Does Your Soul Define Who You Are (Определяет ли душа то, кем ты являешься?)

В холоде космоса… 2180 год. Я снова поднимаю взгляд и наблюдаю за ним из дальнего угла корабля — того самого угла, что он избрал себе пристанищем. Того места, которое, мне кажется, он считает последним клочком дома. Дома, который был у него когда-то. Там он вешает свой сияющий шлем воина — с алыми глазницами и мощной, громоздкой конструкцией, скрывающей лицо. Лицо, на которое большинство не захотело бы взглянуть. Но, полагаю, именно поэтому говорят: красота в глазах смотрящего. Быть может, у него на родине он считается красивым. Если бы я только знала, где эта родина… но я не знаю. Почти ничего о нём не знаю. Только то, что мы оба оказались в ловушке на этом избитом судне — корабле его клана. Клана, наверное… Точнее никогда не узнать: все они погибли. Как и все, кого знала я. И всё из-за того, что морпехи активировали систему самоуничтожения — чтобы стереть всё с лица земли. Или, вернее, с лица космоса. В ту ночь огонь самоуничтожения сожрал всё без остатка — и чёрных демонов, и их повелительницу. Он унёс его охотничью дружину и всех, кого я знала когда-то. И вот теперь, после этой леденящей душу «зачистки», на борту мёртвого корабля остались лишь мы двое — два затерявшихся существа, два незваных пассажира в бескрайней тишине космоса. Мне его по-настоящему жаль. Даже несмотря на то, что в порыве слепой ярости он однажды швырнул меня боком о переборку — пока не разглядел во мне женщину. Полагаю, ему просто нужно было найти виноватого, кому можно было бы причинить боль за собственное горе. В конце концов, он ещё так юн — если верить тому гребню, что венчает его голову. У остальных, таких же, как он, его не было. Наверное, он лишь учился ремеслу охотника — тому, как выслеживать этих чёрных демонов с хвостами, сливающимися с тьмой, и ртами, усеянными острыми зубами, способными насквозь пронзить человеческий череп. Я видела это собственными глазами. И всю тяжесть вины я возлагаю на доктора Утро’— того безумца, что стоял во главе. Именно он проводил свои жуткие эксперименты над пришельцами, возомнив себя богом. Он доставил их яйца в лабораторию — и эта его жажда божественной власти обернулась гибелью десятков мужчин и женщин, привела сюда охотников, дабы те истребляли и нас, и тех чёрных демонов, порождённых безумием. Раньше жизнь моя текла тихо и размеренно: я работала в лаборатории специалистом по электронике, занималась разработкой дыхательных аппаратов. Благополучие, стабильность, щедрое жалованье — казалось, судьба улыбнулась. Но, видно, те безмятежные пути, что мы себе избираем, редко ведут туда, о чём мы мечтали. И у него выбора не было вовсе. Он даже не поднял на нас руку — лишь уничтожал чёрных кошмаров, тех самых, что превратили наш мир в пепелище. А ныне он один. На обезображенном лице — два шрама, оставленных когтями пришельцев: один рассекает гребень на темени, другой проходит сквозь подвижные челюсти, которые он то и дело нервно пощёлкивает в немом проявлении досады и горечи. Он часами сидит в своём углу, где покоятся останки доспехов — единственная реликвия его погибшего рода, последнее напоминание о тех, кем он был. Впрочем, на этом израненном охотничьем судёнышке есть пропитание. Пусть оно предназначено для его вида — мне оно кажется приторным, почти отталкивающим. Но голод сильнее брезгливости. Не хочу я угаснуть в двадцать четыре года, истаяв от голода в безмолвной пустоте космоса. Его еда или медленная смерть — выбора-то нет. Я возьму эту горькую пищу, пусть она и сводит живот спазмами. Лучше жить с болью в животе, чем умереть в одиночестве. Лучше терпеть вспыльчивого спутника, пусть он до сих пор не до конца уверен… в себе, во мне, в том, что мы — последние. Впрочем, я и сама не слишком уверена в нём. Но именно он вытащил меня из-под груды искорёженного металла, где