Стальной Дракон в Облаках Ци

05:02. Кубрики, жилые отсеки. Сирена боевой тревоги разорвала предрассветную тишину, как удар хлыста. Резкий, пронзительный вой, от которого кровь стынет в жилах, прокатился по всем отсекам, выдирая людей из сна. Никаких предварительных команд, никаких «учебная тревога». Сразу — боевая. В кубрике матросов, где спали вповалку два десятка человек, началось то, что ветераны называли «управляемым хаосом». Кто-то вскакивал с койки, ещё не понимая, что происходит. Кто-то, наоборот, действовал на автомате — ноги в ботинки, руки в рукава, тело уже бежит, пока мозг ещё досыпает. Воздух наполнился топотом, звоном пряжек, обрывками команд. Запахло кожей, металлом и тем особенным, острым запахом адреналина, который невозможно спутать ни с чем. — Боевая тревога! Живо, живо, живо! — крикнул старшина, пробегая по проходу и хлопая по койкам зазевавшихся. Молодой матрос Антон Горохов, тот самый, что неделю назад первым заметил исчезновение «Тайфуна», вскочил с койки и на мгновение замер. Он ещё никогда не слышал боевой тревоги по-настоящему. Учебные — да, раз десять. Но сейчас, в этом чужом мире, под чужими звёздами, вой сирены звучал иначе. Страшнее. Он смотрел на мечущихся по кубрику товарищей и не мог заставить себя двинуться. — Горохов! — рявкнул кто-то рядом. — Оглох? Бегом! Его толкнули в плечо, и он наконец очнулся. Руки сами натянули форму, ноги сами понесли к выходу. Страх ещё сидел где-то в животе холодным комком, но тело уже работало — на рефлексах, вбитых многократными тренировками. В соседнем кубрике, где жили старослужащие, обстановка была иной. Здесь никто не паниковал и не метался. Мичман Коваленко, старый «фрегатчиковский» сержант, проснулся за секунду до сирены — он всегда просыпался за секунду до сирены, привычка, выработанная ещё в окопах. Он спокойно, без суеты, натянул ботинки, проверил ремень и только потом поднялся. — Боевая, — произнёс он, ни к кому не обращаясь. — Значит, дождались. — Чего дождались? — спросил молодой Новиков, который жил с ним в одном кубрике и теперь суетливо застёгивал пуговицы. — Настоящего дела, — ответил Коваленко и направился к выходу — не бегом, но и не медленно. Так, как ходят люди, которые знают, что спешка убивает чаще, чем пули. 05:03. Десантный отсек. В десантном отсеке царила атмосфера, которую майор Егоров называл «организованным штормом». Почти четыре сотни морских пехотинцев, только что вырванных из сна, одновременно экипировались, проверяли оружие и занимали боевые посты. Воздух гудел от лязга металла, криков командиров отделений и топота нескольких сотен ботинок по стальной палубе. Сам Егоров, уже полностью экипированный, стоял на своём обычном месте — у центрального пульта связи с мостиком. Он был в полной боевой выкладке, с автоматом на груди и планшетом в руке. Его лицо, как всегда, было спокойным и сосредоточенным. — Значит так, — произнёс он, обращаясь к командирам взводов, которые собрались вокруг него. — Задача: полная боевая готовность к отражению абордажа. Все посты — согласно расписанию. Пулемётные расчёты — немедленно развернуть «Корды» и КПВТ на верхней палубе. Я хочу, чтобы через пятнадцать минут каждый сектор был перекрыт. Вопросы? Вопросов не было. Командиры взводов, молодые лейтенанты и опытные мичманы, быстро разошлись по своим подразделениям. У дальнего конца отсека, где хранились крупнокалиберные пулемёты, уже кипела работа. Старшина первой статьи Павел Логунов — тот самый, что вчера сортировал патроны, — командовал расчётом «Корда». Его бойцы, молодые, но уже натасканные, быстро разворачивали станок, проверяли ленту, устанавливали прицел. — Быстрее, быстрее, — подгонял Логунов. — Если начнётся абордаж, у нас будут считанные минуты. Каждая секунда на счету. Рядом с ним работал расчёт КПВТ — более тяжёлого пулемёта, способного пробить лёгкую броню. Командовал им мичман Илья Ковалёв, тот самый ветеран, что прошёл две чеченские кампании. Он был спокоен, как скала, и его спокойствие передавалось бойцам. — Не суетись, — говорил он молодому матросу, который нервно поправлял ленту. — Делай всё медленно и правильно. Лучше на секунду медленнее, но без ошибки. — Но старшина Логунов сказал… — Старшина Логунов командует «Кордом». А здесь командую я. Делай медленно. Понял? — Понял. Ковалёв удовлетворённо кивнул и продолжил проверку. Он знал, что в бою паника убивает быстрее пуль. И он не собирался допустить панику в своём расчёте. Где-то далеко на горизонте, на фоне светлеющего неба, поднимались тёмные столбы дыма. Временами там вспыхивали короткие оранжевые сполохи — то ли взрывы, то ли зарницы. Но никакого звука не долетало — расстояние было слишком велико. Разглядеть, что именно происходит, было невозможно. — Смотри, — тихо сказал один из молодых бойцов, указывая в сторону зарева. — Вижу, — ответил Логунов. — Но не отвлекайся. Наша задача здесь. — Товарищ старшина, — спросил кто-то из расчёта, — а что там, за горизонтом? Бой? — Похоже на то, — ответил Логунов. — Но подробностей мы не видим. Да и не должны. Наше дело — охранять корабль. Остальное — на мостике. 05:04. Коридоры и трапы. В коридорах «Тайфуна» творилось столпотворение. Сотни людей, только что вырванных из сна, бежали к своим боевым постам, и в этом потоке смешивались матросы, техники, офицеры. Кто-то на ходу застёгивал форму, кто-то перекрикивался с товарищами, кто-то просто бежал молча, сосредоточенно глядя перед собой. В этой толпе выделялись десантники в полной экипировке — они двигались к верхней палубе, таща за собой пулемёты, ящики с боеприпасами, переносные ракетные комплексы. Их лица были напряжены, но сосредоточены. У одного из трапов, ведущих на полётную палубу, на мгновение образовалась пробка — два расчёта «Корда» столкнулись в узком проходе. Логунов, командовавший одним из них, быстро разрешил ситуацию, гаркнув на молодого сержанта, который замешкался. Через несколько секунд поток снова двинулся, и пулемёты продолжили свой путь наверх. 05:05. Женский кубрик. В женском кубрике, где жили операторы, медики и связистки, обстановка была немного спокойнее, но не менее напряжённой. Младший лейтенант Ольга Светлова, оператор РЛС, натягивала форму с той же скоростью, что и остальные, но в её движениях чувствовалась какая-то особая собранность. Рядом с ней одевалась её соседка по кубрику, старший матрос Анна Колесник — связистка. — Оль, как думаешь, это надолго? — спросила Колесник, застёгивая воротник. — Не знаю, — ответила Светлова. — Но лучше быть готовой ко всему. — Если что — я на мостике. Удачи. — Удачи, — ответила Колесник и тоже побежала к своему посту. 05:06. Коридор у жилых отсеков. Репортёры Вой сирены вырвал Пакса Холлоуэя из глубокого, почти мёртвого сна. Он сел на койке, ещё не понимая, что происходит, но тело уже реагировало быстрее мозга — ноги сами спустились на палубу, руки нашарили брюки. За годы работы в горячих точках он привык просыпаться мгновенно. Джессика на соседней койке тоже зашевелилась, испуганно озираясь. — What is that? — спросила она по-английски, прижимая одеяло к груди. (Что это?) — Battle stations, — ответил Пакс, натягивая рубашку. — The real thing. Not a drill. (Боевая тревога. Настоящая. Не учения.) — How do you know? (Откуда ты знаешь?) — They wouldn't sound it like this for a drill. And after what we saw last night... (Они бы так не объявляли учебную. И после того, что мы видели вчера...) Он не договорил. Джессика и так поняла. Они оделись в рекордное время — Пакс в свои неизменные брюки с карманами и жилет, Джессика в простую форму, которую ей выдали ещё в первый день. Она схватила фотоаппарат, Пакс — камеру и диктофон. Журналистский инстинкт требовал действовать: тревога означала событие, событие означало материал. Они выскочили в коридор и едва не столкнулись с потоком матросов, бегущих к своим постам. Люди в форме текли мимо них, как река, — сосредоточенные, молчаливые, с оружием или без. Никто не обращал на гражданских внимания. Пакс прижался к переборке, пропуская группу десантников с пулемётами, и потянул Джессику за собой. Они не успели пройти и двадцати метров. — Стоять. Голос Дорохова был негромким, но Пакс остановился мгновенно, словно налетел на невидимую стену. Особист возник из бокового прохода — бесшумно, как всегда. Его форма была безупречна, лицо — бесстрастно. Но в глазах читалось что-то новое: не угроза, не раздражение, а холодная, собранная решимость. — Куда направляетесь? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Снимать, — Пакс поднял камеру. — Это наша работа. — Ваша работа — оставаться в живых и не мешать экипажу, — отрезал Дорохов. — Боевая тревога. Корабль на военном положении. Гражданские на палубе — это помеха. Или мишень. — Мы не будем мешать, — возразил Пакс. — Мы профессионалы. Мы умеем быть незаметными. — Незаметными? — Дорохов едва заметно приподнял бровь. — На боевом корабле, где каждый сантиметр палубы расписан по боевому расписанию? Где расчёты разворачивают пулемёты и готовят вертолёты? Вы будете не просто заметны. Вы будете мешать. А если начнётся бой — вы станете первыми, кого зацепят осколки. Вы этого хотите? Пакс замолчал. Джессика, стоявшая за его плечом, тихо произнесла: — He's right, Pax. We should go back. (Он прав, Пакс. Нам лучше вернуться.) — She's right, — подтвердил Дорохов, переходя на английский с тяжёлым, но правильным акцентом. — I am not your enemy. I am the man who keeps you alive. Go back to your cabin. Stay there. I will inform you when it's safe. (Я не враг вам. Я тот, кто сохраняет вам жизнь. Возвращайтесь в каюту. Оставайтесь там. Я сообщу, когда будет безопасно.) Пакс посмотрел на него долгим взглядом. Он знал, что спорить бесполезно. Особист не отступит. И, чёрт возьми, он был прав — в этом Пакс не мог ему отказать. — How long? — спросил он. (Как долго?) — As long as necessary. (Столько, сколько потребуется.) — And if something happens? If there's a contact? If we need to document it? (А если что-то случится? Если будет контакт? Если нам нужно будет это задокументировать?) — If there's a contact, you'll be the last to know, — холодно ответил Дорохов. — Because by the time you know, it will already be over. One way or another. (Если будет контакт, вы узнаете последними. Потому что к тому времени, как вы узнаете, всё уже закончится. Так или иначе.) Он сделал шаг в сторону, освобождая проход — но не к палубе, а обратно, к жилым отсекам. — Идите. Я проверю вас через час. Если к тому времени тревогу не отменят — принесу воду и еду. А пока — сидите тихо. Пакс опустил камеру. Джессика взяла его за локоть. — Come on, — сказала она мягко. — Let's go. (Пойдём.) Они развернулись и пошли обратно к своей каюте. За спиной у них Дорохов стоял и смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Только тогда он развернулся и направился в противоположную сторону — к реакторному отсеку, где у него были свои дела. Он не знал, сколько им придётся ждать. Но он знал, что когда дверь откроется, он должен быть готов. Этот фрагмент полностью готов к вставке. Если нужно что-то ещё — дайте знать. 05:10. VIP-каюта. Запертые Вернувшись в каюту, Пакс швырнул камеру на койку и сел, закрыв лицо руками. Джессика присела рядом, положив фотоаппарат на тумбочку. — That was... intense, — произнесла она. (Это было... напряжённо.) — He's not wrong, — глухо ответил Пакс. (Он не неправ.) — I know. But it still feels like we're being treated like children. (Знаю. Но всё равно кажется, что с нами обращаются как с детьми.) — We are children here. Children with cameras. In a world where the adults are fighting with lightning and flying through the air. We don't belong. Not yet. (Мы здесь и есть дети. Дети с камерами. В мире, где взрослые сражаются молниями и летают по воздуху. Мы здесь чужие. Пока.) Джессика замолчала. Она смотрела в иллюминатор на серое небо и думала о том, что где-то там, за горизонтом, прямо сейчас умирают люди. А она сидит в каюте и ничего не может сделать. — I hate this, — сказала она наконец. (Я ненавижу это.) — What exactly? (Что именно?) — Feeling useless. We came here to document history. And now history is happening, and we're locked in a room. (Чувство бесполезности. Мы пришли сюда, чтобы документировать историю. А теперь история происходит, а мы заперты в комнате.) Пакс поднял голову и посмотрел на неё. — History will still be there when they let us out. Battles end. Ships sink. But the story remains. And we'll be there to tell it. Just not right now. (История никуда не денется, когда нас выпустят. Битвы заканчиваются. Корабли тонут. Но история остаётся. И мы будем здесь, чтобы рассказать её. Просто не прямо сейчас.) — You really believe that? (Ты правда в это веришь?) — I have to. Otherwise, what are we doing here? (Я должен. Иначе — зачем мы здесь?) Джессика слабо улыбнулась и откинулась на койку. Пакс взял камеру и начал проверять заряд батареи. 