Разбивая цепи

— Если бы я знал, что быть злодеем окажется так легко, то даже не придумывал бы план отхода. Лэй с улыбкой выдрал из онемевших пальцев друга браслеты — тот что-то нечленораздельно зашипел. В музейном зале было настолько темно, что даже свет с улицы почти не разбивал окружающий мрак, так что у парня было серьёзное преимущество: он-то, в отличие от своих соперников, превосходно всё видел. Крупный отросток кромешной тьмы обвивал обнимающего охранницу Рика, который своей Стойкостью изо всех сил пытался снизить оказывающееся на них колоссальное давление. — Строго говоря, я бы тебя с удовольствием отпустил, но ты зачем-то полез её защищать. Охотница в объятиях Фэннинга была жива ещё только потому, что всё удушающее действие руки Аримана тот взял на себя, но с каждым мгновением росла вероятность просто передавить её своим собственным телом, потому что Ифань, глядя на эту картину, всё увеличивал натиск. План действительно прошёл довольно неплохо: вахтёр дремал, так что вырубить его на всю ночь оказалось легко, а на защиту экспозиции прислали, видимо, очень номинальную охрану: всего одну девушку. Рик узнал её: то была его подруга — Беата. Художник даже присвистнул от такой эффектной рекламы Ордена: та была очень горячей бразильянкой с копной кудрявых волос и отменной физической подготовкой, видимой невооружённым взглядом. И, кажется, она как раз собиралась выйти из зала, чтобы сделать небольшой обход. Фэннинг коротко рассказал о ней с грустной улыбкой: раньше она ему нравилась и они часто зависали вместе. Это показалось Лэю настолько слащавым и раздражающим, что на секунду он был готов со всей своей нечеловеческой силой приложить приятеля о дверной косяк, а затем изуродовать девушке лицо. К счастью, этот позыв удалось остановить, а то бы всё пошло не по плану. — Ты не в себе, — прохрипел Рик. — Отпусти её. — Я не в себе? — парень лишь горько усмехнулся. Тени по мановению его руки захлопнули двери в зал, а сам он на всякий случай раздавил рацию девушки ногой. Та была вполне себе в сознании и по мере сил тоже пыталась сопротивляться сдавливающей их с Фэннингом тьме, но от неё зависело явно меньше, чем от её бывшего товарища. Ифань всерьёз начинал подумывать бить через друга насквозь: того-то он откачал бы. — Когда я говорю о своих желаниях, ты называешь их ложными. Когда я пытаюсь проявить заботу, ты говоришь, что я не прав. Когда я чего-то не хочу, то ты всеми силами меня переубеждаешь. И при всём этом… — лицо художника на мгновение исказилось от ярости и обиды, а сам он впился ногтями куда-то в грудь у сердца, — имеешь наглость передавать мне чувство вины и заставлять меня чувствовать себя так же! И это ты мне говоришь что-то про то, какой хуёвый у меня был домитор?! Охотник чуть не зарычал от того, как мгновенно усилилось давление, да и контакт с Беатой сразу же стал как-то теснее — той уже становилось сложно дышать. — Нахуя ты сентиментально решил поболтать с бывшей прямо посреди ебучего ограбления? — у Лэя руки затряслись от бешенства, хотя он по какой-то даже ему неизвестной причине снова заулыбался. — Хотя бы скажи ей, что это ты виноват в том, что мне придётся её прикончить ради нашей же безопасности. Когда парни забежали в зал, то Рик первым же делом полез за браслетами, а его приятель вывел из строя камеры. На их несчастье девушка зачем-то вернулась, так что Ифань мгновенно выдрал у охранницы рацию — от захвата тенью сама она увернулась. Но когда художник уже подумал, что придётся драться, и начал сгущать мрак, Рик влез в процесс с попыткой наладить диалог. Это было настолько самонадеянно, что на секунду охренела от такой наглости даже Беата — и, конечно же, она узнала его по голосу, несмотря на маску. И вот теперь, когда художник после такого перфоманса попытался вполне закономерно, по его мнению, её прикончить, Фэннинг успел в последнюю секунду загородить девушку собой, так что теперь тьма давила их обоих. — Я был готов сделать это ради тебя, чтобы тебе самому не пришлось, но ты мне и этого не разрешаешь. Ты представляешь, что будет, если теперь оставить её в живых? Ты мне что предлагаешь, дёргать тебя за узы, чтобы ты не мешал? Лэй, хоть лицом и выглядел добро, внутри был так взбешён, что чувствовал себя буквально как лучина: готов был вспыхнуть от любой неверной искры. Мало того что его драконило такое глупое решение, так ещё и дикая ревность подкидывала дров в пламя ненависти: по мнению Ифаня, охотник буквально всё пытался усложнить, оправдываясь исключительно своими щенячьими глазками. И если уж он настолько не понимал, что будет лучше, то художник решил взять всё во все свои человеческие и нечеловеческие руки: лучше просить прощения, чем разрешения. А Рик ещё всё поймёт и благодарен потом будет. — Ну ты и мудак, конечно, — зашипела Беата в ухо старому другу. Лэй повертел браслеты в руках — на вид будто бы самые обыкновенные, даже слабо верилось, что в них могла быть какая-то сила. Тем не менее, не просто же так он до дыр зачитал выданный им пергамент — что-то они должны были уметь, так что парень надел на себя сначала один браслет, на пробу. — Прости… прости меня, — выдавил Фэннинг, поднимая на его голос взгляд всех трёх глаз. — Я знаю, что ты хотел… хотел как лучше… Извинения подействовали как