я была зажата обломками, и прорычал что-то — гневно, отрывисто. Полагаю, он терпит меня лишь потому, что я убила одного из тех чёрных кошмаров — копьём, выпавшим из мёртвой руки его павшего сородича. Хотя, по правде сказать, я просто схватила это остриё и вонзила в череп твари — от ужаса, от отчаяния, лишь бы не умереть. Я ведь не морпех. Я трусиха. Пока все вокруг хватались за плазменные винтовки в оружейных отсеках, я ползла прятаться в вентиляционную шахту. Мне было неважно, как — лишь бы выжить. Можно сказать, что я убила чёрного кошмара. А можно сказать, что я просто прихватила копьё мертвеца. И что с того? Ему оно уж точно не понадобится — он был мёртв, как и всё вокруг. Остались лишь этот юный охотник, да я. Бог весть, как он уцелел. Я выжила лишь потому, что оказалась в отсеке лаборатории, рассчитанном на ядерный удар. Хотелось бы знать, где прятался он — ведь, как и я, он не получил ни единого ожога. Хотя его доспехи дымились от жара, пламя не коснулось его тела. Почему я всё время называю этого охотника «он»? Ах да — у него нет имени. Для меня он лишь высокий, под два метра, чужак в тяжёлых доспехах, спасший мою никчёмную жизнь. И, пожалуй, лишь одна причина позволяет мне дышать его воздухом — тонкий металлический ошейник у меня на шее. Он плотно обхватывает горло, преобразуя чуждую атмосферу в пригодный для дыхания кислород. Надела я его, едва ступив на борт корабля: меня скрутило тошнотой, горло сдавило спазмом, дыхание прервалось. К счастью, этот артефакт лежал в кармане моего белого лабораторного халата. Чёрт возьми, почему эти проклятые пульты не слушаются?! Ненавижу эту чужую технологию! — Уман! Эмма неспешно обернулась и увидела, как охотник поднялся с пола, его массивная фигура выпрямилась в полный рост. — Меня зовут Эмма, — отрезала она, поворачиваясь обратно к пульту, и вновь принялась стучать пальцами по непослушным символам. За иллюминатором клубилась непроглядная тьма, заслоняя собой звёздную бездну. Она в который раз ткнула в знак, предназначенный для выхода из гиперпространства, — но панель, упрямая и своенравная, будто насмехалась над её усилиями. Так оно и было со всем на этом корабле: каждая система либо отказывала, либо требовала долгих уговоров и терпения. Эмма обернулась — и в тот же миг огромная ладонь охотника скользнула мимо её руки, накрыла пульт. Когтистый палец, точный и уверенный, коснулся одного символа, затем другого, третьего — вычерчивая сложную комбинацию, тайну которой она не постигла. Она не успела даже вздрогнуть. Корабль содрогнулся, вырвавшись из гиперпространства с такой резкостью, что её швырнуло через рубку. Спина ударилась о металлический пол — глухо, больно, с хрустом, отдавшимся во всём теле. Эмма вскрикнула, корчась от острой вспышки боли. Вот тебе и передовые технологии инопланетян: подавляющие поля, видимо, давно вышли из строя. Она усвоила лишь половину этих манипуляций, подглядывая за ним. Быть может, дело было вовсе не в своенравии корабля, а в том, что она никак не могла уловить верную последовательность символов. Эмма наблюдала, как он повернулся к ней — жёлтые глаза его чуть дрогнули. Возможно, от брезгливости. А может, это было иное чувство — не разобрать. Мантибулы, обрамлявшие его пасть, не давали прочесть ни тени эмоции. Он приоткрыл рот — и в тишине рубки прозвучал низкий, гортанный смех. Эмма невзлюбила этот смех с первых нот: он был чересчур человеческим. Ирония судьбы — речь его на её языке оставляла желать лучшего, грубая и ломаная, зато смех звучал безупречно, будто выточенный самой природой. Сжав зубы от досады, она бросила: — Да, конечно, насмехайся! Смейся вдоволь. Только запомни: в следующий раз, когда ты рухнешь на свою огромную задницу, я уж точно не упущу случая посмеяться в ответ! Джейки обернулся к самке уман, распростёртой у его ног. Она вновь сыпала проклятиями — он не улавливал