Разбивая цепи

Когда Лэй буквально ввалился в лифт, то понял, что на него не просто так всё это время оборачивались люди: выглядел он просто чудовищно. Всё лицо залито кровью от слёз, глаза то чернели, то снова становились человеческими, рукава у куртки спалены, а ожоги на запястьях были столь чудовищные, что при ближайшем рассмотрении почти проглядывались кости. К счастью, парень успел разбить украшения и сбить пламя до того, как оно нанесло ему действительно серьёзные повреждения. Ифань тяжело задышал, пытаясь остатками одежды стереть с лица витэ, лишь больше его размазывая. Собственное отражение сейчас вызывало лишь отвращение и желание ударить по зеркалу. Демон в попытках отвоевать у Зверя уголок в его голове явно переборщил с методами. А как только его носитель разбил украшение, то, видимо, покинул этот мир вместе со всем своим тлетворным влиянием, включая эту странную инфернальную страсть к Рику. Теперь осталось только пересобрать всего себя. — Ты выглядишь даже хуже обычного, — Эйк открыл ему дверь. — Где хозяин? — прохрипел художник, цепляясь за дворецкого так, будто тот был спасательным кругом. — Мне срочно… мне к нему надо. Тот причитал, что вампиру нужно бы полечиться, но всё же отвёл его к скрипачу, который, по счастью, не был слишком занят. Генри не успел даже поприветствовать его, когда Лэй начал истерически смеяться и бросился ему в руки. — Что с тобой… Лэй! — музыкант резко оттолкнул его, когда парень попытался впиться ему в шею. — Какого чёрта ты делаешь?! — Прости… прости меня, я… — Ифань взвыл, схватившись за голову и рухнув на колени. — Ты единственный, кого я не могу ненавидеть сейчас! Но даже так что-то говорит во мне, что я почему-то должен! Я думал… я думал, если я ещё раз выпью из тебя, я… Он заревел как раненый зверь, впиваясь ногтями себе в кожу. Тьма внутри клокотала от ярости, насаждая враждебность ко всем, чьё витэ художник пробовал хоть раз. И даже безусловная любовь к домитору теперь была омрачена недоверием и смятением. Ощущений и чувств было так много, что Лэй был где-то на грани между безумием, панической атакой и истерикой. — Тише-тише, — мужчина успокаивающе провёл рукой по его волосам. — Что случилось? Ты голоден? — Не… да. Да, я голоден, — парень вцепился в его руку. — Я не смогу… не смогу вовремя остановиться сейчас. — Не думаю, что это проблема, — скрипач что-то сказал Эйку и жестом предложил бывшему гулю сесть, что тот тут же выполнил. — Откуда ты в таком виде? — Мы с Риком… — Ифань ощутил, как непроизвольно злостью искривляется лицо, — нам нужно было ограбить музей, чтобы… чтобы снять эту связь… между нами… — Те красные нити, которые… я сейчас не вижу? — Генри достал сигары, предчувствуя долгий разговор. — Да… Слушай, это очень долго рассказывать, так что… давай я скажу, что я чувствовал себя неописуемо плохо. Будто меня защемили в маленькую клетку, дав пару сантиметров пространства — и это всё, что я мог ощущать или думать. Мне казалось, я всё делаю правильно, и там, в музее, я… — художник уронил взгляд на запястья. — В общем, я посчитал, что справлюсь с силой демона, так что ты наверняка услышишь о диком урагане в Форт Уэрте, если ещё не в курсе. Тореадор чуть не подавился сигарой, пока Лэй продолжал причитать и извиняться, непроизвольно смахивая слёзы. Честно сказать, парень чувствовал себя кругом виноватым во всём происходящем, потому что не сдержался, но периодически прорывающийся в исповедь Зверь был с этим в корне не согласен, с рыком виня и проклиная Фэннинга за просто безобразные несколько недель жизни. — Ты заключил договор с демоном? — спросил музыкант, выгнув бровь. — Нет, к счастью, но я был готов на это, — Ифань взял стакан с кровью, когда его принёс Эйк. — И это… пугает. Мужчина аж выдохнул: — Если принимать во внимание то, что ты описываешь, твоё состояние никак нельзя было назвать твёрдым разумом, так что, наверное, договор не имел бы силы. Он посмотрел, как художник осушил стакан залпом и долил в него своего витэ: узы, к счастью, развивались только если бы Лэй выпил прямиком из донора. Тот жадно приложился к такому подарку и даже облизал стакан, как мог. — Как ты теперь себя чувствуешь? — Как будто мне