панацея: парень почти сразу же успокоился, хотя где-то на задворках сознания плескалась волна эмоций, готовая в любой момент стать цунами. Ифань же наконец-то ощутил какое-то покалывание в левой руке — хороший признак, что в расследовании он не ошибся и браслеты всё же были волшебными. Предсказание охотника, конечно, говорило о том, что второй нужно надеть на его руку, чтобы разбить узы, но делать этого художник не собирался, вместо этого надев второй браслет себе на другую руку. Если он правильно всё рассчитал, то демон, сидящий в этих самых браслетах, будет ему некисло так должен. — Давай, ёбаная труха, просыпайся, — он постучал ими друг о друга. — Не говори, что ты там сдох. — Ты же не убийца, — друг хоть и хрипел, но от такой картины явно запаниковал. — И точно не хочешь быть как Алеф. — Нет, конечно, — отмахнулся Лэй. — Всего лишь скажу Иштар — или Астароту, хер разберись — навесить на тебя те же узы. Это ведь не ошейник, если не тянуть за поводок. Ты и так мой друг — я тебе не хозяин, — он улыбнулся и погладил Рика по щеке. — Ты же не думаешь, что я стал бы вредить тебе или ставить тебя под удар? — у парня нервно дёрнулся уголок губ. — Просто я правда устал в одну калитку делить твои чувства, когда мои ты с завидным постоянством опрокидываешь. — Но ты же можешь просто избавиться от этого! Я же ради… — Ты меня не понял, — перебил Ифань. — Сама система мне нравится, но я думаю, что она действительно плохо работает, если висит только на ком-то одном. Тебе ведь она тоже на самом деле полюбилась — не веришь мне, так хоть своим ощущениям поверь. — Лэй, которого я знаю, точно бы не хотел так делать, — Фэннинг забарахтался в обвивающем его мраке. — Слушай, это последствия ритуала — он заставляет тебя так поступать. — Он? А разве не ты? — криво улыбнулся художник. — Я всего лишь смешиваю со своим характером твои желания, которые чувствую. Я даже сейчас ощущаю, как ты в глубине души заранее прощаешь мне все поступки и сам тянешься быть ко мне поближе — думаю, это узами обусловлено. Это ведь ты сам пожелал обладать всем контролем надо мной — или я не прав? От охотника пришло лишь ощущение ещё усиляющегося чувства вины, что только больше разозлило: здесь не за что было, по его мнению, чувствовать себя виноватым. Парень прекрасно ощущал даже самые глубокие и бессознательные устремления друга, так что его борьба с самим собой казалась глупой — Лэй был готов взять на себя ответственность за их реализацию. А постоянно треплющее ему нервы «я на самом деле хочу, но для себя сделаю вид, что не хочу, чтобы оставаться в своих глазах хорошим» после ритуала наконец-то должно было уйти. Надсадно пискнула охотница, которой доставались уже только какие-то крохи воздуха, даже несмотря на защищающего её Рика. Ифань недовольно заворчал: он и так уже предельно давил, но прогресс был очень медленным. А пытаться множить руки Аримана означало лишь рассеивание контроля, с которым Фэннинг как профессиональный военный и с его-то Стойкостью наверняка мог справиться. Ситуация, в общем, либо была патовой, либо вот так — в час по ложке давить девчонку. — Это ведь между нами, отпусти её, — снова начал уговаривать Рик. — Чтобы что? Усугубить проблемы? Ты себе представляешь, какая начнётся чистка по всему городу после этого? Хочешь быть ответственным за смерти большей части сородичей? Дороговато будет, — художник нахмурился. — Я бы, конечно, лучше её загулил, но ты считаешь, что это хуже смерти, а кто я такой, чтобы причинять тебе настолько сильную боль. Кажется, Фэннинг хотел ещё что-то сказать, но Лэй вдруг ощутил такую резкую тяжесть в руках, что аж сел — браслеты будто весили целую тонну. Тут же рассеялся окружающий мрак, а давящая тьма спала. Беата мгновенно навела оружие на парня, но Рик тут же перехватил её руку. В ушах у Ифаня вдруг заверещал такой гомон голосов, что он сам закричал, не выдерживая ввинчивания прямо в мозг. Страшное вторжение в разум и тело заставляло ощущать себя так, будто мёртвая плоть горит как живая, глаза застлало тёмным пламенем, от вида которого он поначалу испуганно шарахнулся куда-то в сторону, а реальность размылась, будто взгляд сквозь пелену Забвения стал ещё глубже. Где-то там что-то делал Фэннинг, но художник был слишком отвлечён и уже начал разбирать, как гвалт сплетается в единый и стройный хор. Голоса с каждым мгновением становились всё прекраснее, и Лэй насквозь прочувствовал, как ощущают себя Тореадоры: пение было столь изумительно, что парень замер от восторга — даже если бы его действительно стали жечь, он бы не пошевелился. В голове словно всеми небесами ликовали ангелы. — Боже, как это красиво… — прошептал Ифань, в исступлении слушая, даже слёзы витэ потекли от восхищения. На браслетах вдруг вспыхнуло тёмное пламя, но оно было совсем не обжигающим и даже наоборот — мягким и тёплым, словно объятия. Чувство необыкновенного вдохновения вдруг захватило всё существо — пьянящее ощущение потенциала кружило голову экстазом от открывающихся возможностей. Всего по мановению руки в помещение вдруг ворвался ветер, настежь распахнувший даже запертые окна, а тело стало ощущаться гибким, лёгким и текучим как сама вода. Художник обернулся, пытаясь нашарить взглядом друга, чтобы поскорее поделиться с ним этими ощущениями.