Стальной Дракон в Облаках Ци

10:17. Ангар. Подготовка вертолётов — уточнение Полковник Князев, получив приказ капитана, внёс коррективы в состав поисково-спасательной группы. Первоначально предполагалось отправить Ка-27ПЛ, но после анализа обстановки он принял другое решение. — Ка-27 — машина для подводного поиска, — объяснил он Кравченко. — Там стоит гидроакустика, сбрасываемые буи, но нет нормального десантного отсека. Если на борту выжившие и нам придётся поднимать их быстро, нам нужен транспортник. Поэтому пойдёт Ка-29, борт пятнадцать. Одиннадцать десантников на борту — хватит, чтобы зачистить палубу и обеспечить эвакуацию. «Катраны» — Кравченко и Белова, вы на прикрытие. Позывные — «Коршун-один» и «Коршун-два». — Понял, — кивнул Кравченко. — А кто старший на борту? — Марков. Он поведёт борт пятнадцать. Вторым пилотом — Соколов. В десантном отсеке старшим — лейтенант Сомов. Пусть готовят людей. Сомов — молодой, но уже обстрелянный офицер из батальона Егорова — получил приказ за пять минут до вылета. Он построил своих людей у вертолёта и коротко обрисовал задачу: — Значит так. Летим к крупной цели — трёхмачтовый корабль, который мы видели на картинке с дронов. На его борту выживший, предположительно, подаёт световой сигнал. Наша задача: найти его, оценить обстановку, поднять на борт. По данным "Сапсанов", он подавал ритмичные световые импульсы — не азбука Морзе, но осознанно. Значит, он ждал помощи и хотел, чтобы его заметили. Если встретим других выживших — по возможности эвакуируем. Огонь открываем только в ответ. Но если нас атакуют — работаем на поражение. Вопросы? — Что с экипировкой? — спросил сержант Шевчук, коренастый крепыш с нашивками за две командировки. — Полный комплект. «Ратник-2» у всех, у меня и у Коваля — «Ратник-3». Автоматы, боекомплект — полный. Светошумовые гранаты — по две на брата. И помните: мы не знаем, что нас ждёт. Там могут быть и мирные, и мародёры. Держать строй, слушать команды, не геройствовать. — А если там маги? — спросил молодой матрос Горохов, тот самый, что утром первым вскочил по тревоге. — Если маги, — Сомов поправил ремень автомата, — сначала оцениваем угрозу. Если атакуют — работаем на подавление. Но первыми не стреляем. Это приказ капитана. Десять минут спустя вертолёты были в воздухе. 10:27. Воздух. Зона боя Ка-29 шёл на высоте трёхсот метров, закладывая широкий круг над районом боя. Марков вёл машину плавно, без резких манёвров, давая возможность и себе, и Соколову, и десантникам в грузовом отсеке оценить обстановку. — Борт пятнадцать, я «Коршун-один», — раздался в наушниках голос Кравченко. — Вижу цель. Крупный корабль, крен на левый борт. На палубе — движение. Много людей. — Принял, — ответил Марков. — Сколько примерно? — Десятка два, может, больше. Часть на открытой палубе, часть в надстройках. И... — он осёкся. — Что? — Воздух. Над кораблём. Вижу нескольких. Летают. Марков переглянулся с Соколовым. Тот уже вглядывался в лобовое стекло, пытаясь разглядеть то, о чём докладывал Кравченко. И увидел. Над кораблём, метрах в пятидесяти от палубы, висели три, нет, четыре человеческие фигуры. Они держались в воздухе без видимых усилий, и в их руках что-то светилось. — Это местные заклинатели, — произнёс Марков, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Те самые, о которых докладывали «Сапсаны». «Коршун-один», «Коршун-два», внимание. К цели не приближаемся без моей команды. — Принято, — ответил Кравченко. — «Коршун-два» принято, — подтвердила Белова. В грузовом отсеке Сомов, слышавший переговоры по внутренней связи, поднял руку, призывая бойцов к вниманию. — Парни, там в воздухе люди. Летают. Не дёргаться. Если что — работаем по моей команде. Шевчук переглянулся с Гороховым. Молодой матрос побледнел, но автомат держал крепко. Марков начал медленно снижаться. Ка-29 заходил на цель с кормы, чтобы дать десантникам лучший обзор. Дым от горевших обломков стелился над водой, ухудшая видимость. Именно поэтому «Сапсаны», висевшие на большой высоте, не смогли вовремя сообщить о том, что на месте боя всё ещё много живых, что бой не закончен, что отдельные стычки продолжаются. Их не ждали. Но их заметили. Первый удар пришёл с левого борта — с полузатопленного корабля, который дрейфовал метрах в двухстах от основной цели. Оттуда, с развороченной палубы, взметнулся ослепительный росчерк. Сгусток пламени пронёсся мимо кабины, едва не зацепив лобовое стекло, и разорвался где-то позади. — Огонь! — крикнул Соколов. — С левого борта! Марков уже уводил машину вправо, бросая Ка-29 в резкий манёвр. В грузовом отсеке десантников швырнуло друг на друга. Кто-то выругался, кто-то вскрикнул. — Держитесь! — рявкнул Сомов, хватаясь за поручень. Второй удар пришёл сверху. Один из заклинателей, висевших над кораблём, сорвался в пике и понёсся прямо на Ка-29. В его руке сверкнуло что-то острое, ледяное. А через секунду по корпусу вертолёта забарабанили осколки — мелкие, острые, бьющие с невероятной силой. Это была не пуля и не снаряд. Это были куски льда, спрессованные и запущенные, как шрапнель. В грузовом отсеке раздался звон. Один из осколков пробил обшивку в районе десантного отсека, прошёл навылет и вонзился в противоположную стену, оставив рваную дыру в пластиковой обшивке. Другой ударил Шевчука в грудь, но бронепластина «Ратника-2» выдержала — сержанта отбросило назад, он крякнул, но остался жив. — Пробоина! — крикнул кто-то. — У нас дыра в корпусе! — Целы все? — рявкнул Сомов. — Шевчук ранен... нет, живой! Броня выдержала! — Горохов? — Я цел, товарищ лейтенант! — А магазин где? — Горохов опустил глаза и увидел, что автоматный магазин, закреплённый на разгрузке, отсутствует. Его срезало тем же осколком, что пробил обшивку. Сам он был цел, но боекомплект уменьшился на тридцать патронов. — Потерял магазин, — доложил он, чувствуя, как дрожит голос. — Запасной есть. — Тогда не теряй и этот, — бросил Сомов. — Все — приготовиться к высадке. Возможно, придётся раньше, чем планировали. В кабине пилотов ситуация была не лучше. Один из ледяных осколков ударил в лобовое стекло, оставив в нём сеть мелких трещин. Стекло выдержало — оно было бронированным, — но обзор ухудшился. Марков, матерясь сквозь зубы, выравнивал машину. — «Коршун-один», «Коршун-два»! — вызвал он. — Нас атакуют. Видите, откуда? — Вижу, — голос Кравченко был жёстким. — С левого борта, полузатопленное судно. И сверху — заклинатель на мече. Разрешите отработать? — Огонь на поражение! — приказал Марков. — Только аккуратнее с теми, что в воздухе. Не заденьте наших. — Принято. «Катраны», до того державшиеся чуть позади, разошлись веером. Кравченко повёл «Коршун-один» влево, заходя на полузатопленный корабль. Белова на «Коршун-два» взяла выше, целясь в заклинателя, который всё ещё кружил над Ка-29, выбирая момент для новой атаки. — «Коршун-один» — вижу цель, — доложил Кравченко. — Открытая палуба, группа людей. Ведут огонь. Работаю. Он нажал на гашетку. 30-миллиметровая автоматическая пушка «Катрана» изрыгнула короткую очередь. Снаряды вспороли деревянную палубу полузатопленного корабля, превращая её в щепки. Люди, находившиеся там, — мародёры или чистильщики, теперь уже было неважно, — бросились врассыпную. Один заклинатель попытался создать какой-то барьер, но снаряды прошли сквозь него, как нож сквозь масло. Через секунду палуба опустела. Тем временем Белова вела свой «Катран» вверх. Заклинатель на мече, заметив её, резко сменил курс и понёсся прямо на вертолёт, выставив вперёд руку с каким-то светящимся символом. Белова не стала ждать, пока он приблизится. — «Коршун-два» — работаю по воздушной цели. Автопушка ударила короткой, прицельной очередью. Заклинатель попытался уклониться — и почти успел. Почти. Снаряды прошли в метре от него, но ударная волна и осколки сбили его с курса. Он закружился, теряя высоту, и рухнул в воду, подняв фонтан брызг. — Цель поражена, — доложила Белова. — Принял, — ответил Марков. — Продолжайте прикрытие. В грузовом отсеке Сомов, слышавший эти переговоры, коротко бросил своим: — «Катраны» зачистили воздух. Сейчас пойдём на посадку. Готовность — три минуты. — Товарищ лейтенант, — подал голос Шевчук, — а эти, на палубе... они нас не встретят? — Встретят, — ответил Сомов. — Но мы к этому готовы. Он поправил автомат и посмотрел на своих людей. Горохов, бледный, но решительный. Шевчук, потирающий ушибленную грудь. Коваль, молча проверяющий подствольник. Все они были напуганы. Но все были готовы. 