо, и он наклонился, чтобы чмокнуть ее в щеку. – Bon soir и тебе, мадам. Нравится? – Сердце мое, замри, – патетично выдохнула Трейси. Одной рукой она прижала ладонь к груди, а другой притянула его, чтобы обнять. – Не знаю, кто ты и что ты сделал с Энтони Кроули, но я бы аккомпанировала тебе хоть на краю света, красавчик! Энтони расхохотался, сжав ее плечо свободной рукой. – Половине зала понадобится холодный душ еще до того, как ты успеешь сыграть первую ноту! – Трейси отстранила его на расстояние вытянутой руки и снова придирчиво осмотрела. – Мне безумно нравится! C’est très beau et raffiné! Он выглядел так, будто собирался выйти на подиум Недели моды в Милане, без сомнения, но в нем появилось что-то еще. Может, больше уверенности в походке. Что-то в осанке… нотка самообладания, которую она видела в нем так редко. А еще он буквально светился. – Спасибо, Трейс, – ответил Энтони, и его щеки порозовели. – Ты и сама выглядишь сногсшибательно. Концерт мой, но боюсь, все будут смотреть только на тебя. Взяв ее за руку, Энтони заставил ее сделать маленький пируэт, и ее шелковая юбка взметнулась. Когда она выступала аккомпаниатором, то всегда надевала черное или серое. Сегодня на ней было изысканное черное винтажное платье с пышной юбкой и сетчатым воротником. Три красных розы в ее прическе и красные лакированные туфли добавляли ярких красок. Хихикнув, Трейси похлопала его по щеке. – Ты грязный льстец, Энтони Кроули. Думаю, мы устроим им всем пир для глаз. Она почувствовала легкий укол сожаления, что на самом деле не выйдет с ним на сцену сегодня вечером, но это было ради благого дела. И она уже предвкушала выражение его лица. – Ну что, ты готов? Нервничаешь? Волнуешься? Испытываешь облегчение? Энтони издал нервный смешок, бросив на нее взгляд из-под очков. – Да. Коктейль из всего этого… и ужас. Не забудь добавить добрую порцию ужаса. Трейси ободряюще улыбнулась. Он играл всю свою программу без нот чуть ли не с первого дня. Она была уверена, что он сможет исполнить ее задом наперед и вверх ногами, не пропустив ни единой ноты. Все эти переживания здесь, в коридоре – просто накручивание. Хотя она ему сопереживала. Неважно, сколько концертов ты отыграл – перед любым в животе всегда порхает новая стая бабочек. – Глупости. Ты будешь великолепен, дорогой. Скажу тебе по секрету… ты лучший музыкант, с которым мне когда-либо доводилось работать. Ты через многое прошел в этом году. Я чертовски тобой горжусь. И ты тоже должен собой гордиться, ты это абсолютно заслужил, Энтони. Его плечи напряглись, а лицо немного вытянулось от такой похвалы. Трейси вскинула бровь, ожидая, что он сейчас начнет ерничать или отнекиваться. К ее удивлению, он шагнул вперед и снова обнял ее. – Для меня это тоже было удовольствием, Трейс. Спасибо. Она прижала его покрепче, сглатывая внезапный комок в горле. – Перестань. Сейчас у меня тушь потечет, сентиментальный ты козел. Через мгновение они разошлись, и Трейси открыла сумочку, чтобы проверить время (проигнорировав пять новых сообщений от Азирафеля). – Пять минут. Пора за кулисы, дорогой. Я бы сказала тебе «иди и порви их», но, думаю, ты это и так сделаешь. – Трейси указала на наряд Энтони, и тот все-таки фыркнул. – Я скоро присоединюсь к тебе. Постарайся не разбить слишком много сердец. Нахально улыбнувшись, Энтони отсалютовал ей, открыл дверь за сцену и вошел внутрь. Гул голосов из зала на мгновение усилился, прежде чем дверь закрылась. Трейси уставилась на закрытую дверь, глубоко вдыхая. – Не то чтобы тебе это было нужно, но… удачи, милый. Развернувшись, она пошла в противоположный конец коридора, к артистической. Собравшись с духом, повернула ручку двери и вошла. Так. Дыши. Ты