Does Your Soul Define Who You Are (Определяет ли душа то, кем ты являешься?)

Пыльная планета где-то в галактике…  Прошло два месяца с тех пор, как я оказалась на корабле охотников. Охота — в детстве это слово почти ничего для меня не значило. Ладно, признаюсь, однажды я подстрелила оленя на Земле, но мне тогда было восемнадцать, и случилось это в день рождения моего дедушки. Думаю, ему просто нравилось его старинное ружьё, которым он и научил меня пользоваться. Я никогда не знала, что охота может быть образом жизни, делом чести, чем-то, что ты делаешь не ради развлечения, а чтобы есть и выживать. Наверное, я сошла с ума — я держу в руках серебряное копьё, то самое, которым убила того пришельца в колонии Каллисто, и теперь собираюсь убивать снова на этой пыльной, выжженной планете, чтобы добыть себе пищу. Наши запасы почти закончились, в передних отсеках осталось совсем немного еды, и тогда это произошло — я даже не поняла, как именно. Мы с Джейки сумели взломать задние отсеки корабля, где находились залы трофеев и запасные доспехи. Трофейные залы оказались пустыми, за исключением зала Джейки, где висели черепа, но вместе с этим мы нашли ещё две жилые каюты, которыми когда-то пользовались старшие охотники — тихие, нетронутые, словно память о мире, который для него уже стал прошлым. Мы не могли попасть туда раньше, потому что комнаты были закрыты кодами, которые знал только его старейшина, но, чёрт возьми, мы пробовали снова и снова, пока в конце концов не сумели открыть их. Никогда в жизни я не была так счастлива почувствовать под пальцами настоящие простыни. Думаю, именно тогда всё и начало меняться: Джейки снял со стены один из запасных комплектов брони. Их было два, но он выбрал тот, что был похож на его собственный — с серебряными наплечниками и серебряными пластинами. Я наблюдала, как он разобрал доспех и шлем на части, используя инструменты корабля, которыми обычно устраняют неисправности, а затем стал перекраивать, подгонять и формовать броню, превращая её в костюм, который подошёл бы мне. Я никогда в жизни не видела ничего подобного. Это было похоже на работу древнего самурая, выковывающего меч до его совершенной окончательной формы — формы, идеально облегающей моё тело и оснащённой технологией, сохраняющей тепло. Честно говоря, я была только рада избавиться от старой одежды. Мне наконец-то есть с кем разделить тишину — с кем обменяться словом, когда тяжесть одиночества давит на грудь. Он слушает. Не так, как слушают люди — рассеянно, ожидая своей очереди говорить. Он слушает по-настоящему: каждым жёлтым глазом, каждой неподвижной складкой мантибул, всей своей немой, чуждой сущностью. Его речь на моём языке с каждым днём обретает всё больше уверенности — шипящие согласные смягчаются, интонации округляются, и в его голосе уже звучит не механическое повторение, а живое понимание. Не хочу признавать этого вслух — гордость не позволяет — но, быть может, он стал тем другом, о котором я никогда не смела мечтать. Ни один человек никогда не садился рядом в тишине, не вслушивался в мои мысли без спешки, без осуждения, без желания что-то исправить или переубедить. Он повествует о своём мире — о планете, утопающей в изумрудной зелени, окутанной мягким светом чужих солнц. Мире удивительной гармонии, где его народ собирается у древних очагов, где плетутся беседы, а между самцами и самками зарождаются узы, крепкие, как корни вековых деревьев. Детёнышей они ласково зовут «сосунками» — так именуют их в пору юности, пока из нежных лап не вырастают стальные когти, а из любопытных глаз — взор охотника. Но даже в этой тихой идиллии есть место величию: гигантские верфи, где в недрах планеты рождаются корабли-охотники, покидающие просторные доки под рёв двигателей, способных разорвать тишину космоса. На их бортах — юные воины, жаждущие первой крови, первого трофея, первого права носить имя. Они охотятся не ради пропитания. Они охотятся ради гордости. Ради чести. Ради права прикоснуться к прекрасной самке и без слов сказать: «Я достоин». И знаете… никогда прежде я не чувствовала себя так, будто обрела пристанище — разговаривая с существом, чьё тело сковано бронёй, а лицо скрыто за подвижными челюстями. Мне безразлично, что он не человек. Он удивительный и очень добрый. И когда мне нужно поговорить, он всегда здесь — молчаливый страж моих тайн, терпеливый свидетель моей души. Я заглядывала в сотни людских глаз — и каждый раз натыкалась лишь на пустоту, отражение собственного одиночества. Ни единого взгляда, что коснулся бы души. А теперь я смотрю в его янтарные очи — глубокие, как застывший мёд древних лесов — и кладу ладонь на кожу цвета крема, усыпанную тёмными пятнами, словно небо в ночь без луны. К моему изумлению, она мягка — не грубая броня чудовища, а живая плоть, тёплая и податливая. И в эту минуту мне кажется: я впервые постигаю нечто настоящее. Я не могла сдержать изумления, когда он произнёс — просто, будто констатируя очевидное: «Мы — клан». У него больше нет клана. Огонь и сталь унесли всех — отцов, братьев, учителей. И всё же он узрел во мне не чужака, не добычу, не временную тень в бесконечной ночи. Он узрел род. Связь. Опору в пустоте. А раз мы — клан, значит, я должна охотиться, как он. Не из необходимости, а из долга. Не ради выживания, а ради чести. И вот мы здесь — на планете Пыли, под небом цвета пепла, куда мы сошли с израненного корабля. Посадка вышла неплохой — учитывая, что судно до сих пор держится на честном слове и молитвах: системы шатаются, гипердвигатель хрипит, но корабль жив. Живы и мы. А значит — охота. Она станет для нас не только пропитанием. Она станет ритуалом. Испытанием. Диалогом с этой мёртвой землёй, что хранит в своих недрах последний дар — жизнь, готовую отдать себя достойному. Видимо, я сошла с ума. Я вышла на охоту с исполином под два метра — существом из кошмаров и легенд, чьё дыхание пахнет чужими мирами, а взгляд способен обжечь душу. Существом, которое… привязалось ко мне. Выбрало. Назвало кланом. Не придумать ничего безумнее. И всё же — в этой безумной тишине пыльных равнин, под чужим небом, рядом с чужим сердцем — я впервые за всю жизнь не чувствую себя потерянной. Эмма метнулась вбок — едва успев увернуться от зубастой пасти чудовища, напоминающего пустынного волка лишь отдалённо. Тварь была уродлива до тошноты: клочья шкуры, обтягивающей костлявый стан, пасть, усеянная загнутыми клыками, и взгляд безумных глаз, полных лишь жажды разорвать. «Я не умею этого! Я же не охотник — я лаборантка с дрожащими руками!» В прошлый раз всё вышло из отчаяния — из животного ужаса перед неминуемой смертью. Теперь же страх сковал мысли, но тело, вспомнив недавние уроки, двинулось само. Она рванулась вперёд, пытаясь сбить зверя с ног. Тот отпрянул, щёлкнув челюстями у самого острия копья. Эмма развернулась — и со всей силы, вкладывая в удар отчаяние и надежду, обрушила древко на череп твари. Из пасти хлынула синяя кровь, густая, как смола. Это существо было похоже не на волка, а на меховой мешок, набитый костями и яростью, с клыками вместо души. Зверь встряхнул головой, пытаясь вновь ухватить копьё зубами. Эмма рванула оружие на себя — и в тот миг тварь подпрыгнула, обнажив грудь. Мгновение. Она бросила копьё вперёд — точно, без промедления. Остриё пронзило грудную клетку насквозь, выйдя с другой стороны в брызгах тёмно-синей крови. Тварь застыла, дрогнула — и рухнула беззвучно, будто мешок с песком. Именно