10:30. Корабль-сокровищница. Начало высадки Ка-29 завис над палубой крупного корабля. Внизу, среди обломков и дыма, метались люди. Кто-то стрелял из лука. Кто-то размахивал мечом. А кто-то — и это было видно даже с высоты — лежал неподвижно, уткнувшись лицом в доски. — Десант — вниз! — скомандовал Сомов. Первым по тросу соскользнул Коваль. За ним — Шевчук, потом Горохов. Остальные последовали за ними. Одиннадцать человек, рассыпавшись цепью, начали зачистку палубы. Вертолёт, освободившись от груза, отошёл на безопасную дистанцию, продолжая прикрывать десант из встроенного пулемёта. Марков бил короткими очередями по надстройкам, где могли укрыться стрелки. А внизу уже начался бой. Не тот, которого ждали десантники. Не организованное сопротивление. Схватка была хаотичной, яростной, почти безумной. Мародёры и чистильщики, застигнутые врасплох, атаковали без плана, без команды. Они видели врагов — и бросались на них, движимые кто жадностью, кто страхом, кто приказом, которого нельзя было ослушаться. Их было много. Гораздо больше, чем показывали «Сапсаны». И каждый из них был готов убивать. 10:30. Корабль-сокровищница. Верхняя палуба Вертолёт ушёл. Рокот его двигателей растаял в дыму, и над палубой повисла звенящая, неестественная тишина. Только потрескивал огонь где-то в кормовой надстройке да скрипели снасти под ветром. Лейтенант Сомов, прижавшись спиной к обломку мачты, быстро оценил обстановку. Палуба представляла собой картину побоища: перекошенные доски, лужи крови, тела в странных одеждах. Где-то справа, за перевёрнутой шлюпкой, слышались приглушённые голоса — местные. Живые. — Всем — рассредоточиться! — скомандовал он. — Занять оборону по фронту. Шевчук, прикрываешь левый фланг. Рябинин — правый. Горохов, Калинин — со мной, в центре. Остальные — держать тыл. Младший сержант Рябинин, коренастый мужик с вечно небритым лицом, первым занял позицию у фальшборта. На нём был «Ратник-3» — новейший комплект с интегрированной системой управления огнём. На стекле шлема мерцали полупрозрачные символы: дальномер, тепловизор, индикатор боезапаса. Рябинин повёл стволом, сканируя пространство перед собой. — Вижу движение, — доложил он. — Три... нет, пять целей. Приближаются со стороны носовой надстройки. Один с мечом, двое с луками... и двое странных. У одного в руке что-то светится. — Заклинатели, — коротко бросил Сомов. — Калинин, пулемёт к бою. Матрос Калинин, здоровенный детина с ручным пулемётом РПЛ-20, опустился на одно колено и упёр сошки в палубу. Он был молод, но пулемёт держал так, словно родился с ним. — Жду команды, — произнёс он, и голос его звучал на удивление спокойно. Первая стрела ударила в фальшборт в метре от Рябинина. Вторая просвистела над головой Горохова и ушла в воду. Горохов инстинктивно пригнулся, хотя стрела уже миновала его. — Не дёргаться! — рявкнул Сомов. — Держать позицию! А затем по ним ударили. Огненный шар вырвался из руки одного из заклинателей и понёсся прямо в центр позиции. Он был размером с человеческую голову, ослепительно-оранжевый, с шипением, от которого кровь стыла в жилах. Сомов едва успел крикнуть: «В стороны!» — и шар взорвался о палубу в трёх метрах от него. Взрывная волна швырнула Горохова на доски, опалила лицо жаром. В воздух взметнулись щепки и пепел. — Целы? — крикнул Сомов, поднимаясь. — Целы! — отозвался Горохов, чувствуя, как горит кожа на щеках. — Огонь! — скомандовал Сомов. Калинин нажал на гашетку. РПЛ-20 заговорил длинной, размеренной очередью — не беспорядочной пальбой, а методичным рассеиванием по фронту. Пули веером хлестнули по надстройкам, заставляя лучников прижаться к палубе. Один из них, не успевший укрыться, схватился за плечо и рухнул, выронив лук. Но заклинатели не отступили. Первый — тот, что метал огненный шар, — уже готовил новое заклинание. В его ладони формировались ледяные шипы, острые и длинные, как ножи. Второй, с мечом в одной руке и светящимся символом в другой, рванулся вперёд с нечеловеческой скоростью. Он двигался рывками, петляя, — быстрее любого спринтера, быстрее, чем кто-либо из десантников мог ожидать. — Быстрый, чёрт! — выдохнул Шевчук, вскидывая автомат. Но прежде чем он успел выстрелить, в дело вступил Рябинин. Его «Ратник-3» уже рассчитал траекторию. На дисплее шлема высветилось упреждающее кольцо — точка, в которую нужно было послать пулю, чтобы встретить бегущего врага. Рябинин плавно нажал на спуск. Короткая очередь — и заклинатель с мечом споткнулся на полном ходу, словно налетел на невидимую стену. Пули попали ему в грудь и плечо. Он рухнул лицом вперёд и больше не двигался. — Есть один! — крикнул Рябинин. Второй заклинатель, увидев гибель товарища, вскинул руку и швырнул ледяные шипы. Они понеслись веером — острые, сверкающие, смертоносные. Один ударил в фальшборт рядом с Шевчуком, разнеся дерево в щепки. Другой вонзился в бронежилет матроса Дымова, стоявшего во второй линии. Дымов охнул и отшатнулся, но «Ратник-2» выдержал — шип застрял в керамической пластине, не пробив её. Матрос упал на колено, но остался жив. — Дымов ранен! — крикнул кто-то. — Живой? — рявкнул Сомов. — Живой, товарищ лейтенант! Броня держит! Тем временем Калинин довернул пулемёт и дал ещё одну очередь, заставляя заклинателя отступить. Тот попытался уйти вбок, но Сомов уже поймал его в прицел. Вычислитель «Ратника-3» выдал поправку. Сомов выстрелил — одиночным, в голову. Заклинатель замер на мгновение, словно удивлённый, и рухнул. — Второй готов, — доложил Сомов, переводя дыхание. Оставшиеся нападавшие — лучники и пара мечников — дрогнули. Их заклинатели были убиты, пулемётный огонь не стихал, а странные пришельцы в чёрной броне стреляли с такой точностью, какой они никогда не видели. Кто-то из них бросился к ближайшему люку и исчез в трюме. За ним последовали остальные. Через несколько секунд палуба опустела. — Отходят, — произнёс Шевчук, не опуская автомата. — Вглубь корабля. — Вижу, — ответил Сомов. — Всем — перезарядиться. Осмотреть раненых. Дымов, как ты? — Нормально, — прохрипел Дымов, выдёргивая ледяной шип из бронежилета. Осколок льда уже начал таять в его руке. — Только синяк будет. — Горохов? — Я цел, — ответил тот, ощупывая обожжённое лицо. Кожа покраснела, но ожог был поверхностным. Он посмотрел на свои руки — они дрожали. «Это был настоящий бой, — подумал он. — Не учения. Я только что видел, как убивают. И я сам стрелял». — Не расслабляться, — предостерёг Сомов, заметив его состояние. — Это только начало. Они ушли в трюм. Там темно, тесно, и они знают корабль лучше нас. Первое правило боя в помещении: не лезть вперёд без приказа. Он включил рацию. — База, я Десант-один. Плацдарм захвачен. Противник отступил вглубь корабля. Двое убитых заклинателей, один легкораненый. У нас лёгкое ранение — матрос Дымов, броня выдержала. Продолжаем выполнение задачи. Голос с «Тайфуна» прозвучал сухо и одобрительно: — Принято, Десант-один. Продолжайте. «Серны» будут у вас через три минуты. Ждите подкрепления. — Есть. Сомов отключил рацию и оглядел своих людей. Одиннадцать человек, из которых один ранен, но остаётся в строю. Они стояли на палубе чужого корабля в чужом мире, окружённые дымом, огнём и смертью. И впереди их ждал тёмный трюм, полный врагов. — Ну что, парни, — произнёс он негромко. — Первый раунд за нами. Но главное — впереди. Выживший где-то там. И пока мы его не найдём, мы отсюда не уйдём. Вопросы? Вопросов не было. Каждый думал о своём. Горохов — о потерянном магазине и о том, что запасного хватит ненадолго. Шевчук — о том, что эти твари быстрые, очень быстрые. Рябинин — о том, что вычислитель «Ратника» спас ему жизнь. А Сомов — о том, что этот бой может затянуться надолго, и к нему нужно быть готовым. 10:28. Вода в полутора милях от корабля-сокровищницы. «Серна-один» Десантный катер на воздушной каверне шёл самым тихим ходом, какой только позволяли двигатели. Мичман Макаров стоял у рулевой консоли, вцепившись в поручень, и не отрываясь смотрел вперёд. Вода вокруг напоминала суп, в который высыпали всё, что нашлось под рукой: доски, бочки, обрывки парусины, куски обшивки. И тела. Много тел. — Лево руля, — скомандовал он, не оборачиваясь. — Видишь бревно? — Вижу, — отозвался рулевой, старшина 2-й статьи Гурьев, и плавно довернул штурвал. Катер послушно вильнул, огибая полузатопленное бревно, с которого в воду сползало чьё-то тело. Старший матрос Дроздов, стоявший у носового «Корда», проводил тело взглядом. Оно было одето в странный халат, пропитанный кровью. Лицо — молодое, почти мальчишеское. Он ничего не сказал, только крепче сжал рукоятки пулемёта. — Не смотри, — негромко произнёс Макаров, заметив его взгляд. — Всё равно не подберём. У нас задача. — Я знаю, — ответил Дроздов. — Но легче от этого не становится. Справа по борту из воды высунулась рука. Человек — живой, обожжённый, в разорванной одежде — цеплялся за обломок мачты и пытался что-то кричать. Его голос был слабым, почти неразличимым в шуме двигателя. Один из десантников, сидевших в десантном отделении, подался вперёд. — Товарищ мичман, там живой! — Вижу, — отрезал Макаров. — Мимо. — Но... — Мимо, я сказал! — в его голосе звенел металл. — У нас приказ: найти выжившего на корабле. Если мы будем подбирать каждого, кого увидим, мы никогда туда не доберёмся. А те, кто на корабле, умрут, пока мы тут спасаем. Понял? Десантник замолчал. Он понимал, что мичман прав. Но от этого было не легче. Человек на обломке проводил катер взглядом, полным отчаяния, и снова закричал — теперь уже безнадёжно. Его голос потонул в рокоте двигателей. 