справишься, старина. Просто еще одно выступление. Даже не твое. Его. Это для него. Ты его любишь. Все будет хорошо. Дыши. Азирафель поморщился, когда его бледное напряженное отражение посмотрело на него из ростового зеркала артистической. Сделав еще один глубокий вдох носом, он медленно выдохнул ртом, в сотый раз зачем-то поправляя черный пиджак. – Габриэль, дружище, какой сюрприз… нет… не сюрприз… рад, что ты пришел, – репетировал он шепотом перед зеркалом. – Как жаль, что у Трейси разыгрался туннельный синдром… попросила меня подменить ее в последний момент. Какое совпадение, а? Боже мой. Вытащив платок из нагрудного кармана, Азирафель нервно промокнул лоб. Обернувшись, он оперся рукой о столик за спиной, схватил бутылку воды и махом выпил треть. – Я точно сошел с ума. Он вздрогнул, когда дверь открылась. Через секунду он облегченно выдохнул – в комнату вошла Трейси. – Ну как ты, Аз? Она подошла и взяла его за обе руки. – Примерно как ягненок в логове льва, – уныло отозвался Азирафель. Он не разговаривал с Кроули больше месяца. Каким, во имя всего святого, образом он позволил этой безумной женщине подбить его на такое? – Ой, да брось, дорогуша, все будет тип-топ. Не накручивай себя, а то живот разболится. – Поздно. – Азирафель скривился: в этот самый момент желудок решил совершить кульбит. – Все будет блестяще, голубчик. Дыши, сосредоточься. Ты сможешь. Азирафель заставил себя сделать еще пару глубоких вдохов, пытаясь изгнать страхи. Трейси терпеливо стояла рядом, сжимая его руки и дыша вместе с ним. Мало-помалу опасность того, что он завяжется в неразрешимый узел нервов, миновала. – Вот и умница, – проворковала она, слегка коснувшись его щеки. – Ладно… ладно. Опустошенный, Азирафель опустился на ближайший стул, когда адреналин в крови немного спал. Он сделал еще один долгий глоток воды. – Но я надеюсь, у тебя есть план на случай, если все полетит к чертям. – Ты же знаешь, я тебя прикрою, детка. – Трейси тепло улыбнулась ему, ее накладные ресницы порхали, как крылья птички. – И я не думаю, что тебе стоит об этом беспокоиться хоть на йоту. Азирафель слабо улыбнулся ей в ответ. – Надеюсь, ты права. – Разве я когда-нибудь тебя подводила? Азирафель одарил ее ироничной усмешкой – в памяти сразу всплыли все те случаи, когда она втравливала их в разные авантюры. Щеки Трейси немного покраснели, а выражение лица стало виноватым. – Ах. Пожалуй, не будем сейчас открывать этот ящик Пандоры. Азирафель согласно хмыкнул, а она выдвинула стул рядом и села, расправляя шелковую юбку. – Ты выглядишь чудесно, дорогая. – Спасибо. – Трейси наклонила голову, поставила на стол пухлую черную лакированную сумочку и начала в ней рыться. – Ты и сам выглядишь очень щеголевато, любовь моя. Азирафель взглянул на свой простой, но отлично сшитый черный костюм и черную водолазку. – Давно я не надевал столько черного сразу. Ему всегда казалось, что во всем черном он выглядит бледным и болезненным (хотя, возможно, это просто нервы). Даже когда он дирижировал, он надевал белую рубашку к смокингу и частенько добавлял симпатичную тематическую бабочку. Кроули же, напротив, всегда выглядел в черном невероятно элегантно и красиво (конечно, это невыносимое существо умудрилось бы выглядеть элегантно даже в неоновой набедренной повязке с «огурцами», шубе и розовых резиновых сапогах). Азирафель гадал, во что тот будет одет сегодня. – Тебе это очень идет. Уверена, кое-кто подумает так же. – Трейси подмигнула ему, а ее губы, накрашенные алой помадой, растянулись в самодовольной улыбке. – Тебе не кажется, что радоваться пока рановато? – сухо заметил Азирафель. Трейси хихикнула и открыла сумочку. Помада, мятные