этому учил её Джейки: не силе, а точности. Не ярости, а расчёту. Это копьё он укоротил и уравновесил специально для неё — для хрупких человеческих рук. И теперь, впервые, она выполнила приём так, как он показывал. Она стояла над поверженным зверем, тяжело дыша, с дрожащими пальцами на древке. И впервые почувствовала — не стыд за слабость, а тихую, неуловимую гордость. Синяя кровь хлынула на её ладони — тёплая, густая, чужая до мурашек. В ушах стоял лишь предсмертный вой чудовища, корчившегося на острие копья; она из последних сил удерживала древко, сгибаясь под тяжестью поверженного зверя. Но пальцы предательски разжались — и исполинская туша беззвучно осела в пыль, навеки погрузившись во тьму. Эмма резко обернулась на новые завывания — Джейки уже разделался с двумя другими тварями, их тела извивались в агонии у его ног. Но она опоздала на миг: третья тварь врезалась ей в спину, впиваясь когтями в броню. Боль пронзила тело — острая, жгучая, будто раскалённые иглы впивались в плоть. В детстве она обжигала руку о плиту — и то было легче стерпеть. А это… это было пыткой. Слепой инстинкт взял верх. Она рванула запястьем назад — и клинки, встроенные в чужой доспех, выскользнули из гнёзд с тихим шипением, вонзившись в череп твари. Пронзительный визг оборвался хриплым бульканьем. Тело рухнуло позади неё, подняв облачко пыли. Эмма подняла взгляд. Джейки снимал шлем — серебристую маску с переплетением вентиляционных трубок. И вот уже обнажились его челюсти-мантибулы и глаза цвета янтаря — тёплые, глубокие, неожиданно мягкие. Он бросил взгляд на её добычу — мёртвого зверя у её ног — и замер. Затем запрокинул голову, и из груди его вырвался рёв — могучий, земной, от которого, казалось, содрогнулась сама пустыня, вздрогнули камни под ногами, задрожал воздух над раскалённой землёй. Он повернулся к ней. Щёлкнул правой верхней мантибулой — древний жест одобрения, знак признания. Поднял когтистый палец и произнёс — медленно, внятно, с усилием выговаривая каждый слог: — Ты… пробовать. Эмма медленно сняла шлем, игнорируя пульсирующую боль в боку. Взгляд её встретился с его взглядом — впервые без барьера стекла и металла, впервые напрямую: человек и чужак, два существа в бескрайней пустоте, нашедшие друг в друге опору. Она взглянула на него с сомнением. — Я не умею рычать. Джейки чуть приподнял надбровную дугу — жест, позаимствованный за долгие недели рядом с человеком. — Попробуй… ну же. Может, понравится. Эмма сглотнула ком в горле. Рычать она не умела — но кричать умела. И крик уже клокотал внутри, рвался сквозь стиснутые зубы: спина пылала, будто по коже провели раскалённым железом, каждое дыхание отзывалось в ране острой, пульсирующей болью. Она запрокинула голову — и выплеснула из груди весь накопившийся ужас, всю боль, всё одиночество в один долгий, надрывный крик. Крик, который не был ни мольбой, ни слабостью — а был освобождением. Воздух вырвался из лёгких, и вместе с ним — что-то тяжёлое, давившее на душу с тех самых пор, как пепел Каллисто осел на её плечи. Джейки чуть склонил голову, янтарные глаза смягчились. — Хорошо… Эмма? — Прекрасно, — выдохнула она, и в голосе её дрогнула усталая усмешка. Ладонь легла на бок — и тут же отдернулась: под пальцами ощутилась холодная влага. Кровь. Её собственная, алого цвета, сочилась из глубоких борозд, оставленных когтями твари. Колени предательски подкосились; она тяжело оперлась на копьё, будто оно стало последней опорой между ней и падением. Джейки сделал шаг вперёд — медленный, осторожный. Что-то было не так. Уманка, ещё мгновение назад стоявшая победно над добычей, теперь сгибалась под невидимой тяжестью. Он видел, как напрягаются мышцы её живота сквозь узкую щель в серебристых доспехах — резкий, судорожный ритм боли. Он приблизился, и в его голосе, обычно гортанном и шершавом, прозвучала нота, которой она не слышала прежде — тихая, почти человеческая забота: — Ты… ранена? Слёзы душили её — не просто боль терзала тело, а настоящая, всепоглощающая мука. Какое унижение! Первая охота — и она провалилась с треском: её изодрала в клочья какая-то пустынная псина… жалкое существо с грубой, как мешковина шкурой и острыми, как бритва, клыками. Колени предательски подкосились; она опустилась на колени, прижимая ладони к животу. Тошнота подступала к горлу — но не от воздуха. Этот мир дышал кислородом, пусть и в ином, непривычном для Земли балансе. Да и не имело это значения: шею её облегало тонкое серебристое кольцо — преобразователь, расположенный чуть выше чёрного броневого воротника. Оно позволяло дышать чем угодно — ядом, вакуумом, пеплом. Просто сейчас мир начал расплываться по краям, заволакивая туманом — лёгкое, предательское головокружение, предвестник падения. Она даже не успела вскрикнуть. Пара кремовых когтистых ладоней осторожно, почти нежно, опустила её на песок — прежде чем она рухнула лицом вниз. Джейки повернул человека на бок. Его взгляд застыл на алой струйке, сочившейся по её спине, проступающей сквозь разорванную броню. Кровь умана. Впервые он видел её — густую, ярко-алую, пульсирующую жизнью даже в агонии. Она казалась ему странной, почти нереальной: не синяя, не чёрная, не зелёная — а именно красная, как закат над его родными джунглями. Он медленно поднял на неё янтарные глаза — и в их глубине мелькнуло нечто новое: не охотничье одобрение, не признание силы — а тревога. — Ты ранена, — произнёс он — тихо, без шипящих согласных, почти по-человечески. Эмма стиснула зубы, искажённая мучительной гримасой. — Ещё бы, — прохрипела она. К её изумлению, Джейки проворно отстегнул массивную пластину спинной брони, щёлкнул запястьем — и клинки на противоположной руке ушли вглубь механизма с тихим шипением. Палец его коснулся скрытой защёлки — и отсек раскрылся, обнажив нечто, напоминающее медицинский набор: компактный, технологичный, явно созданный не для человеческих рук. Он извлёк длинный шприц, сверкающий холодным металлическим блеском. Янтарные глаза скользнули на неё — затем палец надавил на поршень, и струйка прозрачной жидкости вырвалась наружу, рассыпавшись крошечными каплями в пустынном воздухе. Сердце Эммы дрогнуло. Она никогда не любила иглы — ещё в школе пряталась за спинами одноклассников, когда появлялась медсестра. Трусиха. Всегда была трусихой. — Ты что, всерьёз собираешься воткнуть это… в меня? — голос её дрогнул, выдавая страх. Джейки взглянул на шприц, затем — на неё. Взгляд его был спокоен, почти мягк. — От боли. Она попыталась отстраниться, поднять руку в жесте отказа — но его ладонь, тёплая и неумолимая, мягко прижала её к песку. — Да посмотри на эту махину! Откуда тебе знать, что это вообще подействует на мой вид? Вдруг это меня убьёт?! Джейки коротко зарычал — не в гневе, а в досаде. Опять эти её «трудные минуты». Бывали они и на корабле: время от времени Эмма словно замыкалась в себе, нервы натягивались до предела, и она начинала вести себя непостижимо — то вскрикивала без причины, то пинала переборку, то замолкала на долгие часы, уйдя в себя. Он уже привык: это, видимо, особенность самок уманов — когда стресс берёт верх, разум уступает место хаосу чувств. Он не сердился. Это была просто её манера — её способ справиться с болью мира. А потом, спустя время, она неизменно возвращалась: подходила тихо, почти робко, садилась рядом, прижималась к его бронированному боку — почти отчаянно, будто ища в его тепле последнее убежище от одиночества. И он никогда её не отталкивал. Поначалу