10:30. «Серна-два», дистанция три кабельтова позади Замыкающий катер, которым командовал старшина 1-й статьи Зубов, шёл следом, повторяя манёвры головного. Зубов был мужиком немолодым, с обветренным лицом и вечно прищуренными глазами. Он служил ещё на «Кузнецове», прошёл две чеченские кампании и имел на всё своё, особое мнение. — Вот же ж мясорубка, — пробормотал он, оглядывая проплывающие обломки. — Как в девяносто пятом. Только там железо было, а тут — дерево. А смерть та же. — Товарищ старшина, — окликнул его матрос Колесников, стоявший у второго «Корда». — Справа по борту, на перевёрнутой лодке. Двое. Кажется, живые. Зубов глянул в указанном направлении. На днище перевёрнутой шлюпки сидели двое — мужчина в странной одежде и женщина с ребёнком на руках. Они не кричали. Просто смотрели на проходящий катер. — Мимо, — произнёс Зубов. — Свяжись с Макаровым, пусть доложит на базу. Если будет команда подобрать — подберём на обратном пути. Но не сейчас. — Есть, — ответил Колесников и потянулся к рации. Женщина на лодке проводила катер взглядом. Она ничего не кричала. Только прижимала ребёнка к груди. И в этом молчании было что-то более страшное, чем в любых криках. 10:31. «Серна-один». Атака Они почти миновали зону обломков, когда это случилось. Первый удар пришёл с левого борта — с полузатопленного двухмачтового корабля, который дрейфовал метрах в ста от «Серны». Оттуда, из пробоины в борту, вырвался ослепительный сгусток пламени. Огненный шар пронёсся над водой и взорвался в десяти метрах от катера, подняв фонтан брызг и пара. — Атака! — крикнул Дроздов. — Слева, с разбитого корабля! Макаров уже разворачивал катер, бросая его в резкий манёвр. Второй шар ударил ближе — в трёх метрах от кормы. Катер тряхнуло, кого-то из десантников швырнуло на палубу. — Дроздов, огонь! — рявкнул Макаров. «Корд» заговорил. Длинная, яростная очередь хлестнула по борту полузатопленного корабля. Щепки полетели во все стороны. Дроздов бил прицельно, короткими очередями, стараясь подавить огневую точку. Но атака шла не только оттуда. Справа, с другого повреждённого судна — маленького, с обвалившейся мачтой, — грохнула пушка. Примитивная, чугунная, стреляющая каменным ядром. Ядро пронеслось над головами десантников и ушло в воду, не причинив вреда. Но сам факт того, что по ним стреляли из артиллерии, пусть и такой примитивной, заставил Макарова похолодеть. — У них пушки! — крикнул кто-то. — Вижу, — ответил Макаров. — Зубов, прикрой левый фланг! Дроздов, продолжай огонь! Я вызываю «Катранов»! Он схватил рацию. — База, я «Серна-один»! Нас атакуют с двух направлений! Повторяю: атакуют с двух направлений! Огонь из заклинаний и примитивных пушек! Запрашиваю воздушную поддержку! Голос Егорова в динамике прозвучал мгновенно: — Принято, «Серна». «Катраны» уже в воздухе. Держитесь. Капитан Кравченко, пилотировавший «Коршун-один», услышал запрос и мгновенно развернул машину. — «Коршун-один» — «Сернам»: вижу вас. Наблюдаю огневые точки. Работаем. Он переключился на канал с Беловой: — «Коршун-два», я беру левую цель, полузатопленный корабль. Ты — правую, где пушка. Работаем аккуратно, там могут быть свои. — Принято, — ответила Белова. «Катран» Кравченко зашёл на полузатопленный корабль с кормы. На палубе метались люди — человек пять, не меньше. Один из них, в тёмном халате, поднял руку, готовя новое заклинание. Кравченко нажал на гашетку. Автопушка ударила короткой, прицельной очередью. Снаряды вспороли палубу, разбрасывая людей в стороны. Заклинатель упал, так и не завершив заклинание. Белова тем временем отрабатывала по второму кораблю. Её целью была пушка — старая, чугунная, установленная на импровизированном станке. Расчёт из трёх человек пытался развернуть её в сторону катера. Они не успели. Автопушка «Катрана» превратила пушку и её расчёт в груду металла и плоти за долю секунды. — Цели подавлены, — доложил Кравченко. — «Серны», можете продолжать движение. — Принято, — голос Макарова был напряжённым, но сдержанным. — Спасибо, «Коршуны». Дальше мы сами. Катер выровнялся. Дроздов отпустил гашетку и выдохнул. Его руки дрожали — не от страха, а от напряжения. Он посмотрел на развороченный борт полузатопленного корабля, на тела, застывшие в неестественных позах, и перекрестился. — Все целы? — спросил Макаров. — Целы, — отозвался Дроздов. — Но ещё пара таких атак — и можем не дойти. — Дойдём, — отрезал Макаров. — «Катраны» прикрыли. Теперь наш черёд. Он посмотрел вперёд. Корабль-сокровищница был уже отчётливо виден. Огромный, трёхмачтовый, с задранной к небу уцелевшей мачтой и креном на левый борт. На его палубе, среди дыма и огня, мелькали фигурки людей — свои и чужие. — Гурьев, полный ход. Мы почти на месте. — Есть, полный ход. «Серна-один» рванулась вперёд, рассекая серую воду. Позади, так же набирая скорость, шла «Серна-два». До корабля оставалось меньше полумили. Макаров связался с мостиком: — База, я «Серна-один». Подходим к цели. Атака отбита, потерь нет. Через минуту начинаем высадку второй волны. — Принято, — ответил Егоров. — На палубе уже работает первая группа. Координируйтесь с лейтенантом Сомовым. Удачи. — Есть. Макаров отключил рацию и повернулся к десантникам. — Значит так, парни. Через минуту мы у борта. Первая группа уже на палубе и ведёт бой. Наша задача — усилить их и найти выжившего. Противник — местные заклинатели, лучники, мечники. Быстрые, опасные, но не бессмертные. Стреляем только по целям. В трюм без приказа не лезть. Друг друга не подстрелить — стены деревянные, пули проходят навылет. Вопросы? Вопросов не было. Десантники проверяли оружие. Дроздов менял ленту в «Корде». Гурьев выравнивал катер, подводя его к борту корабля-сокровищницы. Впереди уже слышались звуки боя: короткие автоматные очереди, крики, глухие удары. Первая группа держалась. Но им нужна была помощь. 10:35. Корабль-сокровищница. Верхняя палуба. Стыковка групп «Серна-один» мягко ткнулась носом в борт корабля-сокровищницы. Макаров закрепил швартовы, и десантники второй волны начали подниматься на палубу по штормтрапам. Первым наверх взобрался сержант Воронов — тот самый, что утром подкалывал Логунова у пулемётов. За ним последовали ещё восемь бойцов. Макаров, Гурьев и Дроздов остались на "Серне-один". Зубов и Колесников — на "Серне-два" — держать двигатели прогретыми, контролировать подходы с воды и быть готовыми открыть огонь из «Кордов», если противник попытается атаковать с моря. Лейтенант Сомов встретил их у фальшборта. Вид у него был напряжённый, но собранный. — Вовремя, — произнёс он, пожимая руку Воронову. — У нас тут было жарко. Двое заклинателей готовы, лучники отошли в трюм. Один легкораненый — Дымов, но в строю. — У нас тоже было весело, — ответил Воронов. — Обстреляли на подходе. «Катраны» отработали, подавили. Потерь нет. — Отлично. Теперь слушай задачу. Сомов собрал всех — и своих, и вновь прибывших — в относительно укрытом месте за обломком мачты. Одиннадцать человек первой волны и девять второй. Двадцать стволов. Он обвёл их взглядом и заговорил: — Значит так. Основная цель — выживший, который подавал световой сигнал. Мы не знаем, как он выглядит. У нас нет ни фото, ни описания. Но мы знаем несколько вещей. Он загнул палец. — Первое. Сигнал подавался осознанно. Это не хаотичная вспышка, а ритмичные импульсы. Так делают те, кто хочет, чтобы их заметили и спасли. Мародёры или чистильщики сигналов не подают — им это не нужно. Они, наоборот, прячутся. Вывод: тот, кто подавал сигнал, скорее всего, жертва, а не охотник. Второй палец. — Второе. Этот корабль — не просто джонка. Посмотрите на резьбу, на остатки позолоты, на качество дерева. Это явно корабль богатого человека. Возможно, аристократа. Тот, кто подавал