каждого слова, но и не нужно было: ярость её была обращена против него, за насмешку. Отчего это «мягкое мясо» должно быть таким крошечным? Вопрос этот не давал ему покоя уже давно. Такие хрупкие скелеты — точь-в-точь те, что старейшины в былые времена ломали без усилия, одним движением кисти. Прежде чем всё погибло. А погибло всё так быстро. Огонь пронёсся сквозь них, как сквозь солому — сдирая плоть до самой кости, обнажая обугленные остовы. Даже доспехи, кованные в огне звёзд, не устояли. Оружие уманов не щадило никого — ни слабого, ни сильного. Но до сих пор он не мог постичь главного: зачем они уничтожили и своих? Он видел, как падали все — и «твёрдое мясо», и простые уманы, и яутджа — все едино обратились в пепел под этим беспощадным пламенем. Поначалу ярость охватила его целиком: хотелось схватить первого встречного умана и втоптать в прах за эту бессмысленную резню. Но время остудило кровь — оставив лишь горечь и вопрос без ответа. Этот уман оказался единственным, кто уцелел в том аду. Сломать ему шею было бы так просто — мгновение, лёгкий хруст, и боль утраты клана, сожжённого огнём, отступила бы хоть на миг. Но вмешались двое «твёрдого мяса». Одного он сразил — клинки на запястье вонзились в череп твари без промедления. Второй же, проворный и яростный, вскочил ему на спину, повалил на землю с оглушительным грохотом, а затем хвостом — острым, как бритва — сорвал с него маску. И тогда пришла боль: когти прочертили по лицу две раскалённые борозды, пронзая плоть до кости. Он зарычал — не от ярости, а от муки, из самой глубины существа. Но в тот же миг нечто пронзило голову чудовища. Копьё — точно и беспощадно. Джейки обернулся — и увидел её. Эту хрупкую уманку, сжимающую древко дрожащими руками. Ему по-прежнему хотелось убить это мягкое, ломкое существо. Но рука не поднялась. У него не осталось ничего. Ни клана, ни предков, ни дома — лишь холодный металл доспехов и оружие на руках. Мысль эгоистичная, быть может… но в безмолвии пепелища он увидел в ней не врага — а возможность. Не спасение, нет. Но хотя бы отсрочку одиночества. А в мире, где всё обратилось в прах, даже хрупкая тень спутника становится последним оплотом против вечной тишины. У него был кодекс чести — древний, высеченный в крови и костях предков. Он не поднимал руку на того, кто мог одолеть «твёрдое мясо» вроде него самого. Не губил того, кто в пустоте после катастрофы мог стать союзником — пусть даже немощным, пусть даже чуждым. Поначалу он и не ведал, что перед ним самка. Лишь в порыве слепой ярости, когда она поскользнулась в грязи у шлюза, он толкнул её в борт корабля — за проявленную слабость, за уязвимость, что ранила его собственную гордость. Теперь же этот жест отзывался в душе позором. Наносить увечья самке слабого вида — уже бесчестие. Но калечить ту, чья рука спасла тебе жизнь? Это — падение, недостойное даже изгоя. И желание убить её в ту минуту было столь же низко. Он — окровавленный воин, прошедший обряд охоты! Он должен был знать лучше. Он не отброс, не презренный «грязная кровь», не тот, кого изгоняют из клана за бесчестье. Он выше этого — и клянётся самому себе: никогда больше не опустится до такой низости. Лишь тогда, когда гнев улегся и взгляд прояснился, он впервые по-настоящему разглядел её — верхнюю часть тела, прежде скрытую белоснежными лохмотьями лабораторного халата. Она сняла верхнюю одежду лишь потому, что рёбра её ныли от боли после удара о борт корабля — того самого, что он нанёс в приступе ярости. И тогда он впервые отчётливо различил очертания её тела. Длинные полы халата сползли, обнажив нижнюю часть одежды; она торопливо подтягивала ткань, пытаясь нащупать ушибленные рёбра. От прикосновения к болезненному месту вырвался стон — короткий, сдавленный. Не тот звук, что он привык считать «приятным» у уманов. Он знал облик самок своего мира — могучих, превосходящих