его смущало такое поведение — но время стирает удивление. Он научился просто обнимать её, обхватывая плечи тяжёлой, но осторожной рукой — и она неизменно затихала, будто его тепло гасило внутренний пожар. Теперь он сузил янтарные глаза, щёлкнул правой верхней мантибулой — жест, одновременно мягкий и непреклонный: — Прими. Ладонь его легла на её плечо — не грубо, но твёрдо, удерживая на песке. — Стать легче. Возможно, её пугала не сама боль, а её неизвестность… Но он собирался ввести лекарство — любой ценой. Это средство облегчало страдания. Его народ испытывал его на десятках видов по всей галактике — и почти всегда оно приносило облегчение. На уманах, правда, ещё не пробовали. Но на существах, близких к ним по физиологии — да. И результат был положительным. На его родной планете, под сенью древних джунглей, существовали священные места — святилища знаний, где мудрецы создавали и испытывали подобные эликсиры. Не ради власти, не ради оружия — а ради жизни. Чтобы понять, где проходит грань между ядом и спасением. Эмма почувствовала тяжесть его ладони на плече. — Отпусти меня, Джейки! — вырвалось у неё хрипло. Но миг спустя, мир взорвался болью. Игла вонзилась в бок — резко, без предупреждения. По телу прокатилась огненная волна: короткая, острая, будто раскалённый нож прошёл сквозь плоть. Она вскрикнула — и в тот же миг боль начала отступать, растворяясь в странной, тёплой дымке, накатывающей откуда-то изнутри. Тело её выгнулось в судороге — короткой, беззвучной, будто натянутая струна. Она смотрела сквозь слёзы, как игла покидает плоть, как Джейки аккуратно убирает шприц обратно в отсек, захлопывая крышку с тихим щелчком. — Лучше? — спросил он, и в его голосе прозвучала неуверенность — редкость для охотника. Ответом стал резкий удар ладонью по верхней левой мантибуле. Джейки вздрогнул — не от боли, а от неожиданности — и обернулся с раздражением: — За что?! Эмма стонала, корчась на песке, но уже иначе: боль отступала, словно отлив, унося с собой жгучую муку. Рана немела, погружаясь в странную, тёплую отрешённость, будто её обволакивало мягкое одеяло. — Боже… — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. — Ты хоть понимаешь, как это больно?! Джейки осторожно повернул её, чтобы осмотреть рану — глубокие борозды на спине, сочащиеся алой кровью. — Да, — произнёс он тихо. — Я делать это с собой. Из отсека он извлёк небольшой сосуд, наполненный мерцающей голубой жидкостью, пульсирующей внутренним светом. Обычно её смешивали с едким составом — для прижигания раны, как велел древний обычай его народа: огонь очищает, огонь закаляет. Но за месяцы рядом с Эммой он понял: уманы не жгут плоть ради спасения. Их путь иной — мягкий, терпеливый. Они мажут раны мазями, накладывают повязки, ждут заживления без огня и боли. Их медицина — не испытание, а утешение. Эту же жидкость, чистую, не смешанную с огнём, можно применить как их мазь — чтобы убить в ране заразу и призвать плоть к исцелению без мучений. Он нанёс немного на кончик пальца — прохладную, светящуюся каплю — и осторожно втер в разорванную кожу. Эмма напряглась, выдавив сквозь стиснутые зубы тихий, дрожащий стон. Джейки отвёл прядь каштановых волос с её лица — волос, сплетённых в дреды и скреплённых металлическими заколками. Его прикосновение было неожиданно нежным. — Хорошая охота, — произнёс он — тихо, почти шёпотом, будто даря ей не слова, а право на это звание. Эмма бросила взгляд на поверженного пустынного волка — тело, застывшее в последнем судорожном спазме. — Не хорошая… — прошептала она, глядя в песок. — Я облажалась. Джейки с изумлением воззрился на неё — янтарные глаза расширились, мантибулы чуть раздвинулись. — Нет. Хорошая охота. Ты убить двух. Эмма медленно повернула голову, и тут же скривилась — ноющая боль в боку напомнила о себе. — Но я ранена… Разве суть охотника не в том, чтобы избегать ран? Джейки покачал головой и поднёс когтистый палец к собственному лицу — к двум шрамам, пересекающим его черты: один рассекал гребень на лбу, другой проходил сквозь подвижные челюсти, будто подчёркивая каждое слово. — Я ранен. Я — охотник. Шрамы… это гордость. Они говорят: «Я стоять перед смертью — и не отступить». Он замолчал, глядя на неё — не как на слабую самку, а как на равного. — Ты проявить мужество. Ты убить. Этого достаточно. Ты — охотник. Эмма снова поморщилась — и в тот же миг Джейки щёлкнул запястьем. Клинки выскользнули из гнёзд с тихим шипением и одним точным, почти церемониальным движением отделили голову пустынного волка, которого она пронзила копьём. Он поднял трофей — тяжёлый, истекающий синей кровью — и протянул ей. — Ты заслужить трофей! — голос его звучал громче обычного, почти торжественно. — Ты — охотник! Эмма смотрела на отрубленную голову — на остекленевшие глаза, на оскаленную пасть с загнутыми клыками. Это был её трофей. Нет — не голова. Череп. Она видела его коллекцию в трюме: плоть сгнивает, исчезает, остаётся лишь кость — вечный свидетель встречи с опасностью. Её череп тоже займёт место на стене — молчаливое напоминание о дне, когда она перестала быть жертвой. Она подняла на него глаза — уставшие, но ясные. — Прости, что ударила тебя… Эта игла… — она помедлила, подбирая слова, — она будто расплавленное стекло в коже. Джейки медленно захлопнул медицинский отсек и убрал его обратно в броню. В его голосе не было упрёка — лишь понимание. — Я знать боль. Я чувствовать… твоё тело кричит. Он подхватил её под руки — осторожно, почти бережно — и поднял на ноги. Эмма пошатнулась, опираясь на его предплечье. — Чувствую себя так, будто меня пропустили через мясорубку, — прошептала она. Джейки наклонился, чувствуя, как её пальцы вцепились в его броню — слабо, но цепко, как утопающий хватается за спасательный канат. Он достал длинную верёвку из поясного кармана, проворно связал лапы поверженной твари и затянул узел с привычной ловкостью. Затем перекинул верёвку через плечо, закрепил на передней пластине доспеха и упёрся свободной рукой в бедро, принимая тяжесть добычи. Он рванул верёвку — туша послушно тронулась вслед, оставляя борозду в пыли. До корабля было недалеко — несколько сотен шагов по выжженной равнине. Эмма сможет дойти. Она шла рядом, прихрамывая, но не останавливаясь. Эмма лежала на широкой постели — раньше она спала на голом полу главной рубки, свернувшись калачиком среди холодного металла. Голова всё ещё плыла в тёплой дымке лекарства; сквозь полузабытьё она ощутила лёгкое ускорение — корабль оторвался от пыльной планеты. Джейки справился с взлётом в одиночку, несмотря на хромающие системы и шипящие консоли. Едва за бортом сгустилась чёрная пелена космоса, он снял с неё броню — осторожно, почти бережно — и уложил на стойку у изголовья. Свою собственную разместил рядом: две серебристые оболочки, стоящие плечом к плечу, будто часовые у дверей сна. Раньше доспехи покоились в рубке, но теперь их место было здесь, в этой каюте. На корабле была ещё одна — но Эмма никогда не ступала туда. Там скапливалась лишь тень: запасные латы, сломанные механизмы, безмолвные свидетели заброшенных надежд. Ей не нравилось оставаться одной в ледяной пустоте между звёздами. Даже в рубке, когда она спала на голом полу, ей приходилось бороться с кошмарами. Тогда у неё не было ни брони, ни простыни, ни подушки — лишь холод металла под щекой и собственное дыхание в темноте. Она зажмуривалась, пытаясь вытеснить из памяти это лицо — гладкое, черепообразное, с безгубой