05:06. Верхняя палуба. Развёртывание пулемётов. На верхней палубе, под предрассветным небом, расчёты Логунова и Ковалёва уже разворачивали свои пулемёты. «Корды» устанавливались на треноги по правому и левому борту, перекрывая сектора обстрела. КПВТ — более тяжёлые, на стационарных станках — занимали позиции на носу и корме. Логунов лично проверял каждый пулемёт, каждую ленту. — Этот готов, — докладывал ему сержант, указывая на «Корд», установленный у правого борта. — Этот тоже, — вторил ему другой боец. Ковалёв в это время инструктировал свой расчёт: — Помните: КПВТ — это не «Корд». У него мощнее отдача, дальше прицельная дальность. Но и патроны тяжелее. Если начнётся бой, не тратьте их попусту. Каждый выстрел — на вес золота. — Есть, — ответили бойцы. Где-то вдалеке, за горизонтом, уже занимался рассвет, и на его фоне были видны дымы — те самые, что заметили с мостика. И пулемётчики, стоявшие на верхней палубе, смотрели на эти дымы и понимали: возможно, совсем скоро им придётся стрелять. И они были готовы. 05:10. Десантный отсек. Готовность. К началу шестого утра десантный отсек представлял собой картину полной боевой готовности. Бойцы, выстроившиеся по отделениям, стояли в полной экипировке, с оружием в руках. Пулемёты были развёрнуты, боеприпасы поднесены, расчёты заняли свои места. Майор Егоров обошёл строй, проверяя каждый взвод. Он останавливался, задавал короткие вопросы, выслушивал доклады. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалось удовлетворение. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Все свободны до команды. Но помните: мы — морская пехота. Мы — первая линия обороны этого корабля. Если враг подойдёт к борту — мы встретим его первыми. И мы его остановим. Вопросы? Вопросов не было. — Тогда — ждать. Он развернулся и направился к своему командному пункту. 05:05. Ангар. Авиакрыло. В ангаре «Тайфуна» царил тот особый, ни с чем не сравнимый ритм, который бывает только перед боевым вылетом. Огромное пространство, обычно наполненное эхом шагов и гулом вентиляции, теперь гудело, как растревоженный улей. Техники в синих комбинезонах, с нашивками авиационного крыла на рукавах, сновали между машинами с той особой, отработанной до автоматизма скоростью, которая достигается только многолетними тренировками. Никто не бежал — беготня в ангаре была запрещена под страхом немедленного отстранения, — но все двигались быстро, чётко, без лишних движений. Пахло керосином, разогретым металлом и гидравлической жидкостью. Под высоким потолком, среди балок и кабель-каналов, гудели подъёмные краны, перемещая контейнеры с боекомплектом. Где-то в дальнем конце ангара, у вертолётной площадки, техники прогревали двигатели Ка-52К — их соосные винты уже начали медленное вращение, и низкий, утробный гул заполнял пространство. Полковник Князев стоял у своего командного пульта — небольшой, приподнятой над уровнем палубы площадки, откуда открывался вид на весь ангар. Он был в лётном комбинезоне, но без шлема, и его седые волосы были взъерошены — он не спал уже вторые сутки, но держался на том же, на чём держался всегда: на чувстве долга и крепком кофе. Рядом с ним, сжимая в руках планшет с тактическими данными, стоял капитан Кравченко — его правая рука, неизменный заместитель и боевой товарищ. Кравченко был моложе Князева лет на десять, но уже успел поседеть на висках — сказывались годы службы в морской авиации. — «Сапсаны» — первые, — говорил Князев, не отрываясь от экрана, на котором отображалась телеметрия готовящихся к вылету дронов. — Три машины, полная разведывательная загрузка. Никакого оружия — только оптика и сенсоры. Пусть идут быстро и смотрят в оба. За ними — «Гелиос». Он пойдёт на постоянное патрулирование. Как только получим картинку с «Сапсанов», примем решение по вертолётам и истребителям. — Пилоты уже на предполётном? — спросил Кравченко, делая пометки в планшете. — Да. Я отобрал самых опытных. Марков — ведущим, Садыкова — вторым номером, Крылов — резерв. У каждого больше тысячи часов налёта. Они справятся. — А молодые? — Молодые пусть пока смотрят и учатся, — отрезал Князев, и в его голосе прозвучала сталь. — Я не хочу, чтобы кто-то из них запаниковал в первом же вылете. Это не учения. Там, за горизонтом, реальный бой. Кравченко кивнул и пошёл к строю пилотов, которые уже собрались у своих машин. У подножия командной площадки, в центральном проходе ангара, выстроились пилоты. Их было около двух десятков — все, кто был в боевой готовности. Среди них были и те, кто летал вчера на разведку, и те, кто только что поднялся по тревоге. Лица у всех были напряжённые, но в глазах читалось разное. У молодых — страх, смешанный с азартом, тот самый, который бывает перед первым экзаменом, когда ещё не знаешь, справишься ли. У старших — мрачная, злая решимость. Они уже видели бой. Они знали, что это такое. В первом ряду стоял капитан Марков — тот самый, которого Князев назвал ведущим. Ему было тридцать пять, и он летал на истребителях уже пятнадцать лет. Его лицо, обветренное и загорелое, было спокойным, но в уголках глаз пряталось что-то холодное и опасное. Рядом с ним стоял его ведомый, лейтенант Алексей Соколов — молодой, горячий, с вечно взъерошенными волосами и позывным «Грач». Соколов нервно переминался с ноги на ногу, поглядывая то на командира, то на свой истребитель, стоявший в дальнем конце ангара. — Не дёргайся, — негромко произнёс Марков, не оборачиваясь. — Нервы — это нормально. Главное — не дать им взять верх. — Я спокоен, — ответил Соколов, но его голос прозвучал на полтона выше обычного. — Спокоен он, — хмыкнул стоявший рядом капитан Садыков — опытный пилот с позывным «Филин», который должен был занять место во втором звене, если понадобится подкрепление. Садыков был родом из Казани, говорил с лёгким акцентом и имел привычку подкалывать молодых. — У тебя, Грач, глаза как у совы перед атакой. Ты в зеркало-то смотрелся? — Отстань, — буркнул Соколов. — Не отстану. Ты лучше скажи: страшно? Соколов помолчал, потом честно ответил: — Страшно. Но я полечу. Если прикажут. — Вот это правильно, — одобрил Садыков. — Страшно всем. Кто говорит, что не страшно — тот либо врёт, либо дурак. Но мы всё равно летим. Потому что мы — пилоты. Кравченко, подошедший к строю, услышал последние слова и одобрительно кивнул. — Значит так, орлы, — произнёс он, обводя пилотов взглядом. — Полковник Князев уже сказал: сейчас в воздух уходят только «Сапсаны». Операторы в ЦУБСе уже запускают машины. Ваша задача — ждать. Но ждать в полной готовности. Это значит: шлемы наготове, комбинезоны застёгнуты, машины прогреты. Как только поступит команда — вы должны быть в воздухе через пять минут. Вопросы? Вопросов не было. Только Соколов тихо спросил у Маркова: — А что там, за горизонтом? Что вообще происходит? — Пока не знаю, — ответил Марков, не оборачиваясь. — Но дымы и вспышки. Похоже на бой. Большой бой. — С кем они воюют? — Вот это «Сапсаны» и выяснят. А мы — если понадобимся. Так что не расслабляйся. Соколов кивнул и сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он старался выглядеть спокойным, но внутри у него всё дрожало. Он вспоминал вчерашний вылет — свою первую разведку в этом мире, — и думал о том, что сегодня, возможно, ему предстоит не просто смотреть, но и стрелять. И от этой мысли холодный ком подкатывал к горлу. Пока пилоты ждали, техники продолжали свою кропотливую, жизненно важную работу. У истребителей Су-57М, выстроившихся в линейку вдоль дальней стены ангара, работала бригада под командованием старшины Громова — пожилого механика с тридцатилетним стажем, который знал эти машины лучше, чем свою собственную жену. — Проверь топливные магистрали на третьем, — говорил он своему помощнику, молодому матросу Колесникову. — Вчера был небольшой перепад давления. Может, фильтр забился. — Уже проверил, — ответил Колесников, вытирая руки ветошью. — Фильтр чистый. Давление в норме. Наверное, просто датчик глючил. — Датчик? — Громов прищурился. — Датчик глючить не имеет права. Особенно сегодня. Замени его. И проверь боекомплект. Если что — я у себя. — Есть. Колесников побежал к стеллажу с запчастями, а Громов обошёл истребитель кругом, проверяя каждую мелочь. Он знал, что от его работы зависят жизни пилотов. И он не собирался подводить. Чуть поодаль, у вертолётов Ка-52К, работала другая бригада — под началом мичмана Савельевой, одной из немногих женщин-техников на борту. Она была миниатюрной, но жилистой и необычайно сильной для своего телосложения. Её бригада готовила вертолёты к возможному вылету: проверяли лопасти, подвешивали блоки неуправляемых ракет, заправляли топливные баки. — Эти пойдут, если понадобится поддержка десанта, — пояснила она молодому матросу, который впервые попал в её бригаду. — Пока просто готовим. Но готовим так, будто вылет через десять минут. — А что там, за горизонтом? — спросил матрос. — Не знаю, — честно ответила Савельева. — Но если понадобимся мы — значит, дело серьёзное. Время тянулось медленно. Пилоты стояли в строю, техники работали, дроны уходили в небо. Где-то наверху, на мостике, капитан Иванова принимала решения. Где-то в ЦУБСе операторы вели «Сапсаны» к горизонту. А здесь, в ангаре, люди ждали. Соколов снова посмотрел на свой истребитель. Машина стояла, готовая к вылету, и её хищный, угловатый силуэт казался ему сейчас не просто самолётом, а чем-то большим. Чем-то, что связывало его с домом, с Землёй, с той жизнью, которая осталась за кормой. — Справимся, — тихо произнёс он, ни к кому не обращаясь. — Мы справимся. Марков, стоявший рядом, услышал его слова и едва заметно кивнул. — Конечно, справимся, — ответил он. — Мы для этого здесь. Где-то вдалеке, за стенами ангара, раздался вой сирены — короткий, прерывистый, означавший, что «Сапсаны» вышли на цель. А затем — тишина. Тишина ожидания. Тишина перед бурей. И в этой тишине каждый из них — от полковника Князева до самого молодого матроса-техника — знал: сегодня всё изменится. Сегодня они перестанут быть просто гостями в этом мире. Сегодня они вступят в первый контакт. И каким он будет — зависело не только от них. Но они были готовы. 05:10. Центр управления беспилотными системами. Центр управления беспилотными системами «Тайфуна», или просто ЦУБС, как его называли операторы, располагался в защищённой части надстройки. Это было просторное помещение с мягким, чуть приглушённым освещением, которое не утомляло глаза при многочасовой работе. Воздух здесь был прохладным и свежим — климатическая система работала бесшумно, поддерживая оптимальную температуру для электроники и людей. Никакой духоты, никакой тесноты. Вдоль стен тянулись ряды операторских пультов, каждый из которых представлял собой эргономичную консоль с несколькими широкоформатными мониторами, сенсорными панелями и креслами, больше напоминавшими кокпиты боевых машин, чем офисную мебель. Прямо перед операторами, во всю стену, висел главный тактический экран — огромная панель из бесшовных дисплеев, на которую в реальном времени выводилась карта района, телеметрия со всех дронов и вертолётов, а также данные с корабельных радаров и гидроакустики. Оборудование здесь было последнего поколения — то, что успели поставить на «Тайфун» в 2026–2027 годах, перед самым выходом в море. Системы дополненной реальности, позволявшие оператору буквально «видеть» поле боя глазами дрона, тактильные интерфейсы обратной связи, нейросетевые помощники, которые фильтровали входящий поток данных и подсвечивали аномалии. Всё это было не просто передовым — это было лучшим из того, что имелось в распоряжении российского ВМФ. И сейчас этот центр ожил. Капитан Алия Садыкова, старший оператор ЦУБС(однофамилица пилота, за что её не раз подкалывали), сидела в центральном кресле, напоминавшем капитанский мостик в миниатюре. Перед ней светились три монитора, на которые транслировалась предполётная телеметрия «Сапсанов». Садыкова была невысокой, худощавой женщиной с короткой стрижкой и цепким, почти хищным взглядом. На флоте она служила уже одиннадцать лет, из них последние пять — в беспилотной авиации. Она знала свои машины до последнего винтика и могла по одному лишь звуку двигателя определить, в порядке ли дрон. Слева от неё, за соседней консолью, сидел лейтенант Павел Громыко (не родственник той Громыко из БЧ-4) — молодой, но уже опытный оператор, переведённый на «Тайфун» с фрегата «Адмирал Головко». Он был высоким, худощавым, с вечно взъерошенными волосами и привычкой барабанить пальцами по краю пульта. Сейчас он проверял каналы связи «Сапсана-два», быстро прогоняя диагностику. Справа от Садыковой, за третьей консолью, расположился старший матрос Денис Филимонов — тот самый программист, что ещё вчера играл в Mortal Kombat, а теперь оказался мобилизован в ЦУБС как резервный оператор. Он был старателен, но заметно нервничал — всё-таки одно дело запускать дронов в симуляторе, и совсем другое — в реальном бою. — «Сапсан-один», все системы в норме, — доложила Садыкова, пробегая взглядом по строчкам телеметрии. — Двигатель прогрет, камеры активны, связь с БИПом устойчивая. Готов к запуску. — «Сапсан-два» — готов, — отозвался Громыко. — Оптика чистая, сенсоры откалиброваны. Можно запускать. — «Сапсан-три»… — Филимонов на мгновение запнулся, проверяя показания, — готов. Все системы в зелёной зоне. Садыкова нажала кнопку связи с мостиком. — ЦУБС — капитану. «Сапсаны» к вылету готовы. Жду команды. Голос Ивановой, прозвучавший в динамике, был спокойным и твёрдым: — Запускайте. Удачи. — Есть. Садыкова перевела взгляд на Громыко. — Паша, запускай первый. Филимонов — за ним, с интервалом тридцать секунд. Я замыкаю. — Принято. Громыко нажал клавишу запуска, и на главном экране отобразилась картинка с носовой камеры «Сапсана-один». Дрон, взревев турбовинтовым двигателем, сорвался с катапульты и ушёл в предрассветное небо. Через полминуты за ним последовал «Сапсан-два», пилотируемый Филимоновым, а ещё через тридцать секунд — «Сапсан-три», который вела сама Садыкова. — Все три в воздухе, — доложила она, не отрываясь от монитора. — Курс — двести тридцать пять. Скорость — триста узлов. Высота — пять тысяч футов. Через пятнадцать минут будем в зоне видимости целей. — Принято, — ответил голос Ивановой. — Докладывайте по готовности. В ЦУБСе на несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая только мягким гулом аппаратуры и редкими переговорами операторов. Картинка с камер дронов показывала только воду — тёмную, бескрайнюю, равнодушную. Но все понимали: это ненадолго. 