леденцы, дорожный лак для волос, пудреница, несколько купюр россыпью, ежедневник, старая программка концерта, телефон и пачка бумажных платков – все это посыпалось на стол, напоминая сумку Мэри Поппинс, пока Трейси не выудила черный бандаж для запястья на липучках. Откинувшись на спинку стула, она принялась натягивать его на левую руку. Азирафель нервно сглотнул, наблюдая за ней; мысль о том, что он собирается сделать, снова заставила все внутри завязаться узлом. – К-как он? – О, он в порядке. В полном порядке, вообще-то. – Подняв руку, Трейси картинно закатила глаза и принялась обмахиваться ладонью. – Но ты не обязан верить мне на слово. Она кивнула на маленький телевизор, висящий в углу комнаты – он транслировал происходящее на сцене для матерей с капризными детьми или опоздавших зрителей. Последние десять минут экран показывал лишь темную сцену, а из динамика доносился гул голосов – зал постепенно заполнялся. Азирафель поднял голову, когда из колонок раздался шквал аплодисментов и криков. На экране зажглись софиты, заливая зал ярким золотистым светом. Дверь за сценой открылась, и вышел Кроули. Азирафель внезапно сильно порадовался тому, что сидит. Руки Кроули, блядь, наверняка отвалятся после этого выступления, и он не мог их в этом винить. Просто возьмут и отделятся от того дикаря, который решил сыграть не один, а сразу три каприса Паганини на разогреве. И ведь он согласился на это будучи абсолютно, сука, трезвым. Ноздри Кроули раздувались, губы приоткрылись, жадно глотая воздух, пока пальцы летали в Шестнадцатом каприсе. Грудь немного вздрагивала от прилива кислорода. Ой, он и не заметил, как затаил дыхание. Святые полутона и случайные знаки. Пфф. Ничего «случайного» в этом безумии не было. Беспримерное, беспросветное колдовство. Никаких сомнений: Никколо Паганини был абсолютно чокнутым, раз написал этот гребаный хаос. Который ты сам выбрал играть – без всякого давления, взяток или шантажа, – ты, законченный псих. Навалившись на последний двойной стоп, Кроули эффектно взмахнул смычком. В наступившей тишине раздались редкие выкрики и аплодисменты. Он бросил благодарную улыбку в зал, прежде чем приготовиться к Двадцать первому капрису. Использовал паузу, чтобы сделать еще несколько глубоких вдохов. Этот каприс Кроули выбрал первым, когда профессор Даулинг спросил, не хочет ли он сыграть один или два (три? ты, маньяк, призывающий артрит). В начале стоит пометка Amoroso – играть нежно, с любовью. Чисто случайная пометка, честное слово. Он выбрал его наобум. Вовсе не потому, что влюбился по уши в одного ангела, укравшего его сердце. И уж точно не потому, что каждый раз, когда он играет эти сочные, тягучие двойные ноты, он не может не думать о том, каково было быть с ним. О том, как сильно он скучает. Во время репетиций он разделял эти двойные ноты. Мелодия и гармония. Он проигрывал их по отдельности снова и снова. Нудная работа, порой линии звучали тускло и пусто сами по себе. Но иногда это было необходимо, чтобы довести каждую до совершенства. Теперь же мелодия и гармония лились из его инструмента, сшитые воедино так, как и должно было быть. Насыщенно, красиво, полно, идеально. Блядь, кого он обманывает? Трейси права. Он сентиментальный козел. Выходя на сцену, Кроули обвел взглядом зал, пока свет в нем гас, пытаясь разглядеть отблеск бело-золотых кудрей или вспышку мягкой улыбки. Зал погрузился во тьму слишком быстро, чтобы он мог рассмотреть каждое лицо (зал забит до отказа, как так-то?), но он все равно вложил в музыку всю душу. Он посвятил ее Азирафелю и каждой частичкой сердца надеялся, что его муза сейчас в зале и слушает. Я все еще твой, ангел. Гармония, которой нужна мелодия. Кроули