сорвало всё, что могло сорвать, — прохрипел парень, медленно затягивая увечья. — Зверь чувствуется как отдельная сущность, а не я сам, ощущаю какую-то озлобленность на весь мир, появилась тяга к убийству, даже ты иногда кажешься… неправильным. Но… но ты… — Ифань ощутил, как против воли начинает улыбаться и истерически посмеиваться, — лучше, чем остальные. Что обо всём этом думал сам Генри, было неясно по его лицу, но успокаивало то, что он внимательно слушал и иногда участливо похлопывал его по плечу. Художник чуть подробнее разъяснил, что именно они выяснили и как вышли на браслеты Иштар. Не скрыл и своего поведения, и охотницы в музее. — Охотница? — музыкант резко напрягся. — И что ты с ней сделал? — О, я попытался её убить, но Рик мне не дал этого сделать, — Лэй откинул голову на спинку дивана. — Когда я разбил браслеты, то мне стало резко плохо: голова заболела, Зверь заметался в приступе, так что я побежал туда, где, как мне казалось, было безопаснее всего. — Ко мне, — поджал губы мужчина. — Не сказать, что я сильно удивлён: похоже, твои узы вернулись. И это не говоря о том, что твоё состояние явно выходило за рамки «заболела голова и заметался Зверь». — Да пофиг, — парень тупо уставился в потолок. — Но я не знаю, что с той охотницей: я свалил так быстро, что забил даже на Маскарад. Благо хоть выглядел не настолько плохо, как мог бы, да и народ из-за урагана разбежался по домам и кафешкам, — Ифань вдруг встрепенулся и резко повернулся: — Хочешь, я найду её? Скрипач лишь качнул головой: — Ты уже достаточно сделал, отдыхай. Подобное я бы скорее спросил с Рика, но даже это не в моей юрисдикции или праве, вообще-то. Если я шерифу не доложу, конечно. — Спасибо. Вообще-то, я дикий трус: даже человека убить не могу толком. Для вампира, наверное, это глупость, — художник грустно усмехнулся. — Ты просто до сих пор нормальный, — Генри потрепал его по голове. — Что весьма удивительно, учитывая, в какое дерьмо ты постоянно вляпываешься. Бешеная вспышка эмоций понемногу успокаивалась: может, так благотворно действовало присутствие рядом музыканта, а может Лэй просто устал психовать — то было непонятно. В любом случае, он всё ещё ощущал потрясающий букет из горечи, ненависти, ярости и боли, но постепенно начало приходить долгожданное облегчение. — Я ведь… — парень совершил серьёзное усилие, чтобы сдержать ярость Зверя, — не хотел делать ничего из того, что делал! Музыкант передал ему сигару, чтобы тот успокоился, так что Ифань активно начал накачивать себя никотином, который никак на него не влиял. Действие, однако, хоть как-то успокаивало по чисто психологической привычке. — Ты уже сообщил Динаре? — уточнил Тореадор. — Нет! Нет, она… убьёт меня! — художник вцепился в домитора с бешеными глазами. — Я такого натворил! Она всегда говорила мне, что… — С чего ты это взял, Лэй? — перебил скрипач. — Судя по твоему рассказу, вы с Риком даже как-то умудрились обойтись без жертв, хотя и устроили потенциальные беды с охотниками, — он поморщился, — опять фонить лицом на переговорах… — На переговорах? — парень тут же вскинул голову. — О… о чём ты? — О переговорах с охотниками, о чём ещё-то? — Генри закатил глаза. — Обычно там присутствует только официальный двор Камарильи, но меня, как пережившего уже трёх Князей Далласа, в добровольно-принудительном порядке заставляют быть охотничьей Гарпией. — Гарпией? — переспросил Ифань. — СМИ и нотариус в одном лице. — Это вообще, блять, как? — Гарпия — не выборная должность и даже не придворная, на неё никого не назначают, — объяснил музыкант. — Фактически, Гарпия — это лидер мнений, который просто в курсе большей части происходящего в Камарилье конкретного города. Я сейчас исключительно про социум и дела Камарильи. Плюс в том, что мнениям Гарпиям безусловно доверяют, так как у них безупречная репутация, поэтому они могут нести какую угодно хрень — она будет считаться истиной. Именно к Гарпиям ходят для заверения сделок и договоров, потому что в случае, если договор будет нарушен, Гарпия рано или поздно об этом узнает, и разнесением данных новостей втопчет виновника в социальное дно. А может и под кровавую охоту подведёт. — Ты же ненавидишь сплетни