пастью, раскрывающейся в смертоносном цветке. Королева. Та самая, что Джейки называл «королевой твёрдого мяса». Воспоминания обрывочны: бегство по дымящимся коридорам, визг разрываемого металла, собственный крик, заглушённый грохотом обрушивающихся переборок… И только одно движение, выжженное в памяти навсегда: как она, обезумев от ужаса, вырвала решётку вентиляционной шахты и вползла в узкую тьму — прочь от твари, прочь от смерти, прочь от всего. Затем — рывок в темноту, в тот самый миг, когда гигантская пасть твари попыталась сомкнуться на её теле. Лишь чудом пальцы удержались за край решётки — и она юркнула в спасительную тьму. Но убежать от крика в собственной голове оказалось невозможно. Кровь на стенах, вопли умирающих, мерцающий свет аварийных ламп — всё это врезалось в память, как осколки разбитого стекла. И тогда случилось нечто, чего она не могла объяснить. Возможно, Джейки заметил, как её тело сотрясается в ночном ужасе — мелкой, непрекращающейся дрожью. Или, может, она стонала во сне, сбиваясь на детский плач от холода, пронизывающего металл корабля. Она так и не узнала, что именно заставило его подойти в ту ночь. Всё, что она помнила — это пробуждение под утро: тёплый полумрак рубки, тяжесть чего-то огромного, обволакивающего её со всех сторон. Она открыла глаза — и замерла. Его руки, когтистые и могучие, бережно обнимали её, как драгоценный сосуд. Она лежала, укрытая живым теплом его тела, прямо на холодном полу управления. Сердце замерло от страха. «Он раздавит меня», — мелькнуло в голове. Разница в размерах казалась непреодолимой — она, хрупкая, среди каменных ладоней и стального тела. Но он не раздавил. Она привыкла видеть его спящим в отдалении — отстранённым, замкнутым в кольце собственной брони, словно в неприступной крепости. Его нежность стала для неё откровением, потрясением, перевернувшим все представления о нём. Она не знала, что побудило его к этому жесту — жалость ли, древний инстинкт защиты клана, или нечто иное, не имеющее имени в человеческом языке. И не спрашивала — боясь, что слова разрушат хрупкое чудо. С тех пор — и особенно после того, как они открыли двери в эту каюту — они делили одну постель. Широкую, мягкую, выстланную тканями, предназначенную для яутджа ростом под три метра — древнего охотника-старейшины, чьи кости давно обратились в прах. На ней хватало места для них обоих: для его исполинского стана и для её хрупкого тела. Эмма ощутила прикосновение простыни — прохладной, но мягкой. На ней была лишь лёгкая одежда, которую он смастерил для неё собственными руками: юбка-повязка, ниспадающая складками, и короткий лиф, сшитые из ткани, снятой с постели в заброшенной каюте. Грубоватые швы, неловкие стежки — но в каждом из них читалась забота, неуклюжая и настоящая. Как и всё, что исходило от него: без слов, без жестов, без ласки — но с теплом, способным растопить даже лёд космической пустоты. Она носила эту одежду под охотничьими доспехами — странно, но ткань не позволяла потеть: держала тело сухим и прохладным, будто была вплетена сама свежесть пустынного ветра. У Джейки был похожий предмет — он носил его на нижней части тела. И, что удивительно, он никогда не пах неприятно. Запах его был мускусным, звериным — но не отталкивающим, а, напротив, тёплым, почти убаюкивающим, словно дыхание живого леса. Эмма закрыла глаза, медленно перекатывая их под веками. Голова кружилась. Лекарство наконец-то вступило в силу в полной мере. Оно накрывало её мягкой дымкой, унося прочь тревогу и боль — бок онемел совершенно, будто его больше не существовало. Только покой. Глубокий, бездонный покой. Джейки бесшумно вошёл в каюту. Уманка лежала неподвижно, погружённая в странную для неё тишину. Он никогда не видел её такой спокойной — обычно она металась даже во сне, бормотала, сжимала кулаки. Но сейчас… наверное, это было дело рук лекарства. Он поставил на прикроватный столик только что отчищенный череп Муи Джи — так называла эту тварь она, по-человечески: «пустынный волк». Череп сиял белизной, каждая костная пластина была выскоблена и отполирована до блеска — как того требовал древний обычай трофеев. Раньше он позволил бы ей сделать это самой: первая добыча — священный момент. Но она была ранена, и он не был уверен, что её разум сейчас способен на такой ритуал. Впрочем, был ещё один череп — тот, что она пронзила запястными клинками. Его она сможет обработать позже. Всему своё время. Джейки поднял маленькую чашу с мерцающей голубой жидкостью. На самом деле, эта влага была взята из ванной комнаты по соседству — там находились три бассейна, наполненных живой водой, способной исцелять раны без огня и боли. Один бассейн наполняла густая, багровая жидкость — живая и чуждая. В ней сидели, чтобы избавиться от земных немощей: едва тело касалось поверхности, невидимые лазеры расщепляли отходы до первоосновы, оставляя воду нетронутой, будто время над ней застыло. Второй источал тёплый свет оранжевого заката — белковый раствор, питьё его народа. Каждое прикосновение вызывало в нём лёгкую рябь, и тут же влага сама себя очищала, возвращаясь к совершенной чистоте, словно никогда и не нарушалась. Третий был проще, там была просто вода. Но не совсем обычная: в глубине каждой капли тлел едва уловимый свет, будто в ней была заключена память далёких звёзд. В ней его народ совершал омовения. И она тоже обладала даром самоочищения: стоило выйти из бассейна — и поверхность вновь становилась зеркально гладкой, отражая своды каюты без единой морщинки. Но вот что оказалось странностью меж видов: Эмма не могла пить оранжевую влагу. Достаточно было одного глотка — и её скрутило судорогой. Джейки наблюдал за этим с изумлением, почти с ужасом. Он никогда прежде не видел, как уман извергает содержимое желудка. Это было… дико. Тело корчилось в спазме, лицо искажалось гримасой боли, из горла вырывались звуки, похожие на стоны. У его народа всё иначе: неподходящее вещество просто выплёвывалось — легко, без мук, в чистой жидкой форме, будто тело отвергало чужеродное с холодным достоинством. Зато воду из купального бассейна она пила без вреда — глотала жадно, с облегчением. Странно, конечно. Но если это утоляло её жажду, если в глазах вновь загорался свет, а губы переставали трескаться от сухости — ему было всё равно, откуда она черпает влагу. Лишь бы она оставалась живой. Лишь бы её дыхание продолжало согревать тишину каюты. Лишь бы этот хрупкий огонёк не угас в бескрайней ночи между звёздами. Он вспоминал тот день — как этот самый корабль опустился на серебряный гравий луны, где тогда, сама того не ведая, пряталась она. Всего их было два судна: его — с двумя старейшинами на борту, молчаливыми хранителями древних обычаев, — и второй, набитый тридцатью юными охотниками с первой кровью на лице. Шумными, горячими, жаждущими славы. Ему не дали покоя даже здесь, в священных стенах элитного судна. Приказали спать в передней рубке управления — рядом с другим юнцом, которого он с первого взгляда возненавидел. Тот был почти его ровесником, с таким же гребнем на черепе, но в его глазах плясал иной огонь — не жажда чести, а жажда насилия. Новичок на борту, он ещё не успел переправить свои трофеи с судна младших охотников, но уже мчался вверх по лестнице рангов с пугающей скоростью. Почти достиг того, чтобы охотиться плечом к плечу со старейшинами. Вскоре ему должны были отвести личные покои — как когда-то отвели ему самому. Ни он, ни тот юнец никогда прежде