вынырнул из своих сентиментальных бредней, когда amoroso сменилось на presto – безумные финальные сорок секунд «летающего стаккато», требовавшие предельной концентрации. В зале стояла тишина, пока он готовился к Двадцать четвертому капрису. Гребаный Двадцать четвертый. Не зря Паганини называли «Скрипачом Дьявола». И свой последний каприс композитор посвятил самому себе. Этот вариант выбрал профессор Даулинг. («Структура темы с вариациями станет отличной витриной для твоего мастерства», – сказал он, добавив дежурное: «Я бы не был хорошим учителем, если бы не бросал тебе вызовы». И добавил: «Если профессор Фелл справился с Листом, думаю, ты справишься с маленьким Паганини». Да уж. Никто не посмел бы усомниться в том, что Даулинг знал свое дело). Кроули закрыл глаза и сделал еще один глубокий вдох. Попросил руки задержаться на месте подольше. (Он обещал Пеппер, что позволит затащить себя на маникюр после йоги на следующей неделе, так что, может, эта взятка убедит его конечности дотянуть до конца вечера). Начальная тема звучит вполне невинно, игриво и озорно. А потом начинается... Череда сложнейших вариаций, испытывающих на прочность и исполнителя, и инструмент. Кроули не открывал глаз; музыка бежала лентой под веками, безупречно извлеченная из памяти. Он позволил себе раствориться в ней. Он позволил всему вокруг отойти на второй план, сосредоточившись на ощущениях собственного тела. Смычок летал по струнам, пальцы носились по грифу. Капли пота выступили на лбу, остывая и стекая по шее. Сердце колотилось в груди, пульс ревел в ушах, смешиваясь со звуком Лилит. Короткая прядь волос щекотала лоб, пока он покачивался в такт музыке. Просто дыши. Все закончилось почти так же быстро, как и началось. Четыре с половиной минуты спустя совершенно безумного технического вуду, зал взорвался громом аплодисментов и свистом. Кроули наконец открыл глаза, возвращаясь в реальность. Он расплылся в улыбке, кланяясь зрителям. Наклонившись, Кроули вытянул пару лопнувших волосков из смычка и поклонился еще раз, пока аплодисменты стихали. Он облегченно вздохнул, радуясь, что самая сложная часть программы позади. Дальше – Сибелиус, его он мог сыграть хоть во сне. Дверь за кулисами открылась, пропуская аккомпаниатора под вторую волну аплодисментов. Кроули обернулся, уже приготовив дежурную улыбку и жест, чтобы пригласить Трейси на сцену. Вот только это была не Трейси. Аплодисменты внезапно стали приглушенными и далекими, все вокруг замедлилось, будто кто-то нажал на гигантскую кнопку «замедленно». Кроули застыл, сердце совершило сложный акробатический кульбит. Дышать снова стало нечем, а в животе будто заворочался клубок угрей. Пиздец. Наверное, он отключился, пока играл 24-й каприс, это единственное объяснение. Он упал в обморок, и это галлюцинация. Потому что Азирафель, чьи кудри-облака сияли в свете софитов, одетый в элегантный черный костюм аккомпаниатора, сиял так, что мог бы затмить солнце, пока шел к нему через всю сцену. Кроули зажмурился. Проснись, ты, олух. Открыл глаза. Ох, блядь. Азирафель все еще был здесь, стоял посреди зала и смотрел на него. Кроули уставился в ответ (слава богу, он был в очках, потому что его глаза наверняка стали размером с арбузы), пока Азирафель подходил к роялю. Он здесь, он здесь, он здесь. Это по-настоящему. Охренеть. Внезапно мир вернулся к нормальной скорости. Кроули сглотнул (блядь, в горле пересохло), пошевелил пальцами ног в ботинках, сжал гриф скрипки. Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять сердце, которое трепыхалось за ребрами, как канарейка. По-настоящему. Это правда. Так. Окей. Ладно. Не паникуй. И опусти руку, идиот. Наверное, он вышел сделать какое-то объявление. Может, что-то случилось. Или какой-то придурок припарковался у пожарного выхода, и его тачку сейчас эвакуируют. Но Азирафель остался у рояля, глядя на Кроули так, словно всего остального зала просто не существовало. Блядь, как же он красив. Весь в черном… Господи, он выглядит потрясающе. На него нужно вешать предупреждение об опасности. Во взгляде Азирафеля читалась нервозность, его нижняя губа слегка дрожала, когда он положил руку на лакированный черный Стейнвей. Он едва заметно кивнул – профессиональное приветствие, но Кроули каждой клеточкой чувствовал вопрос, который транслировало все его тело. Я здесь – это нормально? Благодаря какому-то автоматическому чувству сценического приличия губам Кроули удалось изобразить улыбку, хоть и ошарашенную. Он кивнул в ответ. Да. Да, да, блядь, да. Плечи Азирафеля заметно расслабились, а улыбка стала еще шире. В уголках его васильковых глаз собралось еще больше морщинок, и Кроули подавил желание броситься к нему и зацеловать до беспамятства. А потом Азирафель подмигнул – этот великолепный засранец взял и подмигнул ему! – прежде чем окончательно повернуться к залу. Их зал. Им нужно поклониться. Точно. Блядь, они что, оба должны поклониться? Это правда происходит? Пошатываясь и буквально вибрируя от макушки до пят, Кроули развернулся и поклонился. Краем глаза он увидел, как Азирафель делает то же самое, и – боже, сука, пиздец! – это правда. Его ангел здесь… чтобы сыграть с ним. Так. А теперь подними этот дорогущий пучок проволок и щепок и за дело, ты, неисправимая влюбленная катастрофа. Аплодисменты снова стихли, и Азирафель занял свое место за роялем. Кроули терпеливо ждал (он здесь, он здесь, он здесь, он здесь), пока Азирафель поправит банкетку и пододвинет ее именно так, как нужно. Кроули понимал, что продолжает пялиться. Улыбается, как сумасшедший, перед полным залом. Плевать на это. Да, им все еще нужно поговорить. Предстоит разобрать целую кучу всего, но этот «ящик» они откроют позже. Прямо сейчас они здесь, делят эту чертову сцену, собираются впервые сыграть вместе, и это уже что-то. Между ними возникла энергия, которую Кроули не чувствовал неделями; она пульсировала под кожей, прогоняя остатки тревоги, оставляя лишь легкое головокружение и эйфорию. Будто он мог горы свернуть. Его ангел был здесь, с ним рядом. Когда Азирафель, судя по всему, остался доволен своим положением за инструментом, он вытащил из нагрудного кармана очки для чтения. И не те чопорные круглые стеклышки, а новые – в красивой квадратной черепаховой оправе. Не смей падать в обморок, не смей – поздно. Открыв первую страницу аккомпанемента к концерту, Азирафель одарил Кроули улыбкой, от которой подкашивались ноги; его глаза лучились озорством поверх оправы. Все, пора. Сибелиус. Хотя на данном этапе сойдет и «В лесу родилась елочка», просто сыграй хоть какие-нибудь ноты. Положив Лилит на плечо, Кроули сделал привычный глубокий вдох (что было непросто из-за грохота сердца) и снова кивнул Азирафелю. Эти прекрасные светлые ресницы дрогнули, когда Азирафель переключил внимание на клавиатуру, готовя руки. Мгновение спустя нежные, мерцающие восьмые ноты первой части заполнили тишину зала. Азирафель поднял взгляд как раз перед вступлением Кроули, их глаза на миг встретились, и тогда Кроули начал играть. Темная меланхоличная тема начиналась мягко и почти робко, постепенно набирая мощь и интенсивность. По мнению Кроули, это был один из самых страстных и выразительных концертов, и уж точно один из его любимых. Ему не составит труда исполнить его снова через неделю на концерте лауреатов с полным симфоническим оркестром за спиной. Хотя Азирафель много