сигнал, скорее всего, не матрос и не слуга. Он принадлежит к знати. А знать здесь, судя по тому, что мы видели, носит шёлк, меха, украшения. Третий палец. — Третье. Трупы, которые вы видите на палубе, — это в основном простые воины и матросы. Одежда грубая, оружие примитивное. Золота и шёлка на них нет. Значит, аристократа среди них пока не нашли. Он либо прячется, либо ещё жив. Он опустил руку. — Поэтому — ищем того, кто выглядит не так, как все. Не матроса, не воина, не мародёра. Ищем человека в дорогой, качественной одежде. Возможно — в шёлковом халате с вышивкой. Возможно — с украшениями. Возможно — с оружием, которое отличается от ржавых мечей, что мы видели у местных. Короче: ищем того, кто выглядит как командир. Как тот, кто здесь главный. Или как тот, кого здесь держали бы в качестве важного пленника. Вопросы? Горохов поднял руку. Вид у него всё ещё был бледный после близкого разрыва, но глаза уже горели. — Товарищ лейтенант, а если он ранен? Если он без сознания? Как мы его тогда узнаем? — По одежде, — ответил Сомов. — Даже без сознания аристократ будет одет иначе. А если одежда сорвана или испорчена — ищем того, кто лежит отдельно от остальных. Кого охраняли. Или кого, наоборот, держали под замком. Мародёры не прячутся в каютах с засовами. А пленник — прячется. Или его прячут. Понял? — Понял, — кивнул Горохов. Шевчук, стоявший рядом, хмыкнул. — Значит, ищем самого красивого и богатого. Понял. Среди этих, — он кивнул в сторону тела заклинателя, лежавшего на палубе, — таких точно нет. У этого одёжка — дерюга. — Вот именно, — подтвердил Сомов. — У местных простолюдинов одежда грубая, краски блёклые, ткань дешёвая. У аристократа — шёлк, вышивка, яркие цвета. Возможно — золотая нить. Вы сразу отличите, когда увидите. А теперь — за работу. Он развернул импровизированную схему палубы, набросанную мелом на доске. — Мы на верхней палубе. Противник отошёл в трюм и в надстройки. Делимся на три группы. Первая — Воронов, берёшь своих, прочёсываешь носовую надстройку. Вторая — Шевчук, идёшь по правому борту к корме, проверяешь каюты. Третья — я, Горохов, Рябинин и Калинин с пулемётом — идём в центр, к главному трапу в трюм. Скорее всего, выживший там. Прячется или забаррикадировался. — А если встретим местных? — спросил Воронов. — Если атакуют — работаем на поражение. Если сдаются — вяжем и оставляем на палубе под охраной. Если просят помощи — помогаем, но не в ущерб задаче. Главное — найти выжившего. Всё. По местам. Группы рассыпались по палубе. Десантники двигались быстро, но осторожно, прикрывая друг друга. Где-то в глубине корабля слышались приглушённые голоса — местные перекликались, явно координируя действия. Сомов, услышав это, ускорил шаг. — Они готовятся к новой атаке, — бросил он. — У нас мало времени. Ищем быстро. Горохов, прикрывавший левый фланг, заметил на палубе обрывок ткани — ярко-синий, с золотой вышивкой. Он поднял его и показал Сомову. — Товарищ лейтенант! Это похоже на то, о чём вы говорили! Сомов взял обрывок в руки. Ткань была мягкой, почти шёлковой на ощупь, с вышивкой, напоминавшей герб или клановый символ. — Отлично, Горохов. Значит, мы на верном пути. Он где-то здесь. Продолжаем поиск. Группа двинулась дальше, к тёмному провалу трапа, ведущему в трюм. Там, внизу, было тихо. Слишком тихо. И эта тишина пугала больше, чем любые крики. 10:36. Первая группа. Верхняя палуба. На грани слышимости Воронов расставил своих людей по периметру. Двое у фальшборта — контролировать подходы с воды. Двое у главного трапа в трюм — на случай, если местные попытаются выйти. Ещё двое — у импровизированного лазарета, где уже лежал Дымов и куда должны были доставлять новых раненых. — Значит так, мужики, — произнёс Воронов, обходя позиции. — Мы здесь — пробка. Пока наши внизу, ни одна тварь не должна выйти на палубу. Если кто-то полезет из трюма — сначала предупредительный, потом на поражение. С воды — то же самое. «Серны» уже у борта, Макаров и его люди контролируют левый фланг. Мы — правый. Вопросы? — А если они толпой пойдут? — спросил молодой матрос Гришин, вчерашний выпускник учебки, который ещё ни разу не стрелял по живому человеку. — Значит, положишь столько, сколько успеешь, — спокойно ответил Воронов. — Но они толпой не пойдут. Они уже поняли, что мы — не местные рыбаки. Они боятся. А страх делает людей осторожными. Но если сунутся — не зевай. И помни: дерево пули не держит. Стреляй только по тому, что видишь. За переборкой могут быть наши. Гришин кивнул, сжимая автомат побелевшими пальцами. Он старался выглядеть спокойным, но получалось плохо. Воронов заметил это и на мгновение задержался рядом с ним. — Не ссы, пацан. Первый бой — он всегда такой. Главное — слушай команды и не геройствуй. Понял? — Понял. — Вот и молодец. Воронов двинулся дальше, а Гришин остался стоять, глядя на тёмный провал трапа, откуда доносились приглушённые голоса. Где-то там, внизу, его товарищи шли в неизвестность. А он должен был прикрыть им спину. И он это сделает. Чего бы это ни стоило. Внезапно снизу, из чрева корабля, донёсся приглушённый, но отчётливый звук — длинная автоматная очередь. Ей ответила другая, потом ещё одна. Звук был искажён переборками, но спутать его было невозможно. — Началось, — негромко произнёс Воронов, и все бойцы на палубе замерли, вслушиваясь. — Группа Сомова вступила в бой. Стрельба нарастала. К автоматным очередям добавился глухой, утробный гул, от которого вибрировала палуба под ногами. Этот звук был неестественным, чуждым — словно где-то внизу включили огромный генератор. А затем — резкий хлопок, от которого у всех заложило уши. — Это граната, — сказал Зимин, один из бойцов, стоявший у трапа. — Светошумовая. Значит, дело серьёзное. — Товарищ сержант, — тихо позвал Гришин. — Они там... они справятся? — Должны, — коротко ответил Воронов, не отводя взгляда от трапа. Он и сам чувствовал, как внутри всё сжимается от напряжения. Но он не мог уйти вниз. Его место было здесь. Через минуту рация ожила. Голос Сомова, тяжело дышащего, разнёсся по палубе: — Первая группа, у нас тяжёлый раненый. Коваль, проникающее в живот. Нужна срочная эвакуация. Готовьте носилки на палубе. Воронов схватил рацию: — Принято. Готовим. Дымов уже у борта, ждёт отправки на «Серну». Что у вас за чертовщина? — Заклинатели. Настоящие, мать их, заклинатели. Мы их положили, но они почти достали нас. Чуть не потеряли Коваля. — Понял. Ждём. Воронов отключился и обвёл взглядом своих людей. Они смотрели на него — молодые и опытные, напуганные и решительные. — Слышали? Сомов нарвался на заклинателей. Коваль ранен. Готовьте носилки. И будьте готовы принять ещё раненых. Вторая группа ещё не докладывала. Бойцы зашевелились. Двое тут же начали разворачивать носилки, ещё один побежал к лазарету — проверить Дымова. Остальные остались на позициях, но их глаза то и дело возвращались к тёмному провалу трапа. Прошло ещё несколько минут. Где-то в глубине корабля снова заговорили автоматы — на этот раз дальше, ближе к корме. Очереди были длинными, яростными. А затем — ещё один взрыв, на этот раз гулкий, отдавшийся дрожью в переборках. — Это вторая группа, — произнёс Воронов. — Шевчук тоже вступил. — Они что, там с целой армией воюют? — спросил Гришин. — Может, и с армией. Слушай эфир. И эфир ожил. На этот раз голос Шевчука, ещё более напряжённый, чем у Сомова: — Первая группа! Мы нашли выжившего! Тяжело ранен! Нужна срочная эвакуация! И... мы тут положили около пятнадцати заклинателей. Они пытались его убить. Воронов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Пятнадцать заклинателей. Один выживший. Это была не просто стычка. Это была бойня. — Принято, Шевчук! — ответил он. — Готовьте раненого. Мы вызовем вертолёт. Он переключил канал: — База, я Первая группа. У нас двое тяжелораненых: Коваль и найденный выживший. Запрашиваю немедленную эвакуацию вертолётом. Повторяю: нужен вертолёт. Голос Егорова с «Тайфуна» прозвучал сухо, но в нём чувствовалось напряжение: — Принято, Первая группа. Ка-29 уже в воздухе. Будет у вас через десять минут. Держитесь. — Есть. Воронов отключил рацию и оглядел своих людей. — Через десять минут здесь будет вертолёт. Наша задача — обеспечить посадку и погрузку раненых. Всем оставаться на позициях. И молитесь, чтобы третьей группы нам не понадобилось. Бойцы молча кивнули. Они слышали эхо боя. Они знали, что внизу, в темноте, их товарищи сражаются с врагами, которых они никогда не видели. 