не сталкивались с уманами в бою. И ни одному из них так и не представилось шанса вписать свои имена в эту главу охотничьих летописей. Потому что «твёрдое мясо» обрушилось на базу уманов раньше, чем клинки успели обагриться человеческой кровью. Всё кончилось прежде, чем началось. Огонь пронёсся по коридорам, пожирая плоть и металл. Крики сменились хрипами, хрипы — тишиной. Старейшины пали. Юные охотники — превратились в пепел. Тот ненавистный юнец с гребнем — исчез без следа, будто его и не было. И в этой тишине, среди дыма и обугленных костей, остались лишь двое. Он — последний из клана. И она — случайная, хрупкая, неожиданная. Случайность? Или нечто иное — то, что старейшины называли кс’вррр’так: переплетение судеб, начертанное в звёздах задолго до их рождения? Взгляд его скользнул к Эмме — и замер. Она лежала с закрытыми глазами, но под тонкими веками медленно перекатывались глазные яблоки, будто следуя за призрачными видениями в мире за гранью сознания. Волосы — тёмно-каштановые, почти чёрные, как крыло ворона в ночи — рассыпались по щекам мягкими прядями, закрывая лицо, словно пытаясь спрятать её от этого мира. Кожа её была бледной, почти прозрачной, и он помнил, каким неожиданным откровением стало прикосновение к ней: нежной, как лепесток лунного цветка, хрупкой — и в то же время живой, пульсирующей теплом. Он глубоко вдохнул — медленно, с усилием. И впервые в жизни ощутил сомнение, от которого сжалось нечто глубоко внутри. Он больше не знал, сможет ли когда-нибудь поднять клинок на уманов. Даже если бы потребовал долг, даже если бы звала честь и традиция. Забота об этой одной — хрупкой, упрямой, несгибаемой — навсегда изменила его взгляд на весь её вид. Словно чужая душа проникла в его собственную и переписала законы, начертанные в крови предков. Расы их были столь различны на первый взгляд — один мир плоти и стекла, другой — когтей и брони. Но в глубине, там, где горит искра жизни, они оказались близки. Уманы не терпели поражения — их гордость была не слабостью, а сталью, что куется в огне отчаяния. Они бросали вызов невозможному, не спрашивая, хватит ли сил дойти до конца. Как вид — они были выносливы. Как дух — несломленны. Выживальщики по своей сути, способные цепляться за жизнь там, где другие давно обратились бы в пепел. Он снова посмотрел на неё — и опустился на колени у постели. Щёлкнул когтистым пальцем у самого её уха — мягко, почти нежно. Никакого ответа. Она была далеко — унесённая лекарством в безбрежные дали забытья, туда, где не достать ни страху, ни боли. Осторожно, с такой нежностью, какой он сам не ожидал от себя, он поднял её голову — ладонь легла под затылок, поддерживая хрупкий изгиб шеи. Другой рукой поднёс чашу к её губам. Прохладная влага, мерцающая голубым светом далёких звёзд, коснулась приоткрытого рта — и он замер, наблюдая, как тело само, инстинктивно, принимает дар воды. Капля скатилась по подбородку, оставляя за собой серебристый след. Он наблюдал, как она поморщилась — веки дрогнули, губы приоткрылись, и она сделала глоток. Медленно, неохотно, будто пробуя незнакомый плод. Он поставил чашу на прикроватный столик — позже отнесёт её в крошечную кухню, где живая вода сама очистит себя от чужих следов. Осторожно, почти священнодейственно, он опустил её голову на подушку. Ладонь его задержалась на затылке — лишь на миг дольше, чем требовало действие. Но этого мига хватило, чтобы почувствовать тепло её кожи сквозь тонкие пряди волос. Было время — совсем недавнее, но уже казавшееся иной жизнью — когда он не замечал её вовсе. Когда она спала на голом полу рубки, свернувшись в тугой клубок одиночества, а он проходил мимо, не поворачивая головы. Поначалу ему даже было неприятно находиться рядом: она пахла странно — не отвратительно, нет, просто иначе. Запахом чего-то хрупкого, временного, незнакомого его ноздрям, привыкшим к мускусу джунглей и металлу брони. Но теперь, вспоминая тот запах, он понимал: он не был дурным. Просто — чужим. Как ветер с планеты, чьё имя ещё не вписано в звёздные карты. Он замечал, как по ночам она сжималась в комок — даже во сне, даже в забытьи. Как вырывались из губ тихие стоны, похожие на плач раненого зверька. Он знал — это были кошмары. И он видел подобное среди своего народа, хотя об этом не говорили вслух, считая слабостью всякое проявление душевной раны. Видел, как совсем юные самцы корчились во снах после первой охоты — в «яме», общей казарме корабля, где спали десятками, локоть к локтю, дыхание к дыханию. Видел тех, кто вернулся с охоты один — без друзей, без братьев, без целой группы — и чьи ночи после этого наполнялись беззвучными криками. Это было испытание, через которое каждый молодой охотник обязан пройти в одиночку. Таков был путь. Такова была цена чести: проглотить боль и не показать, что она разрывает тебя изнутри. Он ненавидел ту «яму» всем своим существом — и был благодарен судьбе, пославшей ему корабль старейшин. Там, в тесноте, царили лишь самцы с раздутыми гребнями и пустой яростью в глазах. Не те, с кем хотелось делить воздух, пищу, молчание. Там никто не заботился о другом — лишь вечная борьба за ранг, лишь кулаки и унижения тем, кто осмеливался встать на пути. Каждый сам за себя — закон каменных джунглей, где слабый становится тенью. Как же он был рад покинуть тот ад. Этот корабль — судно мудрых, судно тишины — принял его как родной. Здесь были уголки покоя: ниши у иллюминаторов, где можно было сидеть часами, наблюдая, как мимо плывут галактики; тихие переходы, где эхо не возвращалось; помещения, наполненные лишь шепотом систем и собственными мыслями. Здесь тишина не давила — она оберегала. Здесь впервые за долгое время он почувствовал не одиночество, а пространство для души. И именно здесь, в этой тишине, рядом с хрупкой самкой чужого вида, он впервые понял истину, которую не учили в школах охоты. Охота — не единственная доблесть во вселенной. Есть иная сила — та, что позволяет двум потерянным существам найти друг друга в бескрайней тьме между звёздами. С тех пор как уманка вошла в его жизнь, мысли его стали иными — глубже, сложнее, будто река, в которую упал камень: поверхность уже не та, течение изменилось навсегда. Он начал задавать себе вопросы, на которые не было ответов в кодексе охотника. Вопросы, от которых сжималось что-то внутри — не сердце, нет, у его народа оно устроено иначе. Но нечто похожее. Однажды ночью — той самой, что навсегда врезалась в память, как шрам на кости — он услышал её плач. Прерываемый шёпотом чужих имён: «Мама… Сара… пожалуйста, не уходи…» Она корчилась на полу рубки, обхватив колени руками, будто пытаясь спрятать душу от невидимого врага. Он слышал это не раз — и каждый раз отворачивался, делая вид, что не замечает. Ему не нравился этот звук — слишком хрупкий и живой. Звук сломанного существа. Но в ту ночь любопытство — или нечто большее, что он не мог назвать — взяло верх. Он бесшумно подполз ближе, двигаясь, как тень по камню. И увидел: она свернулась в тугой комок, дрожащая всем телом, словно загнанный зверёк, утративший надежду на спасение. Губы шевелились, выдавливая обрывки слов на непонятном языке; слёзы, тёплые и солёные, стекали по вискам, теряясь в спутанных прядях волос. И тогда случилось нечто, чего он не ожидал. Что-то внутри него — древнее, глубинное — дрогнуло. Он почувствовал жалость. Не презрение к слабости. Не раздражение на шум. А именно жалость — тёплую, тягучую, почти болезненную. Жалость, от