05:25. ЦУБС. Первая картинка. Тишину в центре управления беспилотными системами нарушал только мягкий гул аппаратуры да редкие щелчки клавиш. Трое операторов не отрывали взглядов от своих мониторов. На главном тактическом экране, растянувшемся во всю стену, медленно проявлялась картинка с носовой камеры «Сапсана-один». До цели оставалось около восьмидесяти миль, но уже сейчас, в предрассветных сумерках, на горизонте проступали зловещие тёмные столбы. — Есть контакт, — произнёс лейтенант Павел Громыко, и его голос прозвучал так напряжённо, что даже всегда невозмутимая Садыкова на мгновение оторвалась от своего монитора. — «Сапсан-один» фиксирует множественные цели. Много. Очень много. Капитан Алия Садыкова переключила свой монитор на картинку с головного дрона. На экране, на фоне светлеющего неба, были видны дымы — десятки дымов, поднимающихся над горизонтом. Плотные, чёрные, с оттенком багрового, они тянулись к небу, словно мрачные колонны. А под ними… — Увеличение, — приказала она. Изображение дрогнуло, приблизилось. Теперь можно было разглядеть корабли. Множество кораблей — деревянных, с парусами, с надстройками, с флагами, которых никто на борту не мог опознать. Они маневрировали, сближались, расходились. Между ними скользили лодки поменьше. На палубах мелькали фигурки людей — или тех, кто был на них похож. А над ними, в воздухе, что-то двигалось. Что-то, чего камера дрона не могла чётко зафиксировать — слишком быстро, слишком необычно. — Товарищ капитан, — вдруг подал голос Филимонов, — у меня тепловизор показывает странную картину. Очень странную. Садыкова переключила канал. На экране расцвела палитра тепловых сигнатур — красные, оранжевые, жёлтые пятна, хаотично движущиеся на фоне холодного моря. Но самое необычное было не на воде. — Это в воздухе, — произнёс Громыко, вглядываясь в свой монитор. — Сотни тепловых сигнатур. Они движутся… не как самолёты. Слишком хаотично. И слишком медленно для ракет. — Увеличь, — приказала Садыкова. Филимонов покрутил настройки. Изображение стало чуть чётче, но оптика всё равно не позволяла разглядеть детали — расстояние было слишком велико, а утренняя дымка добавляла помех. Однако тепловизор работал безупречно. На экране были видны сотни, если не тысячи, крошечных тепловых точек, движущихся в воздухе над полем боя. — Они похожи на людей, — тихо произнёс Филимонов, и в его голосе прозвучало такое искреннее изумление, что никто не решился его одёрнуть. — Тепловые сигнатуры… размером с человека. И движутся — как люди. Ну, или как что-то очень на них похожее. И ещё какие-то объекты. Похожи на кареты. Или лодки. Но они летят. — Кареты? — переспросил Громыко. — В воздухе? Ты серьёзно? — Я говорю то, что вижу. Тепловизор не врёт. Оптика слишком слабая, чтобы разглядеть детали, но тепловые контуры… вот, смотри. Он вывел изображение на главный экран. Все трое замерли. Действительно, среди хаоса воздушных целей можно было различить силуэты, подозрительно напоминающие человеческие фигуры — с руками, ногами, головами. Они двигались, сближались, расходились. А рядом с ними, чуть крупнее, плыли какие-то прямоугольные объекты, отдалённо напоминающие то ли кареты, то ли небольшие лодки, каким-то непостижимым образом парящие в воздухе. — Этого не может быть, — прошептал Громыко. — Может, — ответила Садыкова, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри у неё всё похолодело. — Мы в другом мире. Здесь всё может быть. Она нажала кнопку связи с мостиком. — ЦУБС — капитану. Докладываю: наблюдаю крупное морское сражение. Количество надводных целей — не менее полусотни вымпелов. Типы — предположительно, деревянные парусные суда. Наблюдаю также неопознанные воздушные объекты. Характер движения — неаэродинамический. Повторяю: неаэродинамический. Они… летят. Тепловизор фиксирует сотни сигнатур, похожих на людей, и более крупные объекты, напоминающие кареты или лодки. Оптика не позволяет идентифицировать точно. Дронов к цели не приближаем — это может быть опасно. В динамике повисла пауза. Потом голос Ивановой, всё такой же спокойный, произнёс: — Принято. Продолжайте наблюдение. Держите дистанцию. «Гелиос» — в воздух через десять минут. Его задача — охватить район радаром с безопасной высоты. Мы должны понять, с кем имеем дело. — Есть, — ответила Садыкова и снова перевела взгляд на экран. — Товарищ капитан, — тихо спросил Филимонов, не отрываясь от монитора, — а вы сами-то что думаете? Кто они? Садыкова помолчала. Потом ответила — честно, как своим: — Я думаю, что мы только что увидели то, чего не должно существовать. Но оно существует. И теперь нам придётся с этим жить. 05:35. Полётная палуба. «Гелиос». Пока «Сапсаны» передавали первую картинку, на полётной палубе готовили к вылету «Гелиос-РЛД». Этот тяжёлый дрон, созданный на базе «Ориона», был самой совершенной разведывательной машиной на борту. Его радар бокового обзора мог сканировать сотни квадратных миль, а длительное время полёта позволяло ему сутками висеть в воздухе, передавая данные на корабль. Техники уже расчехлили машину и вывели её на стартовую позицию. Командир авиакрыла полковник Князев лично наблюдал за подготовкой. Рядом с ним стоял капитан Марков, который должен был страховать запуск, и капитан Садыков — пилот-истребитель, только что подошедший с докладом от своей эскадрильи. — Значит так, — произнёс Князев, обводя их взглядом. — Только что ЦУБС передал картинку. Там, за горизонтом, идёт полномасштабное сражение. Надводные цели — деревянные парусники, мы это уже видели. Но есть и воздушные цели. Много. Очень много. И они… не похожи ни на что из нашего каталога. — На что именно? — спросил Марков. — Тепловизоры фиксируют сотни сигнатур. Они похожи на людей. И на какие-то летающие объекты — то ли кареты, то ли лодки. Оптика не даёт чёткой картинки — слишком далеко и утренняя дымка. Но факт остаётся фактом: в воздухе над полем боя кто-то есть. И этот кто-то летает без крыльев и двигателей. Садыков присвистнул. — Летающие люди? Это что-то новенькое. — Вот именно, — кивнул Князев. — Поэтому «Гелиос» пойдёт на высоте шесть-семь километров. Не три, как планировали изначально. Его радар способен охватить весь район с этой высоты, а риск минимален. Если у них есть средства поражения — мы не знаем, насколько они дальнобойны. Пусть «Гелиос» висит над полем боя и передаёт данные. «Сапсаны» останутся на безопасной дистанции и будут наблюдать. — А что с пилотируемыми? — спросил Марков. — Пока ждём. Как только «Гелиос» даст полную картину, примем решение. Может, и не понадобятся. — А если понадобятся? Князев посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда полетишь ты. И я с тобой. Но не раньше, чем поймём, во что ввязываемся. Марков кивнул и направился к своему истребителю. Он знал: сегодня, возможно, им придётся вступить в бой. Первый бой в этом мире. И он был к этому готов. Садыков, оставшись рядом с Князевым, негромко произнёс: — Летающие люди. Никогда не думал, что доживу до такого. — Мы все не думали, — ответил Князев. — Но теперь это наша реальность. И мы должны быть к ней готовы. «Гелиос», взревев двигателем, сорвался с палубы и ушёл в небо, быстро набирая высоту. Теперь у «Тайфуна» были глаза над полем боя. 05:40. Мостик «Тайфуна». На мостике воцарилась та особенная, напряжённая тишина, которая бывает только перед грозой. Капитан 1-го ранга Елена Иванова стояла у главного тактического пульта — большой горизонтальной панели, на которую проецировалась карта района в реальном времени. Сейчас эта карта напоминала картину абстракциониста: десятки отметок, хаотично движущихся в разных направлениях, вспышки, подсвеченные красным, зоны помех, отмеченные жёлтым. Вся эта информация поступала одновременно с трёх источников: с «Сапсанов», которые вели оптическое и тепловизионное наблюдение с безопасной дистанции, с «Гелиоса», который только что начал передавать данные со своего радара бокового обзора, и с корабельных систем, фиксировавших общую картину. Рядом с Ивановой, как всегда, находился старпом Скопин. Он стоял, опершись о край пульта, и молча смотрел на экран. Его лицо было спокойным, но пальцы, сжимавшие кружку с остывшим чаем, побелели. Чуть поодаль, у пульта связи, дежурил лейтенант Антон Колесник — тот самый вахтенный офицер, который первым заметил дымы. Сейчас он принимал доклады от ЦУБС и передавал их капитану. За резервным постом сидел молодой оператор РЛС, старший матрос Виктор Шаров, который не отрываясь следил за показаниями корабельных радаров. У штурманского стола, обложившись картами и распечатками, работал лейтенант Чернов — он готовил прокладку курса на случай экстренного манёвра. — ЦУБС передаёт картинку в реальном времени, — произнёс Колесник, не отрываясь от пульта. — Вывожу на главный экран. Иванова кивнула, и на центральном дисплее тактического пульта развернулась картинка с головного «Сапсана». Изображение было комбинированным: слева — оптический канал, дававший хоть и размытую, но цветную картинку в свете разгорающегося рассвета; справа — тепловизионный, на котором цели были видны гораздо отчётливее благодаря контрасту температур. — Увеличение на центр, — приказала Иванова. Изображение дрогнуло и приблизилось. Теперь можно было разглядеть детали, которых не было видно несколько минут назад. — Это… молнии? — произнёс Скопин, вглядываясь в экран. Действительно, на тепловизионном канале были отчётливо видны яркие, почти белые вспышки, пронзавшие воздух над полем боя. Они возникали спонтанно — то тут, то там, — и каждая такая вспышка сопровождалась взрывом. На оптическом канале в этот момент расцветал огненный шар, разбрасывающий обломки. Одна из молний ударила в крупный корабль — трёхмачтовый, с высокими бортами, — и тот буквально разлетелся на куски, словно в него попал артиллерийский снаряд главного калибра. — Это не молнии, — тихо произнесла Иванова. — Это оружие. Кто-то стреляет. Но не пушками. — А чем? — спросил Колесник, забыв о субординации. — Не знаю. Но это явно управляемые разряды. Смотрите: они не хаотичны. Они бьют по целям. Вон та, — она указала на экран, — только что уничтожила воздушный объект. Все посмотрели на экран. Действительно, одна из молний поразила какой-то крупный объект, двигавшийся в воздухе, и тот, вспыхнув, развалился на части, которые горящими обломками посыпались в море. На тепловизоре было видно, как от него отделяются мелкие точки — возможно, люди. — Боже мой, — прошептал Шаров, не отрываясь от своего монитора. — Они же… они же там гибнут. — Спокойно, — резко произнесла Иванова. — Мы — наблюдатели. Пока. Продолжайте докладывать. Шаров кивнул и снова уткнулся в экран. Колесник тем временем принимал новые данные. — «Гелиос» начал передачу, — доложил он. — Вывожу радарную картинку. На тактическом пульте появилась новая схема — чёткая, геометрически точная, лишённая эмоций. Это была карта, построенная радаром бокового обзора «Гелиоса». На ней каждая цель была отмечена значком с указанием размера, скорости и курса. И картина, открывшаяся на этой карте, заставила замолчать даже самых опытных офицеров. — Восемьдесят две надводные цели, — произнёс Колесник, зачитывая сводку. — Из них три — крупные, водоизмещением ориентировочно от пяти до десяти тысяч тонн. По размеру сопоставимы с тяжёлым крейсером. Остальные — средние и малые суда, классификация по типам затруднена. Часть целей покидает район боя, уходя на северо-восток и юго-запад. Основная масса — около полусотни вымпелов — сосредоточена в центре, где идёт наиболее интенсивный бой. — Воздушные цели? — спросила Иванова. — «Гелиос» фиксирует около двух десятков крупных воздушных объектов. Размеры — от десяти до тридцати метров. Скорость — от двадцати до шестидесяти узлов. Характер движения — хаотичный, часть целей маневрирует, часть — дрейфует. Тип не идентифицирован — в каталогах таких нет. — А мелкие? Колесник помедлил. — Мелкие цели… их сотни. Тепловизоры «Сапсанов» фиксируют их как отдельные тепловые сигнатуры. Размер — сопоставим с человеческим. Характер движения — независимый, хаотичный, неаэродинамический. ЦУБС докладывает: с вероятностью, близкой к ста процентам, эти цели — люди. На мостике повисла тишина. Нарушил её Скопин: — Значит, всё-таки магия. — Или технология, неотличимая от магии, — повторила Иванова его же слова. — Но это ничего не меняет. Там, за горизонтом, люди летают без крыльев, стреляют молниями и разносят в щепки деревянные корабли. И мы идём прямо к ним. — Что будем делать? — спросил Скопин. Иванова оторвалась от экрана и обвела взглядом мостик. Колесник ждал приказа. Шаров ждал приказа. Чернов, застывший с карандашом в руке, ждал приказа. Все ждали. — Пока — наблюдать, — произнесла она. — «Гелиос» пусть продолжает сканирование. «Сапсаны» — держать дистанцию, к целям не приближаться. Всем боевым постам — готовность номер один. Мы не вступаем в бой без крайней необходимости. Но если эта необходимость возникнет — мы будем готовы. — Есть, — ответил Колесник и начал передавать приказ. Скопин подошёл ближе к Ивановой и тихо, чтобы слышала только она, спросил: — Ты думаешь, они заметили нас? Иванова посмотрела на экран, где сотни тепловых сигнатур продолжали свой безумный танец. — Пока не знаю. Но если заметят — мы должны быть готовы к любому исходу. 