самцов силой и станом. Но как выглядят самки уманов, ведал лишь понаслышке. Среди закалённых воинов ходили шутки: мол, у них есть нечто странное — мягкие выпуклости на груди, и ростом они ниже самцов. Тогда ему это казалось нелепостью — у его народа самки всегда были крупнее и сильнее. В клане подтрунивали над такой «уродливой» особенностью чужаков. Но теперь, глядя на эту хрупкую фигурку, корчащуюся от боли у его ног, он понял: насмешки были правдой. Самки уманов и впрямь были меньше. И в их уязвимости таилась какая-то новая, непостижимая для него загадка. Он замер, вглядываясь в неё, — затем осторожно подхватил когтистой ладонью и поставил на ноги. Она явно не одобрила этого: мелкие пятки забились в воздухе, словно пытаясь оттолкнуть его невидимую силу. Что ж, возможно, его рост тоже её пугал — он нависал над ней, как утёс над ручьём, отбрасывая густую тень. Но в прошлый раз, когда он схватил её, за этим жестом стояла ярость — желание убить, боль удара, что он сам же и нанёс. Тогда она была лишь «мягким мясом», объектом презрения и гнева. Возможно, настал час заговорить с ней иначе. Они уже свыше месяца дрейфовали в лоне космической бездны на этом покалеченном судне. Он прочёсывал пустоту в поисках своих — тех немногих, кто мог уцелеть. И она, несомненно, искала того же: дом. Где бы ни пролегала дорога к её дому. Всё, что он слышал об этой планете от старших воинов, — лишь презрительное «захолустье», пустой звук без карты и координат. Да и её народ давно рассеялся по множеству миров — на своих неуклюжих, медлительных кораблях, что ползут сквозь вечность, словно уставшие странники по бескрайней пустыне звёзд. Он мысленно признал: даже этот избитый корабль был лучше их судёнышек. Да, повреждения давали о себе знать — системы сбоили, гипердвигатель работал лишь на половине мощности. Но всё же он оставался быстрее их унылых кораблей. Он снова взглянул на уманку. — Имя? — пророкотал он. Она долго смотрела на него, не отвечая. Тогда он поднял когтистую ладонь и указал ей на грудь. — Имя? — повторил он и щёлкнул верхней челюстью. Может, он произносил слово неправильно? Может, требовалось иное слово? Он наклонился ближе. — Уман… имя? Эмма приподняла бровь. Неужели он спрашивает её имя? Что ж, новость дня. Она положила ладонь себе на грудь — попытка не стоила ничего. Ей осточертела эта гробовая тишина. — Эмма, — произнесла она. Охотник склонил голову набок. Она медленно опустила руку. — Эмма, — повторила она тише. Понял ли он хоть что-то? Она слышала, как он раньше выговаривал человеческие слова, но одно дело — повторять звуки, и совсем другое — понимать язык. Джейки склонился ближе, прислушиваясь к самому себе: — Эмме. Уманка отрицательно качнула головой и вновь приложила ладонь к груди, чётко проговаривая своё имя. Он замер, вбирая каждый оттенок звука. Отчего его родная речь ложилась на язык так естественно, а её слова казались сплетёнными из чуждых, непослушных нот? Чтобы выговорить это простое сочетание, пришлось заставить челюсти изогнуться немыслимым образом. Он попробовал снова — осторожно, нащупывая: — Эм… ма. Близко. Но ещё не точно. Третья попытка — увереннее, чище: — Эмма! Человек кивнул. Джейки положил ладонь себе на грудь, к самому сердцу: — Джейки. Она повторила — и споткнулась на первом слоге. Неудивительно: её горло не было создано для таких звуков. Он наблюдал, как она пробует вновь — почти уловила мелодию имени, но не до конца. Эмма глубоко вдохнула, собираясь с духом. Всего лишь повторить его имя — разве это выше её сил? Она сделала шаг вперёд, медленный и осторожный: — Джейки. Охотник кивнул. Мало. Но это было начало. Первая нить в ткани взаимопонимания — тонкая, хрупкая, но уже не ничто. В конце концов, если уж тебе суждено застрять с кем-то — будь то человек или пришелец — умение понимать друг друга рано или поздно становится необходимостью. Она