которой сжались когти и застыла грудь. Ей было достаточно плохо от того, что рядом не было никого из её рода — ни одного знакомого голоса, ни одного лица, похожего на её. Ни руки, которую можно сжать в темноте. Но хуже того были кошмары — те самые, что не отпускали её ни днём, ни ночью. Те, что вгрызались в душу, как ржавчина в металл, оставляя дыры, через которые наружу сочилась боль. И в тот миг он вдруг представил себя на её месте. Одинокого. Потерянного. Затерянного среди чужих звуков, чужих лиц, чужого языка. Без клана. Без дома. Без тех, кто знал бы твоё имя прежде, чем ты его произнёс. С кошмарами, которые не уходят с рассветом — потому что рассвета здесь нет. Есть только вечная ночь за иллюминатором и собственное дыхание в ответ на вопрос: «Кто я теперь?» Он протянул руку — медленно, неуверенно — и положил ладонь на её спину. Просто — как живое существо рядом с другим живым существом. И впервые понял истину, которую не писали на стенах святилищ, не шептали старейшины у костров: Боль не имеет вида. Боль не знает языка. Боль — универсальна, как тьма между звёздами. И даже охотник, рождённый в огне и стали, не застрахован от того, чтобы однажды почувствовать её — не в теле, а в душе. И от этого чувства — не спастись бегством. Лишь разделить. Лишь остаться рядом. Лишь положить ладонь на дрожащее плечо и сказать без слов: «Я здесь». Именно в тот миг произошла подлинная перемена — та, что изменила его изнутри, как огонь меняет металл. Он отпустил свою глупую гордость. Ту самую, что заставляла его делать вид, будто ему всё равно. Будто чужая боль — не его забота. Будто достаточно просто не убить — и этого хватит за доброту. Но он понял: ей нужно больше. Ей нужен был кто-то. Кто-то, кому можно было бы поверить в темноте. Кто-то, чью тень можно было бы увидеть за спиной и почувствовать: «Здесь я в безопасности». Кто-то, кто не просто слушает слова, но слышит то, что скрыто между ними — дрожь в голосе, страх в паузах, одиночество в каждом вздохе. И он вдруг осознал: ему было нужно то же самое. Он не раздумывая — просто протянул руку. Обнял её — осторожно, почти неловко, как берут в руки хрупкий сосуд, боясь разбить. Прижал к себе, укрыв своим телом, как щитом от невидимых демонов её снов. И чудо случилось: стоны её постепенно стихли. Дыхание выровнялось, разгладились черты лица, сжатые кулаки разжались. Она уснула — по-настоящему, без кошмаров, без дрожи. С тех пор он делал это каждую ночь. Кошмары не исчезли совсем — они возвращались, как приливы, но реже. А она… она изменилась. Стала теплее к нему — не только телом, прижимаясь во сне, но и душой. Взгляд её больше не был настороженным; в нём появилось нечто новое — доверие. Тихое, хрупкое, как первый лист весной. И тогда он взял на себя новую роль — не охотника, не воина, не спутника даже. Учителя. Он начал учить её пути охотника — не ради славы, не ради трофеев. А ради жизни. Чтобы она могла постоять за себя. Чтобы её рука знала, как держать клинок. Чтобы её глаз умел читать следы в пыли. Чтобы её дух научился находить силу не в отсутствии страха — а в умении идти вперёд, несмотря на него. Он учил её — и в этом обучении сам учился новому: что сила — не в том, чтобы нести броню. А в том, чтобы снять её перед тем, кто заслужил увидеть тебя без неё. Он создал для неё настоящую броню — когда наконец открыл те самые задние отсеки, долгое время остававшиеся запертыми тайной корабля. Смастерил каждую пластину собственными руками: подогнал под изгибы её хрупкого тела, сгладил острые края, вплёл в сочленения гибкие вставки, чтобы металл не сковывал движений. Затем взялся за обучение: учил держать копьё — то самое, что пронзило «твёрдое мясо» на Каллисто, — так, чтобы древко стало продолжением руки. Показывал, как щёлкнуть запястьем, чтобы клинки выскользнули из гнёзд в нужный миг — ни раньше, ни позже. Как вести бой не силой, а расчётом; не яростью, а терпением. Некоторые из его рода, верно, насмехались бы над таким зрелищем: старый охотник, терпеливо ведущий за руку самку чужого вида. Но ему было всё равно. Он давно перестал измерять свою честь чужими взглядами. Он поступил правильно — и совесть его была чиста, как вода в священных бассейнах предков. Он делал это ради неё. Потому что видел то, чего она не замечала в себе самой. Она считала себя трусихой. Неудачницей. Тенью, едва уцелевшей в огне. Он знал, что это ложь — ложь, въевшаяся в её душу, как яд в рану. Она до сих пор не оправилась от того дня: от криков, от запаха горящей плоти, от ощущения беспомощности, когда мир рушится вокруг, а ты можешь лишь бежать. Бежать и молить о спасении у богов, которых не существует. Именно поэтому он учил её владеть оружием. Не ради охоты. Не ради трофеев. А ради того момента, когда её рука, дрожащая над копьём, впервые уверенно опустит его в цель. Когда в её глазах вспыхнет не страх — а гордость. Когда она взглянет на своё отражение в полированной броне и увидит не жертву, а воина. Он знал её храбрость лучше, чем она сама. Видел, как она подняла копьё на пустынного волка, дрожа от боли и усталости. Видел, как она вонзила клинки в череп твари, несмотря на страх. Видел, как она каждый день вставала после кошмаров — и шла дальше. Она не была трусихой. Она была человеком — существом, чья сила не в когтях и броне, а в умении подняться после падения. И если охота становилась для неё мостом через пропасть самобичевания — если каждый убитый зверь, каждый заработанный шрам, каждый череп на стене говорили ей: «Ты жива. Ты сильна. Ты достойна» — то это была не просто охота. Это было исцеление. А исцеление, как и честь, не знает границ между видами. Сегодня она проявила себя достойно. Две добычи — прекрасное начало. Она пережила первую охоту — а это уже победа сама по себе. Медленно, почти бесшумно, он поднялся на постель и улёгся рядом. Она уже клонилась ко сну — он видел это по лёгкой дымке в зелёных глазах, по тому, как веки отяжелели, будто на них легла пыль далёких звёзд. Осторожно, стараясь не потревожить рану, он обвил её плечи рукой — широкой, когтистой, но удивительно нежной в этом жесте. Глаза её наконец сомкнулись. Дыхание выровнялось, уходя в глубины снов — надеюсь, на этот раз без кошмаров. Её тело нуждалось в покое; раны требовали времени, чтобы затянуться, чтобы превратиться из открытых ран в шрамы — знаки пережитой битвы. Он постучал верхней левой мантибулой, размышляя. Когти пустынного волка оставят следы — неизгладимые, тёмные полосы на бледной коже. Но если он сумеет показать ей: шрамы — не позор, а знаки чести? Если она поймёт, что каждая борозда на плоти — это строка в летописи её выживания? Тогда всё будет хорошо. Тогда она увидит себя такой, какой видел её он: не жертвой, а охотником. Палец его скользнул вверх, погружаясь в тёмные волосы — густые, мягкие, как мех ночной птицы. Он перебирал пряди, чувствуя их шелковистость под когтями, привыкшими к стали и крови. Возможно, он слишком сблизился с ней. Слишком впустил в свой мир — мир, где раньше царили лишь тишина и кодекс. Возможно, старейшины осудили бы его за это. Возможно, другие охотники сочли бы слабостью. Но ему было всё равно. Он любил её. Просто — любил. Не как трофей. Не как добычу. А как клан. Как того, ради кого стоит отложить копьё и просто лечь рядом в спокойствие — слушая ровное дыхание, наблюдая, как сон уносит боль прочь. Она была… доброй. Он никогда не думал, что вид, на который охотились его сородичи, может оказаться