10:37. Третья группа. Трюм. Сокровищница Группа Сомова спустилась в трюм по узкому трапу, освещая путь налобными фонарями. Здесь было темно, душно и пахло кровью. Густым, сладковатым запахом, который ни с чем не спутаешь. — Фонари не гасить, — распорядился Сомов. — Идём цепью. Горохов — левый фланг, Рябинин — правый. Я и Коваль — центр. Они двинулись по коридору, и каждый шаг давался с трудом. Под ногами хлюпало — деревянный пол был пропитан кровью, и она ещё не успела впитаться. Стены здесь были украшены резьбой — вычурной, богатой, с позолотой, которая тускло мерцала в свете фонарей. На полу лежали тела. Много тел. Люди в синих одеждах, люди в красных, люди в зелёных — они лежали вповалку, словно их настигла одна общая смерть. — Ого, — выдохнул Горохов, перешагивая через человека в синем халате, залитом кровью. — Сколько их тут... — Не отвлекайся, — бросил Сомов, но и сам не мог отвести взгляд. Все его инстинкты, отточенные в боях на суше, кричали об опасности. Коридор вывел их в просторное помещение — явно не жилое и не грузовое. Это был зал, обшитый деревом ценных пород, с остатками шёлковых драпировок на стенах. В центре — большой стол, перевёрнутый и расколотый ударом невероятной силы. Вокруг стола — тела. Они лежали вперемешку — враги и союзники, погибшие в одной яростной схватке. Каждый из них сжимал в руках оружие, и их лица, даже мёртвые, были искажены яростью. — Ничего себе, — присвистнул Коваль. — Они тут, похоже, бились насмерть. Сомов огляделся. В углу зала стояли сундуки — некоторые раскрытые, с высыпавшимися монетами. Монеты были золотыми, с незнакомыми иероглифами, и в свете фонарей они тускло мерцали, словно насмехаясь над мёртвыми. Рядом — россыпь каких-то бумаг, похожих на свитки. И драгоценности: ожерелья, браслеты, камни, рассыпанные по полу, как мусор. — Это сокровищница, — произнёс он. — Самая настоящая. Поэтому здесь столько трупов. Мародёры, чистильщики, защитники — все сошлись здесь. Делили добычу. — И перебили друг друга, — добавил Рябинин. — Нам меньше работы. — Не расслабляться, — резко оборвал его Сомов. — Тот, кто перебил их, может быть ещё здесь. И в этот момент из тени, из-за перевёрнутого сундука, поднялись они. Четверо. В чёрных балахонах с глубокими капюшонами, скрывавшими лица. Они появились бесшумно, словно материализовались из самого мрака. Они двигались неестественно плавно, скользя над полом, и это движение завораживало и ужасало одновременно. В руках у них были мечи — не ржавые, как у тех, что дрались на палубе, а узкие, длинные, с клинками, отливавшими синевой в свете фонарей. И ещё что-то светилось у них в ладонях — то ли талисманы, то ли заклинания, пульсирующие в такт ударам сердца. — Контакт! — крикнул Сомов, вскидывая автомат, и в его голосе прозвучал не только приказ, но и первобытный ужас. — Огонь! Первым выстрелил Рябинин. Его «Ратник-3» мгновенно рассчитал траекторию, и короткая очередь ушла в ближайшую фигуру. Но чёрный балахон дрогнул — и пули, вместо того чтобы поразить цель, словно увязли в чём-то вязком. Воздух вокруг человека в балахоне задрожал, исказился — и пули ушли в сторону, впившись в деревянную переборку с глухим стуком. — У него щит! — крикнул Рябинин, и его голос сорвался на фальцет. — Магический! Он отклонил пули! — Все вместе! — скомандовал Сомов, подавляя приступ паники. — Сосредоточенный огонь! Бейте в одно место! Автоматы заговорили разом. Очереди хлестнули по залу, заставляя фигуры в балахонах отступить за сундуки, которые служили им укрытием. Но одна из них — самая быстрая — метнулась вперёд с нечеловеческой скоростью. Она преодолела расстояние до Коваля за долю секунды, быстрее, чем кто-либо из десантников мог ожидать. Меч сверкнул в свете фонаря, описав короткую, смертоносную дугу. Коваль успел вскинуть автомат, пытаясь блокировать удар, но клинок, казалось, прошёл сквозь металл и пластик, как сквозь масло. Он пронзил его бронежилет — вошёл в живот, разрывая керамическую пластину и плоть под ней. Коваль закричал — коротко, страшно, — и рухнул, зажимая рану руками. — Коваль ранен! — крикнул Горохов, и его голос дрогнул от ужаса. — Тяжело! Он... он же сейчас умрёт! — Прикройте! — рявкнул Сомов, чувствуя, как адреналин захлёстывает его с головой. — Не дайте им добить его! Он переключил автомат на одиночный и, пользуясь вычислителем «Ратника-3», поймал атакующего в прицел. Тот уже замахивался для второго удара — на Горохова, который на мгновение замешкался, глядя на падающего товарища. Сомов выстрелил. Пуля попала точно в голову — капюшон дёрнулся, и фигура рухнула на пол, выронив меч, который со звоном покатился по доскам. — Один готов! — крикнул Сомов, и его голос охрип от напряжения. — Горохов, гранату! Ослепи их! Горохов, всё ещё трясущимися руками, сорвал с разгрузки светошумовую гранату, выдернул чеку и швырнул её в дальний угол, где укрывались оставшиеся трое. Он сделал это инстинктивно, как учили на тренировках, хотя мысли его были заняты Ковалем. Через секунду грохнуло, и зал залило ослепительной вспышкой. Даже магический щит не мог защитить от такого — фигуры в балахонах зашатались, схватившись за головы, их синхронные движения нарушились. — Огонь! — скомандовал Сомов. — Пока они дезориентированы! Теперь их ничто не сдерживало. Автоматы заработали в полную силу, посылая пулю за пулей в чёрные фигуры. Первая фигура рухнула, изрешечённая пулями. Вторая попыталась создать новый щит, но не успела — очередь Рябинина снесла её прежде, чем заклинание оформилось. Третья, последняя, метнулась вбок, пытаясь уйти, двигаясь быстрее любого человека, но Сомов поймал её на бегу — три выстрела, и она покатилась по полу, заливая доски кровью. Тишина. Она наступила так внезапно, что все четверо замерли, тяжело дыша и не веря, что всё закончилось. Зал наполнился запахом пороха, крови и какой-то странной, металлической горечи. — Все? — выдохнул Горохов, переводя дыхание и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Все, — подтвердил Сомов, опуская автомат. — Рябинин, к Ковалю. Живо! Рябинин уже склонился над раненым. Коваль лежал на спине, зажимая живот руками. Кровь текла сквозь пальцы — густая, тёмная, почти чёрная в свете фонарей. Лицо его было серым от боли, но он был в сознании и смотрел на товарищей. — Держись, брат, — сказал Рябинин, разрывая индивидуальный перевязочный пакет. — Дыши. Глаза не закрывай. Мы тебя вытащим. Слышишь? — Больно, — прохрипел Коваль. — Очень больно. Эта тварь... она была такой быстрой... — Знаю. Терпи. Сейчас эвакуируем. Сомов, всё ещё пытаясь унять дрожь в руках, вызвал по рации Воронова: — Первая группа, у нас тяжёлый раненый. Коваль, проникающее в живот. Нужна срочная эвакуация. Готовьте носилки на палубе. — Принято, — голос Воронова был напряжённым. — Готовим. Дымов уже у борта, ждёт отправки на «Серну». Что у вас за чертовщина? — Заклинатели, — ответил Сомов, глядя на четыре неподвижных тела в чёрных балахонах. — Настоящие, мать их, заклинатели. Мы их положили, но они почти достали нас. Чуть не потеряли Коваля. — Понял. Ждём. Сомов оглядел зал. Тела в синем, красном, зелёном. Раскрытые сундуки с золотом. Свитки. И четыре чёрных балахона, неподвижно застывших на полу. Он посмотрел на одного из убитых, чей капюшон сбился, открывая бледное, искажённое лицо с тонкими чертами. Кто они? Откуда у них такая скорость и сила? Как они смогли отклонить пули? Всё это были вопросы, на которые у него не было ответов. — Кто же вы такие? — пробормотал он, глядя на убитого. Ответа не было. Только тишина и запах крови. Горохов, всё ещё бледный, подошёл к нему: — Товарищ лейтенант... я думал, нам конец. Когда этот... когда он побежал на Коваля... я думал, он сейчас и до нас доберётся. — Я тоже так думал, — честно ответил Сомов. — Но мы справились. Благодаря «Ратнику» и твоей гранате. Запомни это чувство. Это страх перед неизвестным. Он будет возвращаться. Но теперь ты знаешь, что даже с таким страхом можно сражаться. Он взял рацию: — Вторая группа, я Третья. Мы в сокровищнице. Четыре трупа в чёрном, один тяжелораненый — Коваль. Как у вас? Голос Шевчука ответил с помехами: — Мы слышим бой в кормовом отсеке. Кто-то дерётся. Идём на звук. — Принято. Держите связь. И будьте осторожны — эти твари быстрые. Сомов опустил рацию и приказал готовить Коваля к эвакуации. Они сделали носилки из двух автоматов и куска парусины, найденного тут же. Работали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. Каждый из них понимал, что они только что заглянули в глаза смерти и чудом избежали её. И это был лишь первый урок, который преподал им этот новый, жестокий мир. 10:38. Вторая группа. Трюм. Столкновение миров Группа Шевчука продвигалась по центральному коридору