05:50. Мостик «Тайфуна». Капитан 1-го ранга Елена Иванова отошла от тактического пульта и несколько секунд стояла молча, глядя на главный экран. Там, в сотне миль от них, всё ещё кипел бой. Тепловизоры «Сапсанов» фиксировали сотни сигнатур, радар «Гелиоса» рисовал на карте десятки отметок, а оптический канал передавал размытые, но от этого не менее жуткие кадры: молнии, разрывающие корабли в щепки, летающие фигуры, падающие в воду горящие обломки воздушных платформ. Всё это было невероятно, невозможно, чудовищно — и всё это было реальностью. Иванова смотрела на экран и чувствовала, как внутри неё борются два импульса. Первый — капитанский, холодный, просчитанный: отойти, наблюдать, не вмешиваться. Второй — человеческий, тот самый, который она давила в себе с момента Перехода: там гибнут люди, а она просто смотрит. Она знала, что первый импульс — правильный. Но от этого второй не становился слабее. Она повернулась к офицерам. Колесник застыл у пульта связи, ожидая приказа. Шаров не отрывался от экрана радара. Чернов замер с карандашом в руке, забыв о прокладке курса. Скопин стоял рядом, и его лицо было спокойным, но в глазах читался немой вопрос. — Значит так, — произнесла Иванова ровно, без тени сомнения. — Мы уходим за радиогоризонт. Держаться в стороне от скопления кораблей, но так, чтобы главный радар «Тайфуна» сохранял контакт. Мы не вступаем в этот бой. Это не наша война. Скопин медленно кивнул. — Разумно. Но если они нас заметят? — Мы сделаем всё, чтобы не заметили. Для этого — снижаем уровень тревоги до готовности номер два. Боевая тревога отменяется. Пилотам — отбой. Истребители и вертолёты остаются на палубе. Никто не летит. — Никто? — переспросил Колесник, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Даже разведка? — Разведка будет работать с дронов, — терпеливо повторила Иванова. — «Сапсаны» пусть продолжают наблюдение, держат дистанцию. «Гелиос» — поднять до восьми тысяч метров. Пусть висит там круглосуточно. Его задача — следить за целями и докладывать обо всех изменениях. Мы должны знать, куда они плывут. И, возможно, последуем за ними. — Есть, — ответил Колесник и потянулся к пульту связи. Иванова обвела взглядом мостик. — Вопросы? Вопросов не было. Все понимали: это не трусость и не нерешительность. Это холодный, прагматичный расчёт. «Тайфун» не должен обнаружить себя раньше времени. Он должен наблюдать, анализировать, ждать. И когда придёт время — действовать. — Тогда исполняйте, — произнесла она и снова повернулась к тактическому пульту. Скопин подошёл ближе и тихо, так, чтобы слышала только она, спросил: — Ты уверена? Иванова не ответила сразу. Она смотрела на экран, где одна из воздушных целей — маленькая, едва заметная точка — вдруг вспыхнула и рухнула в воду, оставляя за собой дымный след. Кто-то только что погиб. Кто-то, у кого были имя, семья, дом. А она просто смотрела. — Уверена, — ответила она наконец, и её голос прозвучал глухо. — Мы не знаем, кто там воюет. Не знаем, на чьей стороне правда. Не знаем, как они отреагируют на нас. Если мы вмешаемся сейчас — мы можем выбрать не ту сторону. И тогда из наблюдателей превратимся в участников. А мы к этому не готовы. — А если они заметят нас и решат, что мы — угроза? — Тогда, — Иванова наконец повернулась к нему, — мы будем защищаться. Но не раньше. Скопин посмотрел на неё долгим взглядом. Он знал, чего ей стоило это решение. Знал, что она не спала уже пятые сутки по-настоящему. Знал, что где-то в глубине души она всё ещё переживает Вспышку и потерю эскорта. Но он также знал, что сейчас не время для сантиментов. — Я распоряжусь, — произнёс он и направился к пульту связи. 05:52. Отмена тревоги Вой сирены стих. По трансляции раздался голос вахтенного офицера — на этот раз не Колесника, а старшего лейтенанта Гришина, который принял вахту несколькими минутами ранее: — Вниманию экипажа. Боевая тревога отменяется. Кораблю — готовность номер два. Всему личному составу, не задействованному в дежурной смене, — отбой. Повторяю: боевая тревога отменена. Сохранять спокойствие. Действовать согласно расписанию. Голос стих. На несколько секунд в коридорах и кубриках воцарилась тишина — та самая, которая бывает после грозы, когда воздух ещё звенит от напряжения, а люди не могут выдохнуть. Потом тишину разорвали десятки голосов сразу. Кто-то выдохнул с облегчением, кто-то — с лёгким разочарованием. Кто-то выругался сквозь зубы, но без злобы, просто выпуская пар. В кубрике матросов, где двадцать минут назад царил «управляемый хаос», теперь люди сидели на койках, ещё тяжело дыша после спешки. Кто-то разувался, кто-то расстёгивал воротник, кто-то просто стоял, прислонившись к переборке, и смотрел в одну точку. Молодой матрос Егор Комаров, тот самый парень из библиотеки, который помогал Звягиной с опознанием джонки, сидел на своей койке и переводил дух. Руки всё ещё дрожали. Он сжимал их в кулаки, но дрожь не проходила. Рядом с ним сидел его сосед по кубрику — старший матрос Андрей Тихонов, тот самый, что вчера видел «русалок» и потом полвечера доказывал всем, что это были не дельфины. Тихонов был спокоен — на удивление спокоен для человека, который ещё час назад паниковал из-за каких-то голов в воде. — Ну что, Егор, — произнёс он, не глядя на соседа. — Вот тебе и «русалки». Кажется, у нас проблемы посерьёзнее. — Ты о чём? — спросил Комаров. — О том, что я сегодня тоже видел. На горизонте. До тревоги. Дымы. Много дымов. И какие-то вспышки, похожие на молнии. Я думал, гроза начинается. А теперь думаю — это не гроза. — А что же? — Комаров сел на койке. — Не знаю. Но если объявили боевую тревогу, а через двадцать минут отменили — значит, что-то там увидели. И это «что-то» им не понравилось. Комаров замолчал, переваривая услышанное. Он вспомнил вчерашний разговор в библиотеке, когда Звягина сказала: «Мы не знаем, что нас ждёт за горизонтом». Теперь он начинал понимать, что она имела в виду. Пожилой старшина, которого все звали «дядей Сашей», проходя мимо, хлопнул Комарова по плечу: — Не дрожи, библиотекарь. Сказали «отбой» — значит, отбой. Спасибо, что живы. А что там на горизонте — узнаем, когда надо будет. Он двинулся дальше, к своему месту, а Комаров снова лёг на койку и уставился в подволок. Спать не хотелось. Хотелось понять. В женском кубрике, куда вернулись операторы и связистки, обстановка была иной. Здесь не было грубых шуток и старшинских окриков. Девушки сидели тихо, кто-то переодевался, кто-то просто молча пил воду из пластиковых бутылок. В воздухе висело напряжение, которое не проходило даже после отбоя. Младший лейтенант Ольга Светлова, оператор РЛС, сидела на своей койке, положив руки на колени. Её лицо было бледным, но она держалась. Рядом с ней сидела старший матрос Анна Колесник, связистка. Они не разговаривали — просто сидели, прижавшись плечами друг к другу. Это был их маленький ритуал поддержки. Третьей в их маленькой компании была матрос Елена Соболева — та самая, что вчера видела «красивых мужчин» в воде и потом рассказывала об этом Громыко. Сейчас она сидела на соседней койке, поджав ноги, и тихо перебирала край одеяла. — Оль, — негромко спросила Колесник, — ты видела, что там на экранах? Пока ты на своём посту была? Светлова покачала головой. — Я видела только отметки. Много отметок. И они двигались. — А что за отметки? — Не знаю, — честно ответила Светлова. — Операторы ЦУБС сказали, что это корабли. Деревянные. И ещё что-то в воздухе. Что-то, что мы не можем идентифицировать. Соболева подняла голову. — В воздухе? Как те… ну, о ком я вчера рассказывала? Светлова посмотрела на неё долгим взглядом. — Я не знаю, Лена. Может быть. Но я верю в то, что вижу на экранах. А всё остальное... пусть остаётся загадкой. — Загадкой, — повторила Соболева и снова уткнулась в одеяло. Колесник вздохнула и потянулась за кружкой с водой. Она думала о том, что вчерашние «русалки» теперь казались почти безобидными по сравнению с тем, что происходило за горизонтом. И от этой мысли ей становилось не по себе. 05:53. Десантный отсек В десантном отсеке майор Егоров, услышав приказ, отложил планшет и обернулся к строю. Триста пятьдесят четыре человека стояли в полной экипировке, с оружием в руках. Они были готовы к бою. И теперь им говорили: «Отбой». — Слышали? — произнёс Егоров, обводя строй взглядом. — Готовность номер два. Всем оставаться на местах, оружие не убирать. Пулемёты пусть пока постоят. Кто не на вахте — может отдыхать. Но быть готовыми. Вопросы? Вопросов не было. Только один из молодых бойцов нерешительно поднял руку. Это был Новиков — тот самый, которого Коваленко опекал с первого дня. — Разрешите вопрос, товарищ майор? — Разрешаю. — А что там, за горизонтом? Мы слышали, что бой идёт. Кто с кем воюет? Егоров помолчал. Он знал не больше, чем этот парень. Но он был командиром и не имел права показывать неуверенность. — Пока не знаем, — ответил он честно. — Но капитан знает, что делать. Если прикажут — мы высадимся и узнаем. А пока — ждём. Новиков кивнул и вернулся в строй. Егоров проводил его взглядом и подумал о том, что этот парень напоминает ему самого себя двадцать лет назад. Тогда он тоже задавал вопросы, на которые у командиров не было ответов. И тогда он тоже верил, что командиры знают, что делают. Теперь он сам был командиром. И он знал, что иногда командиры просто делают вид. Строй рассыпался. Бойцы расходились по отсеку медленно, без обычной в таких случаях суеты. Кто-то присел на ящики с боеприпасами, кто-то прислонился к стене, кто-то, наоборот, начал разминать затёкшие от напряжения плечи. Воздух гудел от негромких голосов. Коваленко подошёл к Новикову и тронул его за плечо. — Ну что, салага, — спросил он тихо. — Первая настоящая тревога. Как ощущения? Новиков сглотнул. Его лицо было бледным, но он старался держаться. — Страшно было, — признался он. — Но когда вы скомандовали — я перестал бояться. Просто делал, что надо. — Вот и молодец. — Коваленко хлопнул его по плечу. — Запомни это чувство. Страх — он всегда будет. Но ты должен уметь делать своё дело, даже когда страшно. Понял? — Понял, товарищ старший сержант. — Тогда иди разуйся. Отдыхай. Завтра, может, снова поднимут. Новиков побрёл к своему месту, а Коваленко задержался у пулемётов, глядя на горизонт через открытый люк. Там, в предрассветном небе, дымы почти рассеялись, но он всё ещё видел их. И он знал: это ещё не конец. Рядом с пулемётами собралась небольшая группа — те, кому не сиделось на месте. Старшина первой статьи Логунов, командовавший расчётом «Корда», и мичман Ковалёв, который отвечал за КПВТ, стояли у своего оружия и вполголоса переговаривались. К ним подошёл сержант Воронов — молодой, но уже обстрелянный боец, который до «Тайфуна» служил в береговой охране на Камчатке. — Ну что, мужики, — произнёс Воронов, присаживаясь на корточки. — Сходили на войну? — Сходили, — буркнул Логунов. — До порога. А дальше не пустили. — Может, оно и к лучшему, — заметил Ковалёв, не отрываясь от осмотра пулемётной ленты. — Я, когда тревогу услышал, грешным делом подумал: «Ну всё, началось». А началось, оказывается, не у нас. — А где? — спросил Воронов. — Что там вообще? — Там, — Ковалёв кивнул в сторону носа корабля, — бой. Настоящий. С летающими людьми и молниями. Мне Логунов сказал, у него дружок в ЦУБСе служит. Воронов присвистнул. Логунов, которого только что выдали, недовольно поморщился, но отрицать не стал. — Громыко из ЦУБСа сказал, — нехотя подтвердил он. — Картинка с дронов пришла. Там такое творится, что никакой фантастики не надо. Корабли деревянные, в щепки разносит. А люди — или не люди — летают и молниями швыряются. — Молниями? — переспросил Воронов. — Это как? — А я знаю? — огрызнулся Логунов. — Он сказал — тепловизоры фиксируют. Я не уточнял, ему там не до расспросов было. — Молнии, значит, — задумчиво повторил Ковалёв. — Я в Чечне всякое видел. «Шмели», «Грады», мины-растяжки. Но чтобы люди молниями кидались... такого не было. — Здесь всё не так, как дома, — подвёл итог Воронов. — Ладно, мужики, пойду своих проверю. Если что — я у «Тигров». Он поднялся и ушёл в носовую часть отсека. Логунов проводил его взглядом и снова повернулся к пулемёту. Он думал о том, что если завтра действительно начнётся бой, то его «Корд» будет первым, что встретит противника. И от этой мысли ему было не по себе. В дальнем углу отсека Пащенко, старый товарищ Коваленко по «Фрегату», сидел на ящике с боеприпасами и молча курил. Коваленко подошёл к нему и присел рядом. — Ну что, — спросил он, — что думаешь? — Думаю, что мы ещё легко отделались, — ответил Пащенко, выпуская дым. — Сегодня просто пошумели. А завтра, может, и постреляем. — Думаешь, дойдёт до стрельбы? Пащенко посмотрел на него долгим взглядом. — А ты как думаешь? Мы в чужом мире, Коваленко. Здесь нет наших баз, нет подкреплений, нет эвакуации. Только мы и этот корабль. Рано или поздно нам придётся драться. И я надеюсь, что когда этот день настанет — мы будем готовы. — Мы готовы, — ответил Коваленко. — Ты сам видел: двадцать минут — и все на постах. Молодцы, конечно, нервничают, но не подводят. — Молодцы, — согласился Пащенко. — Но одно дело — учебная тревога, а другое — когда по тебе молниями швыряются. Тут никакая подготовка не спасёт. Только опыт. — Опыт — дело наживное, — заметил Коваленко. — Если выживем. Пащенко ничего не ответил. Он затушил сигарету и поднялся. — Ладно. Пойду проверю «Драгунов». Если завтра бой, пусть хоть техника будет готова. Он ушёл, а Коваленко остался сидеть на ящике, глядя на суетящихся бойцов. Он вспоминал Херсон, Донецк, те бесконечные дни и ночи под обстрелами, когда казалось, что весь мир сошёл с ума. И думал о том, что теперь этот мир действительно сошёл с ума — только в самом буквальном смысле. 