таким. Слышал он истории — кое-кто шептался о самках уманов на борту кораблей других кланов. Но то были лишь слухи, полумрак преданий, которым не следовало верить всерьёз. Даже если в них таилась доля правды — он знал: немногим из его рода доводилось прикоснуться к уманам так близко, как он. Увидеть не добычу за прицелом, а живое существо — с тёплыми глазами, мягкими руками и сердцем, способным на сострадание. И она была прекрасна — не по меркам её вида, не по его. Прекрасна своей хрупкостью, своей стойкостью, тем светом, что горел в ней, несмотря на все раны. Особенно он запомнил тот день, когда повредил правую мантибулу. Пытался починить перегруженный узел управления — и поплатился. Электрический разряд пронзил лицо, будто раскалённый клинок вонзился в плоть и кость. Боль была невыносимой — острая, пульсирующая, выжигающая мысли дотла. Он корчился на полу, не в силах даже закричать. И тогда она пришла. Принесла оранжевую воду — ту самую, что пили его сородичи — и кусок мягкой ткани. Смочила, приложила к обожжённой челюсти. Её пальцы дрожали, но движения были точны, бережны. Она оттолкнула его вовремя — и он избежал полного поражения. Не потерял мантибулу. Не стал уродом в глазах клана. Неделю после этого он жил в муках: челюсть не шевелилась, мантибулы приходилось держать чуть приоткрытыми, речь превратилась в невнятное бормотание. Еда давалась с трудом — глотать было больно, жевать невозможно. Она кормила его. Она не смеялась над его коверканной речью. Не отводила взгляда от перевязанной челюсти, от этого уродливого бинта, скрывающего половину лица. Она просто… была рядом. Он был благодарен ей до глубины души. Она могла проигнорировать его. Могла отвернуться — ведь он был чужим, огромным, устрашающим. Могла оставить корчиться в одиночестве, как того заслуживал, по её меркам, «монстр». Но она выбрала иное. Она выбрала заботу. Он улёгся поудобнее и впервые подумал, что, возможно, больше не хочет находить свой народ. Без сомнения, они назовут его слабым за такое поведение. Он притянул Эмму ближе — к чёрту их всех, он сделал свой выбор. Это был его выбор, и если когда-нибудь он встретит кого-то из своего вида, они должны будут уважать его решение — его ранг давал ему такое право. Он достиг того возраста, когда предстояло выбирать: обучать молодых охотников или стать благородным старейшиной, охотящимся в одиночку. Он обсуждал это со старейшинами на борту этого корабля ещё до того, как всё произошло. Ему сказали, что после этой охоты, если он выживет, он сможет определиться. Он выбрал путь благородной крови, но также решил учить других — передавать знания, оставаясь при этом одиноким странником в просторах космоса. Лучшее из двух миров. Он закрыл глаза. Может быть, однажды их народы встретятся где-то во Вселенной — шанс был. Он задумался, вернётся ли она к своим. И понял, что не хочет этого. Ему хотелось, чтобы она осталась с ним. Но найти кого бы то ни было в безбрежном космосе казалось почти невозможным — пройдёт немало времени, прежде чем это случится, если случится вообще. Два месяца с тех пор, как они покинули вторую галактику… Боевой корабль «Сиран» состыковался с исследовательским судном «Железный Год» во внешнем секторе второй системы. Оран неспешно огляделся, наблюдая, как учёные снуют по коридорам гражданского судна. К нему подошёл главный научный сотрудник Карлос: — Сэр Оран, рад вас видеть. Оран презрительно скривил губы: — Я ознакомился с отчётами. Теперь хочу увидеть всё собственными глазами. Немедленно. Учёный кивнул с вежливой улыбкой: — Как пожелаете, сэр. Прошу за мной. Оран последовал за ним к лифтам и шагнул внутрь. Карлос закрыл двери, снял боковую панель и обнажил две кнопки. — Гражданские на борту «Железного Года», как вы знаете, не подозревают, что происходит ниже. И мы предпочитаем сохранять это в тайне, — пояснил он, возвращая панель на место. — В их представлении корабль насчитывает семьдесят уровней вверх. Лифт дёрнулся и начал плавно опускаться. Карлос усмехнулся: — Но они не знают о дополнительных уровнях внизу. Всего их девяносто девять. Оран бросил на него холодный взгляд: — Зачем держать здесь гражданских? Я не платил за их содержание. — У них есть своё назначение, — невозмутимо ответил Карлос. — Они видят лишь верхние палубы и никогда не спускаются ниже — мы даже не отмечаем нижние уровни на картах корабля. К тому же здесь живут семьи учёных: мужья и жёны, пары — как разнополые, так и однополые, — и их дети. Обычная человеческая суета. Вы же знаете, каков наш народ. Лифт резко остановился. Оран кивнул: — Что ж, по крайней мере, вы неплохо справляетесь с тем, чтобы держать этих людей в неведении о моих делах. Карлос слегка повернулся: — Это стандартная процедура, сэр. Учёным на нижних уровнях запрещено рассказывать о том, чем мы здесь занимаемся. За нарушение — серьёзные последствия. Оран взглянул на него: — Насколько серьёзные? Карлос усмехнулся: — Вмешательство морпеха с импульсной винтовкой. Оран одобрительно улыбнулся: — Рад это слышать. Он неспешно вошёл в просторное помещение. Трое учёных выкатили массивный контейнер, заполненный человеческими частями тела, плавающими в прозрачной жидкости. На столах вдоль стен стояли стеллажи с оружием, а рядом лежал человек, которому хирурги вживляли металлические импланты. — А, значит, финансирование моих проектов по созданию киборгов и андроидов уцелело, — произнёс Оран. Карлос усмехнулся: — На самом деле уцелело всё — и даже больше. У нас есть кое-что куда интереснее. Его взгляд скользнул по безжизненному телу солдата, которому в этот момент присоединяли металлическую руку. — Всё ваше исследование размещено примерно в пяти комнатах. Хотя… мы обнаружили, что двух предметов не хватает. Оран чуть повернул голову: — Каких именно? Карлос взглянул на планшет: — Один из пропавших предметов — захват-манипулятор, своего рода кибернетическая накладка. Её можно было надеть поверх руки и сгибать металл голыми руками. При этом она была удивительно лёгкой. Сейчас мы воссоздаём новый экземпляр. Второй предмет — два прототипа дыхательного устройства для морпехов, позволявшего дышать в любой атмосфере. Один нашли, но он повреждён; второй бесследно исчез. Он пожал плечами: — Часть сломанного манипулятора обнаружили в обломках, а вот дыхательный аппарат — нет. Это затрудняет восстановление. Учёная, работавшая над проектом, была какая-то девушка — погибла. Её электронные записи так и не нашли. Карлос снова пожал плечами: — Впрочем, мы ещё не закончили разбор обломков. Всё погрузили на борт и постепенно перебираем. Оран приподнял бровь: — Просто разберитесь с этим. Карлос кивнул: — Следуйте за мной. У меня есть кое-что поистине удивительное. Оран последовал за ним в просторный зал, где вдоль стены висел тяжёлый занавес. Сотни учёных склонились над пробирками и образцами. — Надеюсь, это того стоит, — бросил Оран. Карлос усмехнулся: — О, вам понравится. И это даже не главное, сэр — лишь проба. Он поднял глаза: — Как вам известно, Утро’ изучал пришельцев, которых называл «ксено». Он обнаружил их яйца на планете и приказал машине собрать их, а также другой корабль с кладкой — тот хранится в соседнем помещении, к нему мы ещё подойдём. Резким движением он отдернул занавес. — Когда корабль этих существ разбился на планете, мы нашли внутри вот это. И теперь можем продолжить исследования Утро! Ткань упала, обнажив исполинское создание — почти десятифутовую громадину. Огромный гребень