не была такой огромной, сильной или храброй, как он. Но по крайней мере могла попытаться — ведь им обоим нужно было найти дорогу домой. Куда бы ни вела эта дорога. Она понятия не имела, где находится в просторах космоса. И, возможно, он тоже не знал. *** «На борту Сирунского боевого крейсера… следующего к колонии на луне “Каллисто” во втором секторе галактики» — Тринадцать тысяч погибли. Оран опустил взгляд на бумаги. — Вы хотите сказать, что колония на Каллисто уничтожена? Собеседники молча кивнули. — Есть выжившие? Первый из них, Нил, чуть отвёл взгляд. — Боюсь, что нет, сэр. Вся колония взорвана. Имеются данные: морпехи активировали систему самоуничтожения — уничтожили там всё живое. Место превратилось в руины. Даже энергогенераторы не уцелели. Оран откинулся на спинку кресла. — Значит, доктор Утро’ тоже погиб? Второй мужчина, Лютер, медленно поднялся. — Да, сэр. Но не стоит тревожиться: все его записи были своевременно переданы на центральный компьютер, а образцы отправлены на исследовательское судно «Железный Год», находившееся на орбите планеты. Оран медленно поднял глаза. — Значит, мои вложения не пропали даром. Пусть колонии больше нет — но исследования у меня остаются. Оран наблюдал, как Нил вновь нарушил молчание: — У вас в распоряжении всё необходимое — и даже сверх того. В процессе изучения материалов мы наткнулись на кое-что… весьма примечательное. Оран с лёгким презрением отшвырнул бумаги на полированный стол. — Откровенно говоря, мне безразлично. Но, быть может, я удостою их вниманием… позднее. Лютер чуть склонил голову, сохраняя почтительную позу. — С вашего позволения, сэр, но вам следует ознакомиться с ними немедленно. Там содержится нечто, требующее вашего личного взора. Оран бросил на него ледяной взгляд и аккуратно поправил складку на безупречном сюртуке. — Надеюсь, это действительно стоит моего времени. Мне осточертели те две исследовательские базы — ни единого результата, достойного упоминания. Каллисто была последней надеждой. А впрочем — что для меня тринадцать тысяч жизней, если из этого не извлечь выгоды? С моей точки зрения, это пустая трата ресурсов — та, без которой я бы легко обошёлся. Единственное утешение: из этой заварушки я всё же извлёк нечто стоящее моих вложений. Оран устремил взгляд в иллюминатор, наблюдая, как мимо скользит безмолвная чёрная пустота. — Ступайте же, — произнёс он без тени волнения, — сделайте хоть что-то полезное: сообщите правительству, что произошла крупная авария, и что мне потребуется дополнительное финансирование. Он проводил глазами обоих мужчин, медленно покидавших кабинет и тихо затворивших за собой двойные двери. И вправду — какова ценность смерти, если из неё ничего не извлечь? Каллисто выполнила свою задачу. Всегда можно построить новую, более масштабную базу. Та колония и состояла-то в основном из отбросов — поселенцев без будущего. Они делали то, что от них требовалось, и сослужили свою службу. Люди всегда будут работать за умеренную плату. Создать новую лабораторию — не такое уж сложное предприятие. Люди готовы на всё — брось им монету, и они превратятся в подобострастных псов, исполняющих любую прихоть в один миг. Пусть эта черта человеческой натуры и жалка — но она полезна. Он неспешно положил ладонь на кнопку у подлокотника кресла. — Проложить новый курс. Повернул голову, ожидая ответа. — Куда прикажете, сэр? Уголки губ изогнулись в холодной усмешке. — Ко внешнему сектору второй системы. Желаю как можно скорее соединиться с исследовательским судном «Железный Год». Так что поторопите эту старую колымагу. Он прислушался к ответу, на губах застыла самодовольная ухмылка. — Слушаюсь, сэр! Немедленно приступаем к стыковке в открытом космосе. Взгляд Орана вновь устремился в иллюминатор — в безбрежные дали космоса. Здесь, в этой вечной тьме, он был богом. И никто не смел ему противиться.