раз слышал, как он играет этот концерт в классе, они никогда не играли его вот так, вдвоем. Тем не менее, его чувство времени и чуткость в аккомпанементе были безупречны. Он мягко поддерживал в сольных скрипичных партиях (Кроули то и дело ловил его обожающие улыбки поверх рояля, и от этого его мозг то и дело порывался забыть, когда вступать), и был смелым и экспрессивным в более симфонических частях, где мелодия переходила к инструменту (теперь была очередь Кроули бросать восхищенные взгляды из-за защиты своих линз на эти сильные руки, танцующие по клавишам, пока Азирафель отдавался мелодии так, будто это был его сольный концерт. Воображала. Кроули его обожал). Последние ноты рояля затихли, когда Кроули перешел к каденции. Его взгляд зацепился за Азирафеля – тот откинулся назад, наблюдая за ним с блеском в глазах, в котором читался восторг и что-то… что-то голодное. Кроули почувствовал, как по телу разливается жар, и быстро отвернулся, пока не вспыхнул по-настоящему. Остаток первой части и, собственно, весь концерт прошли без сучка и задоринки, щедро сдобренные их переглядываниями поверх рояля и идиотскими ухмылками. Кроули сам удивлялся, как он еще не поскользнулся в луже любви к Азирафелю, которая, он был уверен, сочилась из каждой его поры. (Я не переставал. Ни на одну гребаную секунду не переставал любить тебя, ангел). Глаза Азирафеля буквально искрились, когда на его лице сменялись бурный восторг, который он всегда проявлял к музыке, восхищение и, время от времени, то самое едва прикрытое желание, всплывавшее во время сольных партий Кроули. Кроули, по сути, смирился с тем, что ему жарко и он будет ходить с розовым лицом до конца выступления. Но они были здесь. Играли вместе. Мелодия и гармония наполняли зал в идеальном синхроне. Музыка окружала их и связывала так, как Кроули никогда не чувствовал ни с кем другим на сцене. Это было похоже на какое-то странное, непроницаемое энергетическое поле, питаемое ими обоими, и… блядь, это было чудесно, красиво и всего было так много, и, черт, это не слезы, это просто пот в глаза попал. Проходим мимо, не на что смотреть. Казалось, время пролетело незаметно: вот он уже проносится через финальный каскад арпеджио в конце третьей части. Крики и аплодисменты зрителей почти заглушили последнюю ноту. На лице Кроули тут же расплылась широкая улыбка, когда он опустил инструмент для поклона. Он отступил в сторону, когда Азирафель встал, чтобы присоединиться к нему, и они снова поклонились вместе, прежде чем развернуться и направиться за кулисы на десятиминутный антракт. Ох, блядь, они идут за кулисы. Вместе. И будут наедине. Наедине за кулисами. Что он должен сказать? Что ему можно говорить? Что ему можно делать? Святые угодники, успокойся, блядь, соберись, ты профессионал, все нормально, все путем. Просто скажи «спасибо»… – Оомфшнгк! – выдавил Кроули, как только дверь за кулисы захлопнулась; он едва успел отвести Лилит в сторону, когда пара сильных рук вцепилась в его лацканы. Аромат бергамота и сандала окутал его, когда Азирафель притянул его к себе. И тогда Кроули просто растаял в его объятиях, ноги стали ватными, когда эти крепкие руки обхватили его. Кроули не был особым любителем обнимашек, но дайте ему нужного человека в нужный момент – и он превращался в осьминога. Ну, однорукого осьминога, учитывая, что в другой руке все еще болталась Лилит. – Ох, прости, я… должен был спросить, я… – Азирафель начал было отстраняться, но Кроули удалось удержать его одной рукой. Кто-то осторожно разжал его пальцы на скрипке. Кроули повернул голову и увидел слева Трейси; в уголках ее глаз блестели слезы, когда она забирала у него Лилит. Он мог бы догадаться, что