05:54. ЦУБС В Центре управления беспилотными системами капитан Алия Садыкова приняла новый приказ и кивнула своим операторам. Филимонов, Громыко и ещё двое резервных операторов — старший матрос Нефедов и лейтенант Звягинцев — сидели за своими пультами, ожидая указаний. — Значит так, — произнесла Садыкова, и её голос прозвучал по-деловому сухо. — «Сапсаны» — продолжаем наблюдение. Дистанция — не менее пятидесяти миль от целей. Никаких сближений. «Гелиос» — набираем восемь тысяч метров, переходим в режим круглосуточного патрулирования. Смена операторов — каждые четыре часа. Я хочу, чтобы через двое суток у нас была полная карта перемещений всех целей. Кто куда пошёл, с какой скоростью, в каком составе. Вопросы? — Есть один, — подал голос Нефедов, молодой оператор с нашивками старшины второй статьи. — А что с пилотируемыми? Пилоты в ангаре сидят, ждут. Им что передать? — Пилотам — отбой. Сегодня они не летят. Полковник Князев уже получил распоряжение. Нефедов кивнул и потянулся к трубке внутренней связи. Громыко, сидевший за пультом «Сапсана-два», откинулся в кресле и выдохнул. Он не знал, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, им не придётся вступать в бой — и это хорошо. С другой — неизвестность затягивалась, а он, как оператор, чувствовал, что картинка с дронов не даёт всей картины. Слишком много помех, слишком много неясного. — Товарищ капитан, — обратился он к Садыковой, — а вы сами-то что думаете? Мы так и будем просто смотреть? Садыкова помолчала. Она думала о том же, о чём думали все, кто видел картинку с «Сапсанов». О летающих людях. О молниях, разрывающих корабли. О том, что где-то там, за горизонтом, существует сила, которую они не понимают и против которой их оружие может оказаться бесполезным. — Мы будем смотреть столько, сколько потребуется, — ответила она наконец. — Потому что, если мы начнём действовать, не понимая, с кем имеем дело, мы проиграем. А мы не имеем права проигрывать. У нас нет второго шанса. У нас нет базы, нет поддержки, нет дома. Только этот корабль. И если мы его потеряем — мы потеряем всё. Громыко кивнул. Он понимал. Но от этого не становилось легче. Филимонов, сидевший за третьей консолью, тихо спросил: — А если они заметят «Гелиос»? Восемь километров — это высоко, но вдруг у них есть средства поражения, которые достают до таких высот? Мы же ничего о них не знаем. Садыкова повернулась к нему. — Если заметят — тогда будем думать. Но пока риск минимален. «Гелиос» — маленькая цель, да ещё и на восьми тысячах метров. Даже для наших радаров его не всегда видно. А у них, судя по всему, радаров нет вообще. — Вы уверены? — спросил Филимонов. — Я не уверена ни в чём, — честно ответила Садыкова. — Но я знаю, что если мы начнём бояться каждого чиха — мы никогда не сдвинемся с места. Поэтому работаем. Наблюдаем. И ждём. Филимонов кивнул и снова уткнулся в экран. Он думал о том, что сегодняшний день — самый странный в его жизни. Вчера он играл в Mortal Kombat, а сегодня управлял дроном, который следил за настоящей битвой с летающими людьми. Это было безумие. Но это была его работа. 05:55. Ангар В ангаре полковник Князев, выслушав приказ по внутренней связи, повернулся к пилотам. Они всё ещё стояли у своих машин — Марков, Садыков, Соколов, Белова и ещё несколько человек. Все в лётных комбинезонах, с шлемами в руках. Все напряжённые, как струны. — Отбой, — произнёс Князев. — Истребители и вертолёты — в готовность номер два. Сегодня мы не летим. Никто не летит. Капитан Марков не сказал ни слова. Он просто кивнул и начал расстёгивать шлем. Соколов, стоявший рядом, выдохнул — то ли с облегчением, то ли с разочарованием. Капитан Садыков, тот самый, у которого была однофамилица в ЦУБСе, спросил резче, чем следовало: — А разведка? Мы так и не узнаем, что там? — Узнаем, — ответил Князев. — «Гелиос» уже в воздухе. «Сапсаны» работают. Мы будем знать. Но не сегодня, и не так, как хотели бы. Садыков хмыкнул и отошёл к своему истребителю. Он был зол — не на приказ, а на ситуацию. Он чувствовал, что сегодня могло случиться что-то важное, но его не пустили в небо. Он понимал логику капитана, но понимание не убирало горечь. Князев подошёл к нему и остановился рядом. — Садыков, — произнёс он негромко. — Я знаю, о чём ты думаешь. Ты думаешь: «Почему мы сидим здесь, когда там дерутся?» Да? — Да, — не стал отрицаться Садыков. — Потому что мы не знаем, кто там дерётся. И за что. Если мы ввяжемся сейчас — мы будем стрелять вслепую. А у нас не так много ракет, чтобы тратить их на чужие войны. Понял? — Понял, — ответил Садыков. — Тогда иди к своей машине и жди. Твоё время придёт. Садыков кивнул и пошёл к своему Су-57М. Князев проводил его взглядом и подумал о том, что этот пилот — один из лучших в его эскадрилье, и если сегодняшний день чему-то и научил, так это тому, что терпение — такое же оружие, как и ракеты. Соколов, стоявший рядом со своим истребителем, нервно переминался с ноги на ногу. Марков заметил это и подошёл к нему. — Не дёргайся, — сказал он. — Приказ есть приказ. — Я не дёргаюсь, — ответил Соколов. — Просто... я вчера в первый раз увидел настоящий бой. Ну, почти настоящий. И сегодня думал, что полечу. А теперь снова ждать. — Ждать — это тоже часть работы, — ответил Марков. — Ты думаешь, война — это только стрельба? Нет. Война — это девяносто процентов ожидания и десять процентов ада. И ты должен быть готов и к тому, и к другому. — А вы готовы? — спросил Соколов. Марков посмотрел на него долгим взглядом. — Я готов к тому, что будет дальше. Чего бы это ни стоило. Соколов кивнул и замолчал. Ему было страшно, но он старался не показывать этого. Марков, казалось, понял его состояние и добавил уже мягче: — Страх — это нормально. Главное — не дать ему сесть за штурвал вместо тебя. Понял? — Понял, — ответил Соколов. — Я справлюсь. Тем временем чуть поодаль, у вертолётов, собралась своя группа. Капитан Кравченко, заместитель Князева, стоял у своего Ка-52К и разговаривал со старшим лейтенантом Беловой — одной из немногих женщин-пилотов на «Тайфуне». Белова была спокойна, но в её глазах читалось напряжение. — Ну что, Белова, — спросил Кравченко, — как тебе утро? — Весёлое, — ответила она, поправляя шлем. — Сначала думала, что лечу. Потом — что не лечу. Теперь вот стою и не знаю, радоваться или огорчаться. — Я тоже не знаю, — признался Кравченко. — Но я знаю, что капитан зря приказы не отдаёт. Если она сказала «отбой» — значит, так надо. — А что там, за горизонтом? — спросила Белова. — Я слышала, бой идёт. — Идёт. И, судя по тому, что я успел увидеть на планшете до того, как Князев нас построил, бой серьёзный. Там такое, чего мы никогда не видели. — Летающие люди? — И не только. Корабли, которые взрываются от ударов молний. Воздушные платформы, которые падают в воду. И всё это — без единого двигателя, без единой ракеты. Просто... магия. Белова замолчала. Она пыталась представить себе эту картину и не могла. — Если это магия, — произнесла она наконец, — то как нам с ней воевать? — Не знаю, — честно ответил Кравченко. — Но, думаю, капитан и над этим сейчас думает. Сзади подошёл Марков. Он, видимо, услышал конец разговора. — Воевать будем так же, как всегда, — сказал он. — Быстро, точно и без колебаний. Магия — это невидимая сила, а наши ракеты — вполне видимая. Посмотрим, что будет, когда они встретятся. Белова кивнула, но в её глазах всё ещё читалось сомнение. Пилоты постепенно расходились. Кто-то пошёл в кают-компанию, кто-то остался у машин, проверяя оборудование просто для того, чтобы чем-то занять руки. В ангаре установилась тишина — та самая, которая бывает перед бурей. 05:56. Мостик. Новая стратегия На мостике Иванова продолжала изучать данные. «Гелиос» уже набрал заданную высоту, и его радар рисовал на карте всё те же восемьдесят две надводные цели. Часть из них уходила на северо-восток, часть — на юго-запад. Но основная масса — около полусотни вымпелов — оставалась в центре, где бой постепенно затихал. Вспышек становилось меньше, дымы рассеивались. Скопин подошёл к тактическому пульту и остановился рядом с Ивановой. — Похоже, сражение подходит к концу, — заметил он. — Либо одна сторона побеждает, либо обе выдыхаются. — Или отступают, чтобы перегруппироваться, — добавила Иванова. — Мы должны понять, кто победил. И куда они направятся потом. — Думаешь, они уйдут? — Корабли не могут воевать бесконечно. У них есть порты, базы, линии снабжения. Когда бой закончится, они вернутся туда, откуда пришли. И если мы будем следовать за ними — мы найдём берег. И, возможно, ответы. — А если они не уйдут? Если закрепятся здесь? Иванова повернулась к нему. — Тогда нам придётся решать, что делать дальше. Но пока — ждём и наблюдаем. У нас нет других вариантов. Скопин задумчиво кивнул. Он понимал логику капитана. «Тайфун» был чужим в этом мире. Он не знал ни карт, ни политической обстановки, ни языка. Он не мог позволить себе ввязаться в чужую войну, не понимая, кто здесь друг, а кто — враг. Наблюдение было единственно верной стратегией. И Иванова выбрала её. — Значит, ждём, — произнёс он. — Ждём, — подтвердила она. — И следим. Она снова повернулась к тактическому пульту и вызвала на связь ЦУБС. — ЦУБС, докладывайте обстановку. Голос Садыковой прозвучал в динамике: — «Гелиос» на высоте восемь тысяч метров. Радар работает штатно. Цели в районе боя — восемьдесят две. Часть из них покидает район. Скорость — от пяти до десяти узлов. Направления — северо-восток и юго-запад. — А те, что остаются? — Они маневрируют. Похоже, добивают отставших. Вспышек становится меньше. Я бы сказала, что бой затихает. — Принято. Продолжайте наблюдение. Докладывайте каждые тридцать минут. — Есть. Иванова отключилась и обвела взглядом мостик. Колесник, закончив передавать приказы, стоял у пульта связи. Шаров по-прежнему следил за радаром. Чернов, наконец, отложил карандаш и подошёл к ним. — Товарищ капитан, — произнёс он, — я тут подумал. Если мы пойдём за кораблями, которые уходят на юго-запад, то можем приблизиться к неизвестному берегу. Но если они уходят на северо-восток — то, возможно, к своим базам. — Логично, — ответила Иванова. — Но мы пока не знаем, кто есть кто. Поэтому будем держаться на безопасной дистанции и наблюдать. Когда картина прояснится — примем решение. Чернов кивнул и вернулся к своему штурманскому столу. Скопин, стоявший рядом, негромко спросил: — Как думаешь, они заметили нас? Иванова посмотрела на экран, где сотни тепловых сигнатур продолжали свой безумный танец. — Пока не знаю. Но если заметят — мы должны быть готовы к любому исходу. Она помолчала и добавила: — У нас есть одно преимущество. Они не знают, кто мы. Не знают, на что способны. А мы видели их бой. Мы видели, как они сражаются. Это даёт нам возможность подготовиться. — Подготовиться к чему? — спросил Скопин. — Ко всему, — ответила Иванова. — К миру. К войне. К диалогу. К тому, что мы не можем предсказать. Она подошла к лобовому стеклу и долго смотрела на горизонт, где дымы таяли, а вспышки гасли. — Мы не знаем, что нас ждёт впереди, — произнесла она тихо. — Но мы знаем, что мы — «Тайфун». И мы не сдадимся. 06:00. Кают-компания младших офицеров В кают-компании, куда после отмены тревоги потянулись свободные от вахты офицеры, было необычно тихо. Обычно в это время здесь уже стоял гул голосов, обсуждались планы, раздавались шутки. Сегодня всё было иначе. Лейтенант Виталий Зимин, тот самый программист, что всю ночь размечал данные для нейросети, сидел за столиком с кружкой остывшего чая и рассеянно смотрел в иллюминатор. Рядом с ним пристроился его бессменный соперник по Mortal Kombat, старший матч Филимонов — тот самый, что утром управлял «Сапсаном». Он был возбуждён и говорил громче обычного. — Я тебе говорю: это были люди. Или что-то очень на них похожее. Они летали, Зимин. Летали! Без крыльев, без двигателей, вообще без всего! И они швырялись молниями! Ты можешь себе это представить? — Могу, — спокойно ответил Зимин. — Я вчера разговаривал с теми, кто видел русалок. Или русалов. Или что это было. Филимонов ошарашенно уставился на него. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Три человека, не связанные между собой, видели одно и то же: человеческие фигуры в воде, которые наблюдают за кораблём. — И ты молчал? — Я не молчал, — Зимин отхлебнул чай. — Я собираю данные. Мы находимся в мире, где физика работает не так, как мы привыкли. Где люди летают, где молнии бьют по команде, где под водой живут разумные существа. И единственный способ выжить — это понять, как всё это работает. Не отрицать, не паниковать, а изучать. Филимонов замолчал. Он вспомнил картинку с тепловизора — сотни сигнатур, хаотично движущихся над полем боя. И слова капитана: «Это не наша война». И вдруг понял: Зимин прав. Они действительно находились в мире, который не понимали. И единственное, что они могли сделать — это изучать его. Шаг за шагом. — Ладно, — произнёс он наконец. — Тогда я, наверное, пойду спать. Завтра снова на смену. — Иди, — кивнул Зимин. — И запомни: то, что мы видели сегодня — это только начало. Филимонов ушёл. Зимин остался сидеть за столиком, глядя в иллюминатор на светлеющее небо. Он думал о том, что завтра, возможно, всё изменится снова. И он должен быть к этому готов. 06:10. Мостик. Тишина На мостике воцарилась тишина. Вахтенная смена работала в штатном режиме, операторы переговаривались вполголоса, и лишь мерный гул приборов напоминал о том, что корабль продолжает движение. Иванова стояла у иллюминатора и смотрела на горизонт. Там, впереди, дымы уже почти рассеялись, и лишь редкие вспышки ещё пронзали утреннее небо. Скопин подошёл к ней и встал рядом. — О чём думаешь? — спросил он. — О Ларине, — ответила она, не оборачиваясь. — И о Бережном. Они пошли за нами, не раздумывая. Даже когда знали, что это может стоить им жизни. А мы сейчас просто смотрим. — Это другое, — тихо произнёс Скопин. — Там они знали, ради кого рискуют. Ради своих. А здесь… мы даже не знаем, кто эти люди. Может быть, они враги друг другу. Может быть, обе стороны одинаково опасны для нас. Мы не имеем права выбирать наугад. — Я знаю, — ответила Иванова. — Но от этого не легче. Они замолчали. Где-то впереди, в свете разгорающегося рассвета, умирали люди. А они просто смотрели. И это было, пожалуй, самым трудным решением за всё время с момента Перехода. — Мы найдём берег, — произнесла она наконец. — Мы узнаем, кто они. И тогда мы решим, что делать. Но не раньше. — Не раньше, — эхом отозвался Скопин. За иллюминатором медленно занимался рассвет. Где-то там, в сотнях миль от них, догорали обломки деревянных кораблей, а в воде плавали тела тех, кто ещё сегодня утром был жив. 06:30. Столовая №1. Первая смена завтрака В столовой было непривычно тихо. Обычно в этот час здесь стоял гул голосов — матросы обсуждали новости, шутили, спорили о футболе. Сегодня всё было иначе. Люди ели молча, низко склонившись над тарелками, и то и дело поглядывали на большие экраны, на которые транслировалась картинка с «Сапсанов». Командование разрешило вывести изображение в столовые — не из праздного любопытства, а чтобы экипаж видел то же, что и мостик. Это помогало гасить слухи. На экране был виден океан — серый, бескрайний, с одинокими дымами на горизонте. Пока ничего особенного. Но люди знали: там, за этими дымами, идёт бой. И они ждали. За одним из столов сидели трое матросов из боцманской команды. Старшина 2-й статьи Иван Середа, коренастый мужчина лет сорока с нашивками за три дальних похода, лениво ковырял вилкой гречневую кашу. Рядом с ним пристроился матрос Олег Поляков — молодой парень из Хабаровска, который всего полгода назад попал на «Тайфун» и до сих пор не мог привыкнуть к его масштабам. Третьим был матрос Андрей Ковальчук по прозвищу «Коваль» — худощавый, с вечно взъерошенными волосами и насмешливым прищуром. — Ну что, Поляков, — спросил Середа, разламывая хлеб, — как спалось после тревоги? — Да никак, — честно ответил тот. — Всю ночь ворочался. Думал, что там случилось. Снилось, что мы тонем. — Тонем? — хмыкнул Коваль. — На «Тайфуне»? Да его потопить сложнее, чем луну с неба достать. Ты просто переволновался. — А ты сам-то? — Поляков поднял глаза. — Тоже не спал, я слышал. Всю ночь скрипел койкой. Коваль не ответил. Он и правда не спал, но признаваться в этом не хотел. Вместо этого он кивнул на экран: — Смотрите. Дымов стало больше. Действительно, за последние полчаса количество тёмных столбов на горизонте увеличилось. Теперь их были десятки. Некоторые поднимались так высоко, что, казалось, доставали до облаков. — Говорят, там корабли, — тихо сказал Поляков. — Деревянные. Как в древности. И люди летают. — Летающие люди, — Середа отложил вилку. — Я двадцать лет на флоте, всякого насмотрелся. Но чтобы люди летали без самолётов… Этого даже в страшном сне не придумаешь. — Может, это не люди? — предположил Коваль. — Может, это вообще не люди, а что-то другое? — Тепловизоры показывают человеческие сигнатуры, — возразил Поляков. — Я у операторов спрашивал. Они говорят: по размеру и температуре — люди. Или что-то очень близкое. Середа ничего не ответил. Он допил компот, вытер губы и поднялся. — Ладно, мужики. Доедайте, и на свои места. Сегодня не до разговоров. Если что — мы на палубе, пулемёты проверять. Он ушёл. Поляков проводил его взглядом и тихо спросил: — А тебе не страшно? — Страшно, — честно ответил Коваль. — Но мы же моряки. Мы к этому готовились. — К чужим мирам? К летающим людям? К тому, что на нас могут напасть не ракетами, а молниями? — К тому, что война — это всегда неожиданно, — Коваль посмотрел на него серьёзно. — Мой дед воевал. Он говорил: «На войне самое страшное — не пуля. Самое страшное — когда ты не знаешь, откуда она прилетит». Вот и мы не знаем. Поляков помолчал, потом кивнул: — Пожалуй, ты прав. Они встали и, сдав посуду, направились к выходу. У дверей Поляков на мгновение задержался, бросив последний взгляд на экран. Дымы на горизонте стали ещё гуще. 07:00. ЦУБС. Нарастание Центр управления беспилотными системами жил своей напряжённой, почти лихорадочной жизнью. Капитан Алия Садыкова, старший оператор, не отрывалась от главного экрана уже несколько часов. Её глаза покраснели от напряжения, но она не позволяла себе расслабиться. Рядом с ней, за соседними консолями, работали лейтенант Павел Громыко и старший матрос Денис Филимонов. — «Сапсан-два», квадрат двадцать два, — докладывал Громыко, не отрываясь от монитора. — Вижу группу малых кораблей. Они выдвигаются к центру, к крупной цели. И… товарищ капитан, воздушные цели тоже начали движение. Десятки тепловых сигнатур. Они концентрируются вокруг трёх крупных кораблей. — Похоже на подготовку к атаке, — сказала Садыкова. — Филимонов, что у тебя? — Та же картина, — ответил тот. — Воздушные цели стягиваются. Мелкие корабли строятся в линию. Крупный в центре начал разворот. Похоже, пытается уйти, а мелкие его прикрывают. — Или наоборот, — возразил Громыко. — Может, они хотят прорваться к нему. Садыкова нажала кнопку связи с мостиком. — ЦУБС — капитану. Наблюдаю изменение тактики. Воздушные цели концентрируются вокруг трёх крупных кораблей. Малые и средние суда выстраиваются в линию. Ожидаю резкого обострения. Голос Ивановой прозвучал спокойно, но в нём чувствовалось напряжение: — Принято. Докладывайте немедленно, если что-то изменится. Мы следим. 07:20. VIP-каюта. Репортёры После того как Дорохов перехватил их в коридоре и отправил обратно, Пакс и Джессика просидели в своей каюте больше часа. Пакс пытался читать — взял с полки потрёпанный томик «Войны и мира», который возил с собой из командировки в командировку, но строчки расплывались перед глазами. Джессика лежала на койке, уставившись в подволок, и машинально крутила в руках объектив от фотоаппарата. — This is maddening, — произнесла она наконец по-английски. (Это сводит с ума.) Пакс отложил книгу. — What exactly? (Что именно?) — Sitting here. While something is happening out there. We're journalists. We should be documenting. Not locked in a cabin like... I don't know, children. (Сидеть здесь. Пока там что-то происходит. Мы журналисты. Мы должны документировать. А не сидеть запертыми в каюте, как... не знаю, дети.) — We're civilians on a warship during combat alert, — напомнил Пакс. — Dorokhov is right. If things go bad, we're a liability. (Мы гражданские на военном корабле во время боевой тревоги. Дорохов прав. Если всё пойдёт плохо, мы — обуза.) — You sound like you agree with him. (Ты говоришь так, будто согласен с ним.) — I don't agree. I understand. It's different. (Я не согласен. Я понимаю. Это разные вещи.) Джессика села на койке и обхватила колени руками. За иллюминатором было всё то же серое небо и бескрайняя вода. Никаких дымов отсюда видно не было — каюта выходила на противоположный борт. — What do you think is happening out there? (Как думаешь, что там происходит?) Пакс встал и подошёл к иллюминатору. — Based on what we heard before they locked us down? A battle. A big one. The question is who's fighting whom. And whether we're next. (Судя по тому, что мы слышали до того, как нас заперли? Бой. Большой. Вопрос в том, кто с кем сражается. И будем ли мы следующими.) — You think they might attack us? (Думаешь, они могут напасть на нас?) — I think we're a very large, very strange thing in their ocean. If I saw a mountain of steel moving towards me and I'd never seen one before, I'd be curious. Or scared. Or both. (Я думаю, мы — очень большой, очень странный объект в их океане. Если бы я увидел стальную гору, движущуюся на меня, и никогда раньше такой не видел, я бы заинтересовался. Или испугался. Или и то, и другое.) Джессика помолчала. Потом вдруг спросила: — Pax, have you ever been in a situation like this? Not just combat. But... not knowing anything. Not having a single reference point. (Пакс, ты когда-нибудь был в такой ситуации? Не просто в бою. А... когда ты вообще ничего не знаешь. Ни единой точки отсчёта.) Пакс задумался. Он вспомнил Афганистан, где они с оператором потерялись в горах и трое суток шли без карты, без связи, без понимания, где свои, а где чужие. Вспомнил Сирию, где их колонна попала в засаду и он полночи лежал в придорожной канаве, слушая стрельбу и не зная, рассветёт ли для него когда-нибудь. — Once or twice, — ответил он. — But never on this scale. (Раз или два. Но никогда в таком масштабе.) — And how did you handle it? (И как ты справлялся?) — I focused on the next five minutes. Not the next five hours. Not the next five days. Just the next five minutes. What can I do right now? Breathe. Think. Check my equipment. Take one photo. Write one sentence. And then the next five minutes. (Я сосредотачивался на следующих пяти минутах. Не на следующих пяти часах. Не на следующих пяти днях. Только на следующих пяти минутах. Что я могу сделать прямо сейчас? Дышать. Думать. Проверить оборудование. Сделать один снимок. Написать одно предложение. А потом — следующие пять минут.) Джессика слабо улыбнулась. — You should write a self-help book. "How to Survive the End of the World: A Journalist's Guide." (Тебе надо написать книгу по саморазвитию. «Как пережить конец света: руководство журналиста».) — If we survive this, I just might, — ответил Пакс. (Если мы это переживём, я, возможно, так и сделаю.) Она снова легла и закрыла глаза. Пакс остался у иллюминатора, глядя на воду. Где-то там, за горизонтом, решалась судьба этого мира. А они сидели здесь, в четырёх стенах, и ждали. Как все. 07:43. Кульминация. Десятки кораблей гибнут Ровно в 07:43 по корабельному времени «Сапсан-один», барражировавший над центром сражения, передал картинку, заставившую операторов замереть. — О боже… — прошептал Филимонов, и это было единственное, что он смог выдавить. На экране было видно, как скопление малых и средних кораблей — не менее дюжины — вдруг озарилось чередой ослепительных вспышек. Это не были те молнии, что они видели раньше. Молнии били с неба — одиночными, тонкими, ветвящимися разрядами. Здесь же корабли взрывались изнутри, словно в их трюмах одновременно сдетонировали сотни килограммов взрывчатки. Огненные шары вспухали один за другим, разбрасывая обломки на десятки метров вокруг. Доски, мачты, куски обшивки — всё это взлетало в воздух и падало в воду, поднимая тучи брызг. Громыко, не отрываясь от монитора, пытался сосчитать цели. — Один… два… пять… — его голос дрожал. — Товарищ капитан, я насчитал двенадцать. Двенадцать кораблей взорвались одновременно. Ещё несколько повреждены. Они… они просто исчезают. — Увеличение на крупную цель! — приказала Садыкова. Филимонов навёл оптику. Трёхмачтовый корабль в центре строя, который уже был повреждён в начале боя, теперь получил ещё два попадания. Вспышки разорвали его носовую часть, и корабль начал медленно оседать, но — удивительно — удержался на плаву. Его корпус, хоть и сильно пострадавший, оставался цел. Мачты зашатались, одна из них с треском рухнула за борт, подняв фонтан воды. — Он держится, — произнёс Громыко. — Не тонет. — А остальные? — спросила Садыкова. — Остальные… — Филимонов переключил камеру. — Мелкие и средние — почти все уничтожены. Кто-то ещё дрейфует без управления, кто-то перевёрнут. Но организованного сопротивления больше нет. Садыкова смотрела на экран и пыталась осмыслить увиденное. Мощность взрывов была сопоставима с попаданием противокорабельной ракеты малого класса — что-то вроде американского «Гарпуна» или «Маверика», или, скажем, залпа из двух 130-миллиметровых орудий главного калибра. Но откуда такая мощь в деревянном мире? — Это не молнии, — произнесла она вслух. — Молнии не взрывают корабли изнутри. — Порох? — предположил Громыко. — У них же есть что-то похожее на пушки. Может, детонировали погреба? — Или масло, — добавил Филимонов. — Ты видел, как они горят? Там явно есть что-то легковоспламеняющееся. — А может, это те люди, — тихо сказала Садыкова. — Может, они способны на такое. Может, их удары сравнимы с ракетными. Никто не ответил. Каждый думал об одном и том же: если