трюма. Здесь было темнее, чем наверху, и фонари выхватывали из мрака обломки переборок, разбросанные вещи, следы крови на стенах. Калинин с пулемётом шёл в центре, готовый открыть огонь в любую секунду. — Тихо как, — произнёс Шевчук, и в его голосе прозвучала тревога. — Слишком тихо. — Это плохо? — спросил молодой матрос Лосев, которого взяли во вторую группу. — Это значит, что либо здесь никого нет, либо нас ждут, — ответил Шевчук. Коридор вывел их к массивной двери, обитой железом. В отличие от других дверей, которые они видели, эта была закрыта. И из-за неё доносились звуки. — Слышите? — спросил Калинин, напрягаясь. Звуки были такими, что кровь стыла в жилах: звон металла, глухие удары, крики — не панические, а яростные, боевые. И ещё что-то — низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши. Этот звук пульсировал, словно сердцебиение огромного зверя, и от него вибрировали зубы. — Господи, — прошептал один из бойцов. — Что это за хрень? — Не знаю, — ответил Шевчук. — Но те, кто за этой дверью, явно не в ладушки играют. Калинин, дверь. Калинин ударил ногой в дверь. Она распахнулась, и они ворвались внутрь. И замерли. Все до единого. Перед ними открылся большой зал — возможно, главная каюта корабля, судя по остаткам богатого убранства. Высокий потолок был украшен резьбой, стены обиты шёлком, который сейчас свисал клочьями, пропитанный кровью. Здесь было светло из-за нескольких магических светильников, парящих прямо в воздухе без всяких креплений. Они мерцали неестественным, голубовато-белым светом, отбрасывая на стены дрожащие тени. И здесь шёл бой. В первый момент Шевчук даже не понял, что он видит. Мозг отказывался обрабатывать картинку. Пятнадцать — нет, больше — фигур в чёрных балахонах с капюшонами наседали на одного-единственного человека, зажатого в углу. Он стоял, прижавшись спиной к переборке, и в руке его был длинный тонкий меч, который светился голубоватым светом. Не отражал свет — сам излучал его, и этот свет пульсировал в такт ударам сердца юноши. Одежда на нём — некогда богатый халат из синего шёлка с золотой вышивкой — была изорвана и залита кровью. Левое плечо было разрублено, и кровь текла по рукаву, капая на пол. Вокруг него громоздились тела — не меньше дюжины, как в чёрных балахонах, так и в синих одеждах, видимо, его товарищей. Они лежали вповалку, в неестественных позах, и пол под ними был скользким от крови. Но он всё ещё сражался. — Мать твою... — выдохнул Шевчук. — Это он. Выживший. И его убивают. — Но... как? — голос Лосева дрогнул. — Как он ещё держится? Их же... их же там целая толпа! Никто не ответил. Потому что никто из них никогда не видел ничего подобного. Юноша двигался с невероятной, почти сверхъестественной скоростью. Это была не та быстрая перебежка, которую мог бы сделать тренированный спортсмен. Это было нечто иное — плавное, текучее, как вода. Он не бегал — он перетекал из одной позиции в другую, и его меч описывал сверкающие дуги, оставляя в воздухе голубоватые следы, которые гасли не сразу, а медленно, словно светящийся дым. Один из нападавших, тот, что стоял чуть поодаль, вскинул руку — и с его ладони сорвался ослепительный огненный шар. Он был размером с человеческую голову, оранжево-жёлтый, с рваными краями, и летел он с таким шипением, что у Лосева заложило уши. Юноша не уклонился. Он просто взмахнул мечом — и рассёк шар пополам, как будто это был кусок масла. Две половинки разлетелись в стороны и взорвались за его спиной, выбив доски из переборки и осыпав всё вокруг дождём искр. — Он... он только что разрезал огонь, — прошептал Калинин. — Огонь, Шевчук! Мечом! — Вижу, — ответил Шевчук, и в его голосе не было обычной уверенности. — Вижу. Другой нападавший бросился с клинком — и нарвался на молниеносный выпад. Меч юноши пронзил его горло быстрее, чем глаз успел заметить движение, и чёрный балахон рухнул, заливая пол кровью. Но на его месте тут же возникли двое новых. — Да они же его просто задавят массой! — крикнул кто-то. И действительно: врагов было слишком много. Они наседали, сжимая кольцо, и действовали слаженно, словно единый организм. Их мечи — узкие, с синеватым отливом — двигались синхронно, как спицы в колесе. Один удар — юноша блокировал, и над местом столкновения клинков вспыхнул сноп искр. Второй — он уклонился, и клинок просвистел в миллиметре от его виска. Третий — и он не успел. Меч рассёк его бедро, глубоко, до кости, и юноша пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие. Кровь хлынула на пол, но он устоял. Перехватил меч другой рукой, отбил ещё одну атаку. И ещё. — Да он же один! — крикнул Лосев, и в его голосе были одновременно ужас, восхищение и какое-то детское неверие в происходящее. — Один против всех! Посмотрите, что он делает! Он же... он же танцует с ними! — Это не танец, — тихо сказал Калинин. — Это смерть. Его смерть. Если мы не вмешаемся. Шевчук стряхнул оцепенение. Он понял: ещё минута — и юношу убьют. А вместе с ним умрёт и их единственная зацепка в этом мире. — Всем — огонь! — скомандовал он, и его голос перекрыл шум боя. — По чёрным балахонам! Юношу не задеть! Калинин, работай по центру! Остальные — по флангам! Огонь! И автоматы заговорили. Эффект неожиданности был абсолютным. Чёрные балахоны, полностью сосредоточенные на своей жертве, не заметили появления новых врагов — они просто не ожидали, что кто-то может прийти на помощь умирающему аристократу. Первая же очередь Калинина из пулемёта снесла троих — они рухнули, не успев даже обернуться. Их тела пробило насквозь, и пули, прошив чёрную ткань, вошли в деревянную переборку позади них. Шевчук бил короткими, прицельными очередями — двое упали, сражённые в голову. Остальные десантники открыли огонь по флангам, зажимая противника в клещи. Чёрные балахоны дрогнули. На их лицах — тех, что были видны из-под капюшонов, — промелькнуло нечто вроде удивления. Они явно не понимали, что происходит. Кто-то попытался создать магический щит — воздух вокруг него задрожал, как и в сокровищнице, но Калинин дал длинную очередь, и щит рассыпался, не выдержав плотности огня. Пули прошли сквозь него, как сквозь бумагу, и заклинатель упал, изрешечённый. Двое, самых быстрых, метнулись в сторону десантников, рассчитывая сблизиться и навязать ближний бой. Они двигались так быстро, что глаз едва успевал за ними, — низкие, стелющиеся силуэты, похожие на волков. Один нарвался на Шевчука — тот перехватил автомат, ударил прикладом в лицо, и когда противник отшатнулся, выстрелил в упор. Второго срезал Лосев — он даже не целился, просто нажал на спуск, и пуля сама нашла цель. — Не останавливаться! — кричал Шевчук. — Бей их! Бей! Калинин перенёс огонь в центр, где ещё держались несколько чёрных балахонов. Они попытались отступить, но юноша, увидев, что помощь пришла, с удвоенной яростью бросился в атаку. Его движения снова обрели ту невероятную плавность, которую десантники видели в первые секунды боя. Меч сверкал, разрезая воздух и плоть. Один из нападавших пал от его клинка, второй — от пули Шевчука. А затем Лосев швырнул светошумовую гранату. Вспышка ослепила всех — и врагов, и юношу. Грохот ударил по ушам так, что зазвенело в голове, а стены зала на мгновение стали белыми, как снег. Чёрные балахоны, и без того дезориентированные, зашатались, схватившись за головы. Они кричали — не от боли, а от неожиданности, от шока, от того, что их мир, их магия, их искусство боя вдруг столкнулись с чем-то, чего они не могли понять. Этого хватило. Десантники бросились вперёд, добивая уцелевших. Последний — тот, что стоял ближе всех к юноше, — попытался ударить его мечом, прежде чем умереть. Юноша, ещё не оправившийся от гранаты, не мог парировать. Клинок рассёк его правое плечо — глубоко, до кости. Юноша вскрикнул и начал заваливаться. Шевчук выстрелил. Последний чёрный балахон рухнул. Тишина. Она наступила так внезапно, что десантники на мгновение замерли, не веря, что всё закончилось. В зале пахло порохом, кровью и чем-то ещё — странным, металлическим, как после грозы. Магические светильники всё ещё парили под потолком, но их свет стал тусклее, словно они тоже устали. — Чисто! — крикнул Шевчук, и его голос прозвучал хрипло. — Всем перезарядиться! Осмотреть помещение! Юноша лежал на полу, истекая кровью. Его глаза были открыты, но взгляд мутнел. Он смотрел на своих спасителей — людей в странной чёрной броне, с оружием, извергавшим гром и молнии, — и, кажется, не понимал, кто они. Его губы шевелились, но слов не было слышно. Шевчук подбежал к нему, опустился на колени. Его собственные руки дрожали — не от страха, а от пережитого напряжения, от той невероятной картины, которую он только что видел. Он, сержант морской пехоты, прошедший ад Сирии и Донбасса, никогда не думал, что увидит нечто подобное. — Держись, парень, — произнёс он, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Мы тебя вытащим. Он сорвал с разгрузки перевязочный пакет и начал накладывать повязку на плечо — туда, где зияла глубокая рана. Кровь текла ручьём, но Шевчук знал, что нужно делать. Он умел останавливать кровь. — Лосев, доложи наверх! — крикнул он. — Мы нашли выжившего! Тяжело ранен! Нужна срочная эвакуация! — Есть! — Лосев уже вызывал по рации Воронова. Его голос дрожал, но он справлялся. — Калинин, прикрой вход. Остальные — осмотреть зал. Может, есть ещё выжившие. Десантники рассыпались по помещению. Зал был усеян телами — чёрные балахоны, синие халаты, несколько зелёных. Судя по качеству одежды и оружия, люди в синем были одного клана с юношей. Они лежали рядом с ним, словно защищая до последнего вздоха. И все они были мертвы. Один из бойцов остановился над телом молодого мужчины в синем халате. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым. В руке он сжимал меч, похожий на меч юноши. Рядом с ним лежала женщина — её одежда была изорвана, но на пальцах ещё блестели кольца. — Товарищ сержант, — тихо позвал боец. — Они все... они все погибли за него. До последнего. — Вижу, — ответил Шевчук, не оборачиваясь. — Значит, он был важен. Очень важен. Юноша застонал. Шевчук склонился над ним. — Тихо, тихо. Свои. Мы — друзья. Не враги. Друзья. Понимаешь? Юноша смотрел на него. В его глазах читалась боль, страх, непонимание — и что-то ещё. Что-то похожее на надежду. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Шевчук приложил палец к губам. — Молчи. Береги силы. Мы тебя вытащим. Лосев закончил доклад и подошёл ближе. Он смотрел на юношу, и в его глазах стояло то же самое благоговение, которое испытывали все, кто видел этот бой. — Товарищ сержант, — спросил он тихо, — а кто он вообще? Как он смог? Один против пятнадцати? — Не знаю, — честно ответил Шевчук. — Но я знаю одно: если бы не он, мы бы опоздали. И если бы не мы, он бы погиб. А теперь — давай, помогай. Нужно остановить кровь. Они работали вместе — сержант и молодой матрос, — зажимая рану юноши, который только что в одиночку сражался против полутора десятков врагов. 10:35–10:50. Вода у борта корабля-сокровищницы. «Серна-один» и «Серна-два» Как только последний десантник второй волны перевалился через фальшборт и исчез в дыму, мичман Макаров отдал короткий приказ, и оба катера отошли от борта метров на тридцать, чтобы не стать лёгкой мишенью для тех, кто мог ещё прятаться в надстройках. Теперь они держались на воде — две маленькие стальные крепости посреди моря обломков и тел. Ожидание затянулось: десант ушёл в трюм, и катера просто ждали, контролируя подходы. О том, чтобы глушить двигатели, не могло быть и речи — в любой момент могла понадобиться срочная эвакуация или огневая поддержка. Где-то наверху, на палубе корабля, ещё слышались короткие автоматные очереди — первая группа продолжала зачистку. Здесь, внизу, война пока молчала. Но все понимали, что это ненадолго. На «Серне-один» остались пятеро: сам Макаров у рулевой консоли, старшина Гурьев на двигателях, старший матрос Дроздов у носового «Корда» и двое десантников, которых Воронов оставил для охраны катера — сержант Фомин и молодой матрос Белкин. Фомин был из «фрегатчиков». Коренастый, с глубоким шрамом через левую бровь и спокойными, почти сонными глазами, он двигался неторопливо, но каждое его движение было выверенным. Белкин, напротив, был из последнего пополнения — двадцатилетний парень из Владивостока, который до «Тайфуна» служил всего полгода и ни разу не стрелял по живому человеку. — Белкин, — негромко произнёс Фомин, заметив, как у парня дрожат руки, — ты главное не суетись. Стой здесь, у кормы. Если кто полезет — сначала крикни. Не стреляй без нужды. Патроны береги. — А если они всё равно полезут? — спросил Белкин, сжимая автомат. — Тогда стреляй. Но только по тем, кто реально угрожает. Остальных — не трогай. Ты понял? — Понял. Фомин кивнул и занял позицию у носовой аппарели, откуда открывался обзор на воду. Дроздов тем временем проверял ленту «Корда». Пулемёт был установлен на импровизированном станке из ящиков из-под боекомплекта — не самое изящное решение, но достаточно высокое, чтобы вести огонь поверх борта как по надводным целям, так и по воде у самого катера. Вокруг катера плавали обломки, доски, бочки. И тела. Много тел. Но были и живые — люди цеплялись за плавающие обломки, пытались плыть к катеру, кричали. Их голоса сливались в единый, душераздирающий гул. — Товарищ мичман… — начал Белкин. — Они же… они же живые. Может, подберём? — Нет, — отрезал Макаров. — Если мы начнём подбирать, они нас перевернут. Их слишком много. Мы не сможем отличить мирных от мародёров. Держи дистанцию. Белкин замолчал, но в его глазах стоял немой ужас. Он смотрел на воду и видел лица — обожжённые, окровавленные, искажённые болью и отчаянием. Люди тянули к нему руки, что-то кричали на незнакомом языке. Одна женщина, с распущенными волосами и мёртвым ребёнком на руках, просто стояла на полузатопленной лодке и смотрела. Не кричала. Просто смотрела. И этот взгляд был страшнее любого крика. — Не смотри, — тихо сказал Фомин, заметив состояние Белкина. — Я серьёзно. Не смотри на них. Ты им не поможешь. А свихнуться — запросто. Смотри на катер. На воду перед собой. На что угодно, только не на них. Белкин с трудом отвёл взгляд. Его тошнило. Он никогда не видел столько мёртвых. На «Серне-два», которой командовал старшина 1-й статьи Зубов, обстановка была не лучше, а может, и хуже. Из всего экипажа только сам Зубов да матрос Колесников у второго «Корда» имели хоть какой-то боевой опыт. Остальные — трое десантников, оставленных для охраны катера, — были из последнего пополнения: матросы Титов, Семёнов и Свиридов. Все трое — «салаги», как про себя называл их Зубов. Ни один из них не прошёл боевого крещения. — Значит так, пацаны, — говорил Зубов, расхаживая по палубе. — Воевать сегодня будем по-настоящему. Не как на учениях. Здесь всё всерьёз. Если кто-то полезет на катер — стреляйте. Но сначала — предупредительный. Поняли? Титов, самый старший из троих — ему было двадцать три, — кивнул. Семёнов и Свиридов молчали, вцепившись в автоматы. Они видели воду вокруг катера и не могли отвести от неё глаз. — Товарищ старшина, — подал голос Свиридов, — там люди. Живые. Они просят помощи. — Знаю, — ответил Зубов. — Но мы не можем им помочь. У нас задача — прикрывать десант. Если мы начнём подбирать утопающих, нас просто захлестнут. Их сотни, парень. Сотни. Мы физически не можем всех спасти. — Но это же… это же бесчеловечно, — прошептал Семёнов. — Бесчеловечно? — Зубов резко повернулся к нему. — А ты знаешь, что такое бесчеловечно? Бесчеловечно — это когда ты подбираешь одного, а в это время на твой катер лезут десять других и убивают твоих товарищей. Вот это бесчеловечно. А то, что мы делаем — это необходимость. Понял? Семёнов не ответил. Он просто отвернулся к воде и стиснул зубы. Зубов вздохнул. Он понимал этих пацанов. Они ещё не видели войны. Для них это всё было шоком. Но шок шоком, а приказ есть приказ. Первые проблемы начались с кормы «Серны-один». Катер не имел сплошного фальшборта по всему периметру. В кормовой части, сразу за водомётным движителем, были ступеньки для экипажа — удобный трап, по которому можно было спуститься к воде. И именно через эти ступеньки на катер попытались проникнуть первые беглецы. Их было трое. Двое мужчин и женщина. Они были в разорванной, мокрой одежде, с лицами, искажёнными ужасом. Женщина что-то кричала, протягивая руки. Мужчины карабкались по ступенькам, не обращая внимания на крики Белкина. — Стоять! — крикнул он, вскидывая автомат. — Назад! Они не понимали. Или не хотели понимать. Первый мужчина уже схватился за поручень и начал подтягиваться. Белкин выстрелил в воздух. Автоматная очередь хлестнула по воде в метре от катера. Беглецы замерли. Женщина вскрикнула и отшатнулась. Мужчины заколебались. — Назад! — повторил Белкин. — Убирайтесь! Не подходить! Фомин, услышав выстрелы, уже бежал к корме. Он оценил ситуацию мгновенно. — Отойди, — сказал он Белкину и встал на край ступенек. — Вы, — он обратился к людям в воде, — сюда нельзя. Нельзя. Понимаете? — он показал рукой: «нет», «уходите». — Там, — он махнул в сторону берега, которого, конечно, не было, — туда. Плывите. Здесь нельзя. Его голос был