это ее рук дело. Сумасшедшая, чудесная Трейси. Сорвав очки, Кроули закинул освободившуюся руку на плечи Азирафеля и прижал его к груди, уткнувшись носом в изгиб его мягкой теплой шеи. Отменяйте нахер остаток концерта, он никуда не отпустит ангела. – Должен был спросить… – хрипло и с издевкой повторил Кроули в плечо Азирафелю. – После всего… этого, ты переживаешь, можно ли меня обнять? Глупый ангел. Ладно, может, там и было несколько слезинок… возможно. – Прости. Надеюсь, я не слишком сильно напугал тебя своей маленькой выходкой, – нежно прошептал Азирафель, поглаживая Кроули по плечам. – Нет. Прости, в смысле. Может, и запаниковал на крохотную капельку, но… я так чертовски рад, что ты здесь. – Кроули прижался теснее, коснувшись губами кожи Азирафеля в почти-поцелуе. – Блядь, я так по тебе скучал. – Я тоже скучал, мой дорогой. Самым офигительным образом. Они стояли, слегка покачиваясь и прижимаясь друг к другу еще несколько мгновений тишины. Руки Кроули никак не могли успокоиться: они то зарывались в пушистые кудри на затылке Азирафеля, то гладили его по плечам, спине, бедрам, словно удостоверяясь, что он весь здесь, такой же мягкий, надежный и прекрасный, каким Кроули его помнил. Пальцы Азирафеля запутались в коротких волосах на затылке Кроули, и тот почувствовал улыбку у самого своего уха. – Твоя новая стрижка просто потрясающая, дорогой мой. У меня челюсть чуть на пол не упала, когда я смотрел из артистической. – Он был в разобранном состоянии. Чуть ли не в тачке за кулисы пришлось везти, – хмыкнула Трейси, промакивая глаза платком. Кроули ухмыльнулся и отстранился ровно настолько, чтобы эффектно тряхнуть волосами (насколько это вообще возможно с короткой стрижкой). Азирафель хихикнул, и боже, как же Кроули не хватало этого звука. Убрав руку с талии Кроули, Азирафель потянулся к нему, явно желая запустить пальцы в его короткие волны, но вовремя спохватился, и его рука замерла в нерешительности. – Давай, – подтолкнул его Кроули, наклоняя голову и почти по-кошачьи ластясь к его ладони. Боже, он скучал и по рукам Азирафеля тоже. Скучал по тому, как они прикасаются к нему. Азирафель довольно улыбнулся, провел пальцами по волосам Кроули, а затем слегка сжал их и потянул. – В самый раз, – прошептал он так тихо, что слышал только Кроули. – Засранец, – пробормотал Кроули в ответ. – Ладно, вы двое, влюбленные пташки, придите в себя, у вас три минуты. Притянув Азирафеля к себе, Кроули обнял его в последний раз. Ему так отчаянно хотелось поцеловать его, что в груди щемило, но он не совсем доверял себе – боялся потерять контроль, да и не хотел торопить события. Это было похоже на еще один шанс, или хотя бы на начало этого шанса… Клянусь всем, что мне дорого в этом мире, я ничего не проебу на этот раз. – Я бы очень хотел, чтобы мы… поговорили, после? – прошептал Азирафель ему на ухо, нежно сжимая его бедра. – Да. Я бы тоже этого хотел, ангел. Кто-то крепко хлопнул его по макушке – Кроули отстранился и увидел Трейси, которая угрожающе размахивала его смычком. Кроули рассмеялся и забрал у нее инструмент. Он не оставил без внимания черный бандаж на ее левом запястье. – Ловко. – Кроули кивнул на ее руку, возвращая очки на лицо. – Мой туннельный синдром, видишь ли… такие мучения доставляет. – Трейси помахала запястьем с наглой улыбкой. – Да уж… бедняжка, – хмыкнул Кроули, занимая свое место у двери на сцену. Подмигнув ему, Трейси подошла к двери, ведущей в коридор, и открыла ее, пропуская Марию – сопрано, чей голос должен был звучать в следующем номере, «Эпитафии» Адама. Азирафель хихикнул, пристраиваясь следом, и Кроули почувствовал себя счастливым и окрыленным впервые за долгие недели.