эти «люди» способны на такое, что будет, если они обратят свою силу против «Тайфуна»? — Фиксируйте всё, — приказала Садыкова. — Каждую секунду. Это важно. Она включила связь с мостиком. — ЦУБС — капитану. Докладываю: массированный взрыв в районе крупного корабля. Уничтожено не менее двенадцати малых и средних судов. Ещё несколько повреждены. Один из трёх крупных кораблей получил критические повреждения, но остаётся на плаву. Характер взрывов — внутренняя детонация неясной природы. Мощность сопоставима с попаданием малой противокорабельной ракеты. — Принято, — ответила Иванова. — Продолжайте наблюдение. Фиксируйте всё. 07:55. VIP-каюта. Отдалённый гул Прошло ещё полчаса. Пакс уже начал перебирать отснятый за предыдущие дни материал — сортировал, помечал, что можно отдать в печать, если они когда-нибудь доберутся до Земли. Джессика, сдавшись, наконец задремала. И тут корабль вздрогнул. Это был не толчок — так, едва заметная вибрация, пробежавшая по корпусу. Но Пакс, проведший на «Тайфуне» уже больше недели, успел изучить его повадки. Он знал, как звучит обычный ход, как гудят реакторы, как вибрирует палуба при взлёте вертолётов. Это было другое. Корабль менял курс. Джессика проснулась мгновенно. — What was that? (Что это было?) — Course change. We're turning. (Смена курса. Мы поворачиваем.) — Toward the battle? (К бою?) — I don't know. But we're definitely going somewhere. (Не знаю. Но мы определённо куда-то идём.) Он снова подошёл к иллюминатору. Теперь море выглядело иначе — угол наклона изменился, горизонт сместился. «Тайфун» действительно ложился на новый курс. — They wouldn't go toward the battle unless they had a reason, — произнёс Пакс. — Either they've decided to intervene, or... (Они бы не пошли к месту боя без причины. Либо они решили вмешаться, либо...) — Or what? (Либо что?) — Or they found something. Someone. (Либо они что-то нашли. Кого-то.) Джессика встала и подошла к нему. — Survivors? (Выживших?) — Maybe. It would make sense. Wait for the fleets to leave, then move in and see what's left. (Может быть. Это имело бы смысл. Дождаться, пока флоты уйдут, потом подойти и посмотреть, что осталось.) — And if there are survivors? (А если там есть выжившие?) — Then this is about to become the biggest story of my career, — ответил Пакс. — And we're locked in a cabin. (Тогда это станет самой большой историей в моей карьере. А мы заперты в каюте.) Он взял камеру и начал проверять заряд батареи — машинально, как делал это сотни раз перед выходом. Джессика, наблюдавшая за ним, вдруг спросила: — Do you think they'll let us out? When the alert is over? (Думаешь, нас выпустят? Когда тревога закончится?) — Dorokhov said he'd let us know. He's a man of his word. We wait. (Дорохов сказал, что даст знать. Он человек слова. Ждём.) — I'm tired of waiting. (Я устала ждать.) — Me too, — сказал Пакс. — But that's all we can do right now. (Я тоже. Но это всё, что мы можем сейчас сделать.) Они замолчали. Корабль продолжал движение. Где-то глубоко внизу, в десантном отсеке, готовили катера. Где-то наверху, в ангаре, прогревали вертолёты. А здесь, в маленькой VIP-каюте, двое журналистов ждали своего часа. И этот час приближался. 08:00 – 08:30. Затишье. Флот расходится Следующие полчаса стали свидетелями постепенного затихания боя. Вспышки, ещё недавно озарявшие горизонт, становились всё реже. Дымы, поднимавшиеся над кораблями, делались тоньше, бледнее. Некоторые совсем рассеивались. В ЦУБСе работали молча. Операторы переключали каналы, фиксировали данные, вели журнал наблюдений. Никто не произносил лишних слов — каждый понимал, что сейчас важна каждая секунда. Филимонов, сидевший за своей консолью, вдруг произнёс: — Смотрите. Они расходятся. На главном экране было видно, как оставшиеся корабли — около сорока вымпелов — начали разделяться на две группы. Одна уходила на северо-восток, другая — на юго-запад. Движение было медленным, но организованным. — Два флота, — заметил Громыко. — Или один флот, который разделился. — Или остатки двух армий, которые отступают в разные стороны, — поправила Садыкова. — Мы не знаем, кто там победил. — А кто проиграл, видно, — тихо сказал Филимонов, кивнув на экран, где в центре района боя дрейфовали обломки и догорали повреждённые корабли. — Они остались там. Никому не нужные. Садыкова вызвала мостик. — Капитан, бой затихает. Крупный корабль, который получил повреждения, всё ещё дрейфует. Вокруг него — около двух десятков малых и средних судов. Часть из них тоже повреждена. На палубах фиксирую отдельные тепловые сигнатуры. Возможно, есть выжившие. — Принято, — ответила Иванова. — Продолжайте наблюдение. Докладывайте каждые пятнадцать минут. 08:45. Мостик. Ожидание и размышления Иванова не отходила от тактического пульта уже несколько часов. Скопин принёс ей кружку горячего чая, но она даже не притронулась — чай давно остыл, и она, кажется, забыла о нём. Глаза слипались, но она заставляла себя смотреть на экран. — Ты бы поспала, — сказал Скопин. — Я посторожу. Хоть час. — Не могу, — ответила Иванова. — Потом. Когда всё закончится. — А когда это «всё» закончится? — Когда мы поймём, кто они, откуда и что им нужно. Или когда они заметят нас и придут сами. Скопин вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно. Елена всегда была такой — ответственной до самоотречения. Он помнил, как она точно так же не спала перед первым выходом «Тайфуна» в море. И перед государственными испытаниями. И теперь, когда на кону стояла жизнь почти пяти тысяч человек, она не позволит себе расслабиться ни на минуту. В этот момент на мостик поднялся капитан-лейтенант Дорохов. Он был в своей обычной форме, безупречный, как всегда, но под глазами залегли глубокие тени. Особист не спал уже вторые сутки, мотаясь по кораблю, собирая информацию, гася очаги напряжения. — Товарищ капитан, — произнёс он, — разрешите доложить. — Слушаю. — Настроения в экипаже… разные. Кто-то боится, кто-то, наоборот, рвётся в бой. Но паники нет. В столовых люди смотрят на экраны. Видят то же, что и мы. Понимают, что происходит, насколько это возможно. — И что они думают? — спросила Иванова. — По-разному. Старшины считают, что мы не должны вмешиваться. Молодые… — он сделал паузу, — молодые хотят помочь. Говорят: «Мы же моряки, мы должны спасать». Но это эмоции. Дисциплина держится. Иванова кивнула. Она ожидала чего-то подобного. Молодые всегда рвутся в бой, не понимая, что война — это не только героизм, но и смерть. Старшие знают это лучше. — Спасибо, Дорохов. Продолжайте наблюдение. Если что-то изменится — докладывайте. — Есть. Дорохов вышел. Скопин проводил его взглядом и тихо сказал: — Он прав. Мы не должны лезть в чужую войну. Особенно сейчас, когда не знаем, кто есть кто. — Я знаю, — ответила Иванова. — Но если там есть выжившие, мы не можем их бросить. Это не вопрос политики. Это вопрос человечности. — А если они враждебны? Если нападут на спасателей? — Тогда мы будем защищаться. Но не стрелять первыми. Я этого не допущу. Она взяла кружку и наконец сделала глоток. Чай был холодным и горьким, но она выпила его до дна. 09:00 – 09:30. Последние полчаса затишья. Обнаружение выживших «Сапсаны» продолжали кружить над районом боя. Три дрона, сменяя друг друга, держались на высоте трёх тысяч метров — достаточно высоко, чтобы не привлекать внимания, и достаточно низко, чтобы оптика могла разглядеть детали. Капитан Садыкова лично координировала их работу, перебрасывая машины с одного квадрата на другой. — «Сапсан-один», квадрат девятнадцать осмотрен, — доложил лейтенант Громыко. — Вижу крупную цель. На палубе — движение. Несколько силуэтов. Живые. — Увеличь, — приказала Садыкова. Громыко покрутил настройки. На экране проступили детали: маленькие, едва различимые фигурки людей в странных одеждах — что-то вроде длинных халатов, — которые перемещались по задымлённой палубе. Один из них стоял у борта и, кажется, смотрел на воду. Другой что-то тащил — то ли раненого, то ли какой-то груз. — Они ищут выживших, — предположил Филимонов. — Или пытаются спасти то, что осталось, — добавил Громыко. — Может, у них там ценный груз. — Или готовятся к обороне, — тихо произнесла Садыкова. — В любом случае, они ещё живы. И они не знают, что мы здесь. Она нажала кнопку связи с мостиком. — ЦУБС — капитану. На крупном корабле наблюдаю выживших. Несколько человек. Передвигаются по палубе. Действуют осмысленно. Возможно, нуждаются в помощи. Других активных целей в районе не наблюдаю. Голос Ивановой прозвучал спокойно, но в нём чувствовалось, что решение уже принято: — Принято. Продолжайте наблюдение. Мы начинаем сближение. Садыкова отключилась и переглянулась с Громыко. — Ну вот, — произнесла она. — Кажется, скоро нам придётся работать. Громыко кивнул. Он знал, что это значит. И он был готов. 09:50. Мостик «Тайфуна». Четыре часа спустя Четыре часа наблюдения изменили картину на тактическом экране до неузнаваемости. Бой, ещё недавно кипевший на сотне квадратных миль, затих. Последние вспышки погасли около двух часов назад, и теперь «Гелиос» с высоты восьми тысяч метров фиксировал лишь медленное, методичное движение: остатки флота — сорок с лишним вымпелов — разделились на две группы и расходились в противоположных направлениях. Иванова стояла у тактического пульта, изучая схему. Скопин, как всегда, был рядом. У пульта связи дежурил лейтенант Колесник, а за резервным постом РЛС сидел старший матрос Шаров. — Северо-восточная группа — двадцать три вымпела, — доложил Колесник, зачитывая сводку из ЦУБС. — Курс сорок пять градусов. Скорость — восемь узлов. Юго-западная — семнадцать вымпелов. Курс двести двадцать. Скорость — десять узлов. — А остальные? — спросил Скопин, хотя уже знал ответ. — Остальные, — Иванова провела рукой по экрану, где в центре района боя застыли несколько отметок, — никуда не уходят. Дрейфуют. Часть затонула, часть ещё на плаву, но уже не движется. «Сапсаны» фиксируют обломки, масляные пятна… и тела. На мостике повисла тишина. Каждый из присутствующих думал о том, что где-то там, в шестидесяти милях от них, плавают мёртвые люди — или те, кто был на них похож. И никто не знал, кто они, за что сражались и почему погибли. — Сколько всего потеряно? — спросила Иванова. — Около тридцати вымпелов, — ответил Колесник. — Треть флота. Может, больше. Точнее скажут «Сапсаны», когда завершат облёт. — Среди них есть крупные цели? — Так точно. Одна. «Гелиос» фиксирует её с самого начала. Длина — около ста метров, три мачты. Была повреждена в самом начале боя, получила несколько попаданий молниями. Горит, но на плаву. Вокруг неё — ещё шесть-семь мелких обломков, часть уже затонула. Иванова переглянулась со Скопиным. — Если там есть выжившие, — произнесла она, — у нас есть шанс получить информацию. — Или вляпаться в неприятности, — добавил Скопин. — Если флот вернётся. — Не вернётся, — Иванова указала на экран. — Они уходят. И достаточно далеко, чтобы не заметить нас сразу. «Гелиос» фиксирует их на дистанции восемьдесят миль и более. Мы можем подойти к месту боя, осмотреть обломки и уйти, если что-то пойдёт не так. Скопин помолчал, обдумывая её слова. — Вертолёты? — спросил он. — Да. Ка-29 — поисково-спасательный. И «Катраны» для прикрытия. Десантные катера — «Серны», если понадобится поднять кого-то из воды. И десант — на всякий случай. — Рискованно. — Мы не можем вечно сидеть и смотреть, Андрей. Мы здесь уже пятый день. У нас есть шанс получить информацию о мире, в котором мы оказались. Я не собираюсь его упускать. Скопин кивнул. Он знал этот тон. Капитан приняла решение. — Курс на место сражения, — приказала Иванова. — Малый ход. Вертолётной группе — готовность номер один. Десанту — приготовиться к возможной высадке. Но без моего приказа — никаких действий. — Есть, — ответил Колесник и потянулся к пульту связи. 