отбрасывал мрачную тень по всему залу, пока тварь бессильно билась в путах. Её мощные руки, ноги и тело были надёжно прикованы к полу. Пасть, усеянная острыми зубами, стискивал специальный зажим. Ничего из этого не принадлежало человеческой технологии. Оран наблюдал, как чёрная громадина безуспешно пыталась вырваться, издавая лишь глухой рёв сквозь заглушающее устройство. Учёный широко улыбнулся: — Знакомьтесь — королева ксеноморфов. Прекрасна, не правда ли? Оран наблюдал, как слюна стекала из-под заглушающего устройства. — Впечатляюще… очень впечатляюще. Карлос усмехнулся: — Мы применили технологию другого пришельца — она прочнее нашей и надёжно удерживает её. Опасная тварь, как мы убедились при перемещении. Оран снова взглянул на чёрную кошмарную громадину: — Что идёт с ней в комплекте? Она поставляется как единый набор? Карлос рассмеялся и нажал кнопку. — Вскоре после того, как она отложила нужные нам яйца, мы отсекли её яйцекладущую часть. Не хотим повторения каллистоанского инцидента. Из пола медленно поднялись десять капсул с лицехватами, извивающимися в прозрачной жидкости. — У нас более сотни этих существ в резервуарах. Но Утро’ был человеком с видением, — он кивнул в сторону королевы. — Он разрабатывал устройство для её контроля, чтобы превратить в оружие. Мы почти завершили проект. Он поднял ампулу, наблюдая за лицехватом с длинными щупальцами и шипастой спиной. — Наша королева произвела трёх таких лицехватов — они порождают новых королев. Но гениальная идея Утро’ состояла в другом: поместить одного из этих королевских лицехватов на другое живое существо-пришельца, которое у нас содержится. Чтобы увидеть, что из этого выйдет. Оран резко повернулся: — Другие виды? Учёный поставил ампулу обратно на держатель и нажал кнопку — капсулы медленно опустились под пол. — Следуйте за мной. Оран последовал за ним в соседнее помещение. На массивных столах лежали десять исполинских существ, надёжно закреплённых ремнями; вокруг суетились учёные. Одно уже подвергалось вскрытию. — Что это? — спросил Оран. Карлос взглянул на него: — Все мертвы. Мы нашли их уже бездыханными. Он пожал плечами: — Слышали о «хищниках» с Земли? События 1996 и 1997 годов, а позже — в 2004-м: охотники с передовыми технологиями. И другие истории с колоний — об охотниках, которые охотятся на ксеноморфов и убивают людей. Оран обернулся: — Они настоящие?! Карлос усмехнулся: — Да. И это они. Сейчас мы изучаем их броню — сняли с тел. Их корабль перевозил королеву ксеноморфов. Оран обернулся: — Прошу, следуйте за мной. В следующей комнате находятся пятеро живых экземпляров. Когда база на Каллисто взорвалась, их корабль не успел уйти — взрывной волной его разорвало и швырнуло вниз, примерно в двадцати милях от базы. Там мы его и обнаружили. Он закрыл за собой автоматическую дверь, и они прошли внутрь. — Остальные, которых мы нашли, превратились в обугленные кости. А это — пятеро выживших. Взгляд Орана скользнул к четырём массивным клеткам, заполненным обезоруженными охотниками. Их мантибулы раздувались в ярости, когда они бились о прозрачные стены, похожие на тюремные решётки. Карлос усмехнулся: — Держим их в этих отсеках — там поддерживается подходящая для них атмосфера. Выбраться они не могут. Кормим сырой мясной массой и наблюдаем за поведением. Он тихо рассмеялся: — Все самцы. И наделены природой щедро. Оран резко поднял взгляд: — Что? Карлос усмехнулся: — Простите, это шутка наших учёных-женщин. У этих существ внушительные мужские достоинства — почти как у людей. Оран закатил глаза: — Вы говорили о пяти особях. Я вижу только четырёх. Карлос огляделся и громко бросил: — Они Джи! Хватит прятаться! К изумлению Орана, из-за кровати будто из воздуха возник шестифутовый хищник в полной боевой броне. Оран невольно отступил на шаг, наблюдая, как остальные охотники зашипели и забросали меньшего брата проклятиями — тот лишь проигнорировал их. Его массивная чёрная броня отсвечивала в тусклом свете, а шлем с характерным изогнутым гребнем отбрасывал острые блики. Оран смотрел, как тот снял шлем, обнажив четыре подвижные челюсти. Кожа охотника была тёмной, с полосами, а оранжевые, почти огненные глаза ярко горели в полумраке. Карлос улыбнулся: — Не беспокойтесь. Этот юнец вам не навредит — он довольно дружелюбен. Оран наблюдал, как более крупные охотники яростнее забарабанили по прозрачным стенам клеток. — Похоже, они его недолюбливают. Карлос усмехнулся: — Естественно. Он заключил с нами сделку: остаётся в живых — и в обмен показывает, как работает их технология. Весьма впечатляющий экземпляр. К тому же прекрасно говорит на нашем языке. Охотник зевнул, обнажив красный гребень с чёткими полосами, и его мускулистое тело полностью вышло из тени. — Рад встрече. Оран настороженно взглянул на хищника: — Вы уверены, что он никому не причинит вреда? Тот уставился на него раскалёнными оранжевыми глазами: — Если бы я хотеть убить тебя — ты уже быть мёртв. Но мне безразлично убивать ваш вид. Карлос широко улыбнулся: — Он оказался крайне полезен. С нетерпением ждёт встречи с новым пришельцем, которого мы создаём. Мы пообещали ему возможность охотиться на него — в безопасной комнате, вместе с потомством новой королевы ксеноморфов, как только та вылупится. Это удовлетворит его охотничьи инстинкты, а мы получим возможность изучить бой. Оран снова посмотрел на охотника: — Понятно. В этот момент в помещение вошёл учёный, несущий королевского лицехвата в стеклянной ампуле с жидкостью. Он осторожно протянул её воину-хищнику. Карлос усмехнулся: — Ну что, Они Джи, кто из этих четверых станет лучшим кандидатом для оплодотворения? Молодой хищник постучал мантибулами, окинул взглядом самого высокого охотника и указал на него. Карлос зловеще улыбнулся: — Будь так добр, Они Джи, окажи честь. Ведь потомство этого великолепного охотника станет твоим, как только вылупится. Он наблюдал, как хищник подошёл к клетке и вставил контейнер в боковой отсек. Жидкость вылилась, и королевский лицехват, быстрый как молния, метнулся по полу. Оран смотрел, как обезоруженный охотник отчаянно пытался отбиться — но тварь уже вцепилась в него. Остальные заключённые застыли в немом ужасе, наблюдая за предательством младшего. Но тому было всё равно. Старший охотник извивался в агонии, царапая плоть паразита когтями. Он выкрикивал проклятия на незнакомом языке — пока не рухнул на пол, а лицехват обвил хвостом его шею. На миг воцарилась зловещая тишина. Затем оставшиеся охотники взревели от ярости, осыпая младшего брата проклятиями. Карлос кивнул Они Джи: — Отличный выбор. Молодой хищник молча отошёл в сторону. Карлос нажал на панель — и перед ними медленно открылся прозрачный экран, за которым предстал массивный корабль охотников, окутанный холодным сиянием лабораторных ламп. — Как видите, сэр, у нас здесь всё, о чём вы только могли мечтать. Оран перевёл взгляд на молодого хищника: — Вы сделали меня очень счастливым человеком. Но я хочу, чтобы Они Джи оставался на нижних уровнях — вне поля зрения. Карлос усмехнулся: — Без проблем, сэр. Он может быть нам полезен. Оран задумчиво посмотрел на охотника: — Хотя… время от времени я бы хотел привлекать его в качестве телохранителя, если возникнет необходимость. — Поговорю с ним, — кивнул Карлос. — Уверен, он не откажется. Он хороший парень — в отличие от своих старших товарищей. Оран окинул взглядом гигантский корабль за стеклом. — Мне понадобится целая жизнь, чтобы освоить всё это.