и светскую жизнь. Какая из тебя Гарпия? — Я говорю об этом каждый раз, — Тореадор аж скривился. — Но возраст берёт своё. Каждому третьему хочется полизать мне яйца, чтобы я с барской руки им патронировал, потому что моё слово очень много весит даже для Князя. — А это не опасно? — забеспокоился художник. — Если ты заверяешь перед всей Камарильей договоры Князя с охотниками, то это должно быть очень серьёзной угрозой, если вдруг Князь захочет его нарушить. А ты мне говорил, что он мудак. — Мудак, но не долбоёб, если выражаться твоим же лексиконом, — хмыкнул скрипач. — Его сожрут его же друзья, если вдруг с охотничьей Гарпией что-то случится: слишком велик риск войны. — Я думал… я думал, с охотниками нельзя договориться, — почесал щёку Лэй. — Ну, Рик и его друзья были прямо… бескомпромиссно настроены. — А Рик что, охотник? Парень от такого вопроса втянул голову в плечи: лгать Генри он не мог, так что замялся и нервно заулыбался. Он и забыл, что тот не знал об этом — и о их «небольшой» проволочке в «North Palace» тоже. — А-э-э-э… ну… он им был, но больше не является… — тут же забегал взглядом Ифань. — И ты его в мой дом привёл? — последовал ещё более давящий вопрос. — Ещё и, судя по твоим словам, умудрился повидаться с его друзьями? — Это Рик меня к ним привёл, я не знал, я думал, что его друзья — Анархи! — выпалил художник, едва не валясь домитору в ноги от стыда. — Но я ничего не рассказал им, клянусь, ни слова не выдавил, кроме матов! А Рика вообще не допрашивали! Музыкант выглядел столь недовольным, что Лэй тут же вывалил вообще всё, что знал и видел, не забывая добавлять, что — вот честно-честно — про него он ни буквой не обмолвился. И ещё полчаса извинялся, что не выяснил сразу же, кто Фэннинг такой, прежде чем вести его в гости. Плюсом стало то, что узы к Тореадору на данный момент всё же перевесили его неадекватное состояние, и даже Зверь успокоился — всё внимание парня сосредоточилось на том, чтобы убедить скрипача, что всё под контролем. — Полагаю, что Рик не является верхушкой официального представительства охотников, так что считает, что вырезают они всех подчистую. Но рассказывать, как там всё обстоит у них, я тебе не буду, — успокоился Генри. — С переговорами я что-нибудь придумаю. Если всё так, как ты говоришь, серьёзных проблем быть не должно. Сказать, что полегчало — ничего не сказать. Ифань тут же рассыпался в благодарностях за постоянную помощь и поддержку своего домитора. Тот хоть и отрицал теперь свою к нему прямую принадлежность, но художник был очень рад и признателен за то, что его фактически до сих пор считают частью «семьи». — Я знаю, что ты очень хочешь остаться, Лэй, но ты же понимаешь, что я должен сообщить твоему сиру, где ты находишься? — мягко, но бескомпромиссно произнёс музыкант. — Да, я… я знаю, — расстроенно ответил тот, глядя в пол. — Но я… я правда чувствую сейчас, что очень неадекватно на неё отреагирую. И на Сепира. — И тем более, на Рика… — Тореадор вздохнул, потирая переносицу. — Я предупрежу её об этом. Возможно, будет лучше, если ты действительно на какое-то время останешься здесь, — он тут же добавил: — Но не насовсем — просто пока не придёшь в себя. Вместо яркого щенячьего восторга, на который, видимо, рассчитывал скрипач, парень лишь ухнул и благодарно покивал с унылым лицом. Генри даже забеспокоился, судя по его виду, и на всякий случай уточнил: — Тебе что-то нужно сейчас? — Можно я порисую? — каким-то отсутствующим тоном произнёс Ифань. — Мне бы… расстаться с кое-какими гнетущими меня эмоциями, но ныть я уже не хочу. — Ты не ноешь, Лэй, — успокоил его музыкант. — Если бы меня заставляли что-то к кому-то чувствовать, я бы, возможно, вышел из себя ещё быстрее, — он снова потрепал художника по голове. — Иди рисуй, скинь негатив. Твоя мастерская пока всё ещё твоя. И прими ванну, бога ради. Лэй покивал и удалился переваривать всё произошедшее. К счастью, наиболее деструктивные его позывы были успокоены примером абсолютного спокойствия Генри, а отголоски взрывного цунами из смеси эмоций к Рику сейчас заставляли не орать, а скорее раздражённо пытаться вытеснить все мысли о друге и сильнее пытаться оттереть с себя грязные разводы.