10:05. Десантный отсек. Подготовка к абордажу Приказ капитана разнёсся по десантному отсеку мгновенно, но майор Егоров не стал поднимать людей по тревоге — они и так были в готовности номер два. Вместо этого он собрал командиров взводов в центральном проходе, у своего командного пульта. — Значит так, — начал он, дождавшись, пока все подойдут. — Задача: выдвигаемся к месту боя. «Гелиос» и «Сапсаны» зафиксировали крупную цель — трёхмачтовый корабль, повреждён, но на плаву. На его борту — выживший. По крайней мере, один. Подаёт световой сигнал. — Что за сигнал? — спросил капитан Кравченко, командир одной из рот. — Ритмичные вспышки. Не азбука Морзе, просто яркий свет через равные промежутки. Но операторы говорят — осознанно. Кто-то хочет, чтобы его заметили. — Или заманивают, — негромко добавил Коваленко, стоявший в первом ряду. Егоров посмотрел на него и кивнул. — Или заманивают. Поэтому — никакой самодеятельности. Наша задача: обеспечить безопасность поисково-спасательной группы. Если выживший один — поднимаем на борт. Если их много — оцениваем обстановку. Но запомните главное: мы не открываем огонь первыми. Даже если нас провоцируют. Это приказ капитана. Вопросы? — Есть один, — подал голос лейтенант Шестаков, командир миномётной батареи, которого Егоров привлёк к планированию абордажа. — Что с тяжёлым вооружением? «Корнеты», РПГ, «Шмели» — брать? — Нет, — отрезал Егоров. — Цель — деревянный корабль. Если мы влепим в него из «Корнета» или РПГ в упор, мы его просто разнесём вместе с выжившим. «Шмели» — тем более. Оставьте всё это на борту. Берём только стрелковое: автоматы, «Печенеги» для огневого прикрытия с катеров, гранаты — обычные и светошумовые. И «Корды» на катера — для демонстрации силы, если понадобится. Но в корабль из них не стрелять. Только поверху, если кто-то попытается атаковать с воздуха. — Понял, — кивнул Шестаков. Егоров обвёл взглядом строй. — Теперь — экипировка. Абордаж есть абордаж. Даже если корабль деревянный, нам придётся на него подниматься. Поэтому — каски, бронежилеты, но без фанатизма: никто не должен утонуть, если свалится за борт. Из спецсредств — багры, кошки, штурмовые лестницы. Стволы разряжены, патрон в патронник — только по моей команде. И ещё: никаких личных гаджетов, никаких телефонов. Особисты уже своё сказали. Вопросы? — Разрешите? — Новиков, стоявший во втором ряду, поднял руку. — А если они… ну, эти местные… попытаются нас атаковать холодным оружием? У них же мечи, наверное. Как нам против меча с автоматом? — А ты не подпускай их на дистанцию меча, — спокойно ответил Коваленко, не дожидаясь Егорова. — У тебя автомат. У них — железяка. Чувствуешь разницу? — Но если они маги… — Если они маги, — вмешался Егоров, — мы вызываем «Катранов» и отходим. Наша цель — спасти выжившего, а не геройствовать. Всё. По подразделениям. Готовность — пятнадцать минут. Строй рассыпался. Коваленко подошёл к Новикову и положил руку ему на плечо. — Не ссы, салага. В абордаже главное — держаться вместе и слушать команды. И не лезть вперёд без приказа. Понял? — Понял. — Тогда бегом за багром. Я лично проверю твой автомат. Новиков убежал, а Коваленко направился к стеллажам, где уже толпились бойцы. Пащенко, его старый товарищ, раздавал светошумовые гранаты. — Это тебе не по сухопутным, — ворчал он, вручая гранату молодому бойцу. — В замкнутом пространстве трюма светошумовая — самое то. Ослепит, оглушит, но не убьёт. А нам только это и надо. Рядом мичман Ковалёв, ветеран двух чеченских кампаний, наставлял группу, которой предстояло подниматься на борт первыми: — Значит, так. Первая пятёрка — я, ты, ты, ты и ты. — Он ткнул пальцем в четырёх бойцов, включая Новикова. — Поднимаемся по штормтрапу. Я — первый. За мной — Новиков, прикрываешь меня слева. Остальные — веером. Если наверху кто-то есть — не стрелять, пока я не прикажу. Если нападут — работаем прикладами. Огнестрел — только в крайнем случае. Всё. Тренируемся на макете. Он указал на сложенные у стены секции учебного штормтрапа, который десантники использовали для тренировок. Бойцы начали разворачивать его, и через несколько минут первая пятёрка уже отрабатывала подъём — пока на сухую, в отсеке. Егоров, наблюдая за подготовкой, подозвал мичмана Макарова, командира катерной группы. — «Серны» готовы? — Так точно. Двигатели прогреты, экипажи на местах. Грузим «Корды» на универсальные крепления. Через десять минут можем спускать. — Добро. Я подойду, проверю. 10:10. Док-камера. Спуск катеров и монтаж «Кордов» В док-камере, где размещались десантные катера, было влажно и холодно — морская вода, попадавшая сюда при открытии ворот, ещё не до конца высохла. Две «Серны» стояли на стапелях, готовые к спуску. Мичман Макаров, пожилой моряк с обветренным лицом, лично проверял крепления «Кордов» на носовых станках. Универсальные крепления, разработанные ещё при строительстве «Тайфуна», позволяли установить практически любое стрелковое оружие на борт катера — от ручного пулемёта до автоматического гранатомёта. Сегодня здесь стояли «Корды»: один на головном катере, один — на замыкающем. Пулемёты уже были закреплены, и молодой матрос Колесников — тот самый, что утром сортировал патроны в десантном отсеке, — проверял подачу ленты. — Товарищ мичман, — спросил он, не отрываясь от работы, — а зачем нам «Корды»? Мы же не воевать идём? — Для демонстрации, — ответил Макаров, проверяя натяжение троса. — Если на борту кто-то есть, и этот кто-то решит, что мы — лёгкая добыча, один вид крупнокалиберного пулемёта быстро его переубедит. Но стрелять — только в крайнем случае. Понял? — Понял. А если всё-таки придётся? — Тогда целься выше голов. В деревянном корабле «Корд» дыру сделает размером с кулак, но если попадёшь в человека — человека больше не будет. А нам нужен живой выживший, а не труп. Колесников кивнул и продолжил проверку. Рядом с ним работал старший матрос Дроздов — молодой, но уже обстрелянный боец, который до «Тайфуна» служил в морской пехоте Каспийской флотилии. Он закреплял на борту катера кошки и штормтрапы — те самые, что понадобятся для подъёма на борт джонки. — Дроздов, — окликнул его Макаров, — проверь, чтобы лестницы не скользили. Если кто-то сорвётся в воду — доставать будем долго. — Уже проверил, товарищ мичман. Всё в порядке. — Тогда — по местам. Через пять минут спускаем. Макаров поднялся по трапу на верхний ярус док-камеры, где находился пульт управления спуском. Егоров уже ждал его там. — Ну что? — спросил майор. — Готовы. «Корды» на месте, боекомплект — полный. Катера укомплектованы. Можем выходить. — Добро. Жди команды. Егоров бросил взгляд на часы. До подхода к месту боя оставалось около часа. Он знал, что за это время его бойцы успеют подготовиться. И он знал, что когда катера коснутся воды — обратного пути не будет. 10:15. «Сапсаны» над местом боя Три «Сапсана», сменяя друг друга, кружили над районом сражения уже четвёртый час. Они держались на высоте трёх тысяч метров — достаточно высоко, чтобы не привлекать внимания, и достаточно низко, чтобы оптика могла разглядеть детали. Капитан Садыкова лично координировала их работу из ЦУБС, перебрасывая машины с одного квадрата на другой. — «Сапсан-один», квадрат семнадцать осмотрен, — доложил лейтенант Громыко. — Обломки, тела. Живых не наблюдаю. — Принято. Переходи в квадрат девятнадцать. Там крупная цель, будь внимателен. — Есть. Громыко переключил камеру на максимальное увеличение. На экране проплывали обломки деревянных кораблей — мачты, куски обшивки, обрывки парусов. Вода была усеяна ими, словно кто-то рассыпал гигантский конструктор. Кое-где виднелись тела — неподвижные, в странных одеждах, с оружием в руках или без него. Громыко старался не вглядываться в них слишком пристально. И вдруг он увидел это. — Товарищ капитан! — его голос дрогнул. — «Сапсан-один»! На крупной цели! Вспышка! — Какая вспышка? — Садыкова мгновенно оказалась у его пульта. — Световая! Яркая! Как будто кто-то зеркалом пускает зайчик! Вот, смотрите! Он вывел картинку на главный экран. На палубе крупного трёхмачтового корабля, который всё ещё дымился, но оставался на плаву, действительно мерцал огонёк. Он был ярким, пульсирующим — не азбука Морзе, просто долгие вспышки через равные промежутки. Кто-то методично посылал световой сигнал. — Это не SOS, — произнёс Филимонов, сидевший за соседним пультом. — Нет структуры. Просто ритмичный свет. Как будто кто-то машет факелом или зеркалом. — Но он хочет, чтобы его заметили, — сказала Садыкова. — И он знает, что мы здесь. — Или просто надеется, что кто-то увидит, — возразил Громыко. — Неважно, — Садыкова уже нажимала кнопку связи с мостиком. — Это выживший. Другого объяснения нет. — ЦУБС — капитану. Срочное донесение. 10:16. Мостик «Тайфуна» — ЦУБС — капитану, — голос Садыковой звучал напряжённо. — «Сапсан-один» зафиксировал световой сигнал на крупной цели в квадрате девятнадцать. Повторяю: световой сигнал. Яркие ритмичные вспышки. Не азбука Морзе, просто продолжительные импульсы через равные интервалы. Кто-то подаёт сигнал бедствия. На мостике воцарилась мёртвая тишина. Иванова медленно повернулась к тактическому пульту. — Вы уверены, что это не случайность? — Так точно. Сигнал повторяется уже несколько минут. Вспышки идут с одинаковым интервалом. Это осознанные действия. Скопин, стоявший рядом, негромко произнёс: — Выживший. Или тот, кто хочет, чтобы мы так думали. — Или ловушка, — добавила Иванова. — Но мы не узнаем, пока не проверим. Она нажала кнопку внутренней связи. — Внимание. Говорит капитан. На месте сражения обнаружен выживший. Предположительно, подаёт световой сигнал бедствия. Мы выдвигаемся. Вертолётной группе — приготовиться к вылету. Десантным катерам — приготовиться к спуску. Десанту — полная боевая готовность. Но запомните: без моего приказа — ни единого выстрела. Мы идём спасать. А не воевать. 10:17. Ангар. Подготовка вертолётов В ангаре, куда приказ капитана дошёл почти одновременно с десантным отсеком, снова закипела работа. Полковник Князев, который всё это время держал пилотов в готовности, отдал короткий приказ: — Ка-29— на поисково-спасательную. Марков, ты ведущий. Твоя задача — обнаружить выжившего, зависнуть над целью, спустить спасателя на лебёдке. Если понадобится — поднять на борт. «Катраны» — Кравченко и Белова, вы идёте на прикрытие. Остальные — в резерве. Марков кивнул и направился к своему вертолёту. Соколов, который должен был идти вторым пилотом на Ка-29, последовал за ним. — Товарищ капитан, — спросил он, догоняя Маркова, — а что мы там ищем? — Выжившего, — ответил Марков. — Того, кто подаёт сигнал. Если он на палубе — зависнем, спустим Соловьёва на лебёдке. Если в воде — сбросим плот и будем поднимать. — А если это ловушка? — Тогда «Катраны» нас прикроют. Но я надеюсь, что это не ловушка. Он забрался в кабину и начал предполётную проверку. Соколов сел в кресло второго пилота и тоже пробежался взглядом по приборам. Руки у него дрожали, но он старался не подавать виду. В грузовом отсеке Ка-29 старшина Соловьёв — корабельный спасатель, которого все звали просто «дядя Витя», — проверял лебёдку и спасательный пояс. Ему было под пятьдесят, и за свою службу он поднял на борт больше людей, чем любой другой член экипажа. Сегодня ему, возможно, предстояло поднять первого в истории человека из другого мира. — Ну что, дядь Вить, готов? — спросил молодой матрос Завьялов, помогавший ему с проверкой снаряжения. — Готов, — ответил Соловьёв, закрепляя карабин. — Ты, главное, лебёдку не заешь. А остальное — дело привычное. — А если он… ну, этот выживший… не человек? Соловьёв посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда поднимем и разберёмся. Мы — спасатели. Наша работа — вытаскивать. А кто он там — человек, не человек, — не нам решать. Завьялов кивнул и продолжил проверку. Тем временем Кравченко и Белова уже сидели в своих «Катранах», прогревая двигатели. Их машины, вооружённые блоками неуправляемых ракет и 30-мм пушками, были готовы взлететь в любой момент. — Белова, — раздался в наушниках голос Кравченко, — как слышишь? — Слышу хорошо. — Если что-то пойдёт не так — уходим сразу. Не геройствуем. Наша задача — прикрыть поисковиков, а не воевать с целым флотом. Если понадобится — дадим предупредительный залп поверху. Но в бой без приказа не вступаем. — Поняла. Она проверила подвески и доложила о готовности. Князев, стоявший у своего командного пульта, бросил взгляд на часы. — Вертолёты — в воздух через пять минут. Десантные катера — через десять. Работаем. 10:20. Мостик. Последние минуты «Тайфун» приближался к месту сражения. Теперь уже невооружённым глазом были видны обломки, плавающие на воде, и дымы, поднимающиеся над горизонтом. Крупный корабль, о котором докладывали «Сапсаны», был уже отчётливо виден — трёхмачтовый, с высокой кормой, похожий на те джонки, что они видели раньше. Он горел в нескольких местах, но держался на плаву. Иванова стояла у лобового стекла и смотрела на него. — Дистанция? — спросила она. — Десять миль, — ответил Колесник. — Курс — прямо на него. Скорость — двенадцать узлов. Через час будем на месте. — Сигнал всё ещё идёт? — Так точно. «Сапсаны» подтверждают: вспышки продолжаются. Ритмичные, яркие. Кто-то там ещё жив. Иванова повернулась к Скопину. — Андрей, распорядись: вертолёты — в воздух. Пусть идут на малой высоте, осматривают обломки. Если найдут живых — докладывать немедленно. «Катраны» пусть держатся рядом. Десантные катера — на воду, как только подойдём на дистанцию пять миль. Пусть идут впереди, прочёсывают район. Десант — на борту катеров, в полной готовности. Но помни: мы не стреляем первыми. — Есть, — ответил Скопин и начал передавать приказы. На палубе взревели двигатели вертолётов. Ка-29, пилотируемый Марковым и Соколовым, первым оторвался от палубы и, накренившись, взял курс к горящему кораблю. За ним, чуть позади, шли два «Катрана» — Кравченко и Белова. Их хищные силуэты чётко вырисовывались на фоне светлеющего неба. В док-камере «Серны» одна за другой соскользнули со стапелей и коснулись воды. Мичман Макаров, стоявший на головном катере, поднял руку, давая сигнал к началу движения. «Корды» на носовых станках были развёрнуты в сторону горизонта, но пулемётчики — Колесников и Дроздов — держали пальцы далеко от спусковых крючков. Пока — только наблюдение. Иванова смотрела, как катера отходят от борта, и думала о том, что сейчас, в эти самые минуты, её приказ приводит в движение десятки людей. Пилоты, спасатели, десантники — все они шли к одной цели. К горящему кораблю, на котором кто-то ждал спасения. Или затаился. — Мы идём, — прошептала она. — Держись. «Тайфун» продолжал движение. Вертолёты уже скрылись в дымке над горизонтом. Десантные катера, рассекая серую воду, шли к обломкам. А впереди, на палубе разбитой джонки, кто-то продолжал подавать сигнал — упрямо, методично, не сдаваясь. И никто на борту «Тайфуна» ещё не знал, кем окажется этот выживший. Другом? Врагом? Или ключом ко всему этому миру? Конец восьмой главы.