спокойным, но в нём звенела сталь. Люди в воде, кажется, что-то поняли. Они отпрянули, но не уплыли — просто отодвинулись на несколько метров и замерли, не сводя глаз с катера. Женщина плакала. Мужчины молчали. — Вот так и будут сидеть, — мрачно произнёс Фомин. — Ждать, пока мы уйдём. Или пока не утонут. — Может, дать им хотя бы плот? — спросил Белкин. — Нет плотов, — ответил Фомин. — И времени нет. Да и не спасёт это их. Ты видел, сколько тут народу? Мы всем не поможем. Смирись. Белкин сглотнул и кивнул. Он понимал. Но легче от этого не становилось. На «Серне-два» ситуация накалялась с каждой минутой. К катеру со всех сторон подплывали люди — кто на обломках, кто просто вплавь. Они кричали, плакали, тянули руки. Некоторые пытались ухватиться за борт. Колесников, стоявший у «Корда», вертел стволом, не зная, куда целиться. — Зубов, что делать? — крикнул он. — Они лезут! — Предупредительный! — скомандовал Зубов. — Поверх голов! Колесников дал короткую очередь. Пули прошли над головами пловцов, вздыбив воду. Кто-то испуганно нырнул. Кто-то, наоборот, ускорился. Один мужчина, с безумными глазами, продолжал плыть прямо к катеру, игнорируя выстрелы. — Стой! — заорал Титов, направляя на него автомат. — Стой, стрелять буду! Мужчина не остановился. Он доплыл до борта и вцепился в поручень. Титов выстрелил — одиночным, в плечо. Мужчина вскрикнул и отпустил поручень, но не уплыл — он схватился здоровой рукой за борт и попытался подтянуться снова. Титов выстрелил ещё раз. Мужчина обмяк и соскользнул в воду. Вокруг него расплылось красное пятно. — Готов, — выдохнул Титов, опуская автомат. Его лицо было белым как мел. — Я его… я его убил. — Молодец, — жёстко сказал Зубов. — Ты спас катер. Спас товарищей. Привыкай. Титов ничего не ответил. Он смотрел на красное пятно, расползающееся по воде, и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Семёнов и Свиридов, стоявшие на другом борту, тоже открыли огонь — по людям, которые пытались взобраться на ступеньки. Свиридов стрелял одиночными, тщательно целясь. Семёнов — короткими очередями, стараясь не думать о том, во что попадают его пули. Их лица были напряжены, в глазах застыл ужас, но руки делали своё дело. Зубов наблюдал за ними и молчал. Он знал: сегодня эти пацаны станут мужчинами. Или сломаются. Третьего не дано. На горизонте, со стороны группы полузатопленных кораблей, показались лодки. Три, четыре, пять — маленькие, вёсельные, с разношёрстными людьми в грязной одежде. Они шли целенаправленно — не к утопающим, а к скоплению обломков вокруг «Серн». Это были мародёры. Те самые, кто опоздал к дележу добычи на корабле-сокровищнице и теперь искал, чем поживиться. — Гости, — негромко произнёс Макаров. — Дроздов, видишь? — Вижу, — ответил пулемётчик, разворачивая «Корд». — Разрешите предупредительный? — Давай. Дроздов дал очередь поверх голов. Пули прошили воздух, и лодки на мгновение замедлились. Но лишь на мгновение. Мародёры явно не собирались отступать — их было слишком много, и они видели в странных катерах либо добычу, либо угрозу, которую нужно устранить. А затем произошло то, от чего даже у Дроздова похолодело внутри. Одна из лодок проходила мимо группы утопающих, цеплявшихся за обломок мачты. Мародёр, стоявший на носу, даже не замедлился. Он просто взмахнул мечом — и ближайший к лодке человек, молодой парень в разорванной синей одежде, рухнул в воду с разрубленной головой. Второй взмах — и ещё одно тело скрылось под водой. Остальные утопающие с криками бросились врассыпную, пытаясь уплыть, но лодка неумолимо двигалась вперёд, и меч поднимался снова и снова. — Они же… они же безоружных рубят, — выдохнул Белкин, и в его голосе звучал такой ужас, какого Фомин не слышал даже во время самых жарких боёв в Донецке. — Вижу, — сквозь зубы процедил Фомин. — Макаров, разрешите работать на поражение? — Разрешаю, — голос мичмана был ледяным. — Этих — без предупреждения. Дроздов нажал на гашетку. «Корд» заговорил длинной, яростной очередью. Тяжёлые пули вспороли воду, прошлись по лодке мародёров, превращая её в решето. Люди в лодке даже не успели закричать — их просто снесло за борт, разорванных в клочья. Вторая лодка попыталась развернуться, но Дроздов довернул ствол и дал ещё одну очередь. Лодка взорвалась щепками. Третья лодка, видя гибель товарищей, всё же попыталась атаковать — один из мародёров вскинул руку, и с его ладони сорвался огненный шар. Он пронёсся над водой и взорвался в метре от катера, обдав палубу жаром и паром. — Заклинатель! — крикнул Дроздов. — Вижу, — Фомин уже вскинул автомат. — Белкин, прикрой! Они открыли огонь одновременно — Дроздов из «Корда», Фомин и Белкин из автоматов. Заклинатель попытался создать щит, но против такого плотного огня он был бессилен. Его лодку буквально разорвало на куски. Оставшиеся мародёры, потеряв управление, бросились врассыпную, но уйти удалось не всем. — Чисто, — доложил Дроздов, отпуская гашетку. Его руки дрожали, но голос звучал ровно. — Сколько их ещё? — Пока не знаю, — ответил Макаров. — Но, судя по тому, что творится вокруг, это не последние. Белкин, опустив автомат, смотрел на воду. Там, где только что были лодки, теперь плавали обломки и тела. Много тел. Он перекрестился — машинально, не задумываясь. Фомин заметил этот жест, но ничего не сказал. Он знал: сегодня парню пришлось повзрослеть на несколько лет. На «Серне-два» творилось нечто похожее, но хуже. Мародёры атаковали сразу с двух сторон, и если бы не Колесников, умело маневрировавший «Кордом», и хладнокровие Зубова, катер мог бы быть захвачен. Одна из лодок сумела подойти почти вплотную. С неё на борт попытались перепрыгнуть сразу трое — здоровенные мужики с топорами и мечами. Свиридов, стоявший на том участке, успел среагировать первым. Он дал короткую очередь, и двое рухнули обратно в воду, но третий всё же забрался на палубу. Он взмахнул топором, целясь в голову Свиридова. Тот замер, парализованный ужасом. Выстрел прозвучал, когда топор был уже в сантиметрах от лица матроса. Мародёр рухнул, не завершив удара. Это Зубов, бросивший руль, вскинул автомат и выстрелил почти в упор. — Очухался? — рявкнул он на Свиридова. — Не спать! Жить хочешь — стреляй! Свиридов, всё ещё бледный, кивнул и поднял автомат. Его руки тряслись, но он снова занял позицию. Тем временем с кормы на катер пытались проникнуть сразу несколько человек. Семёнов и Титов отбивались как могли. Семёнов стрелял одиночными, тщательно целясь, и каждый выстрел находил цель. Титов, напротив, палил очередями, стараясь не думать о том, что он делает. Кто-то из местных всё же сумел забраться на ступеньки. Титов встретил его прикладом — удар пришёлся в лицо, и человек рухнул обратно в воду. — Держитесь! — кричал Зубов. — Ещё немного! Он не знал, сколько ещё продержатся его люди. Патроны таяли, силы были на исходе, а поток беглецов и мародёров не иссякал. Наступило затишье — первое за всё время с начала высадки. Макаров позволил себе выдохнуть и даже отхлебнуть воды из фляги, которую ему протянул Гурьев. Дроздов, не отрываясь от «Корда», медленно обводил стволом горизонт — скорее по привычке, чем по необходимости. Фомин и Белкин сидели у кормы, не произнося ни слова. Где-то наверху, на палубе корабля-сокровищницы, ещё слышались короткие автоматные очереди — десант продолжал зачистку. Но здесь, на воде, было тихо. Настолько тихо, что стал слышен треск горящего дерева за кормой. На «Серне-один» Белкин сидел на палубе, привалившись к ящику с патронами. Его автомат лежал рядом, всё ещё тёплый после стрельбы. Он смотрел на свои руки и молчал. — Ты как? — спросил Фомин, присаживаясь рядом. — Не знаю, — честно ответил Белкин. — Я только что убил человека. Может, двух. И я не чувствую ничего. Вообще ничего. Это нормально? — Нормально, — ответил Фомин. — Это шок. Пройдёт. Потом, когда всё закончится, может накрыть. Но сейчас — не время. Держись. — Я держусь, — сказал Белкин. — Просто… я думал, что будет по-другому. Что я буду героем. А я просто сижу и стреляю. И люди умирают. И я ничего не чувствую. — Это и есть война, парень, — тихо произнёс Фомин. — Не геройство. Грязная работа. Кто-то должен её делать. Сегодня — мы. Завтра — кто-то другой. Но ты не думай об этом. Просто делай свою работу. Остальное — потом. Белкин кивнул и снова взял автомат. Его руки больше не дрожали. На «Серне-два» Зубов обходил своих бойцов. Титов, Семёнов, Свиридов — все были бледны, но держались на ногах. Колесников, оторвавшись от «Корда», молча перезаряжал ленту. — Молодцы, — сказал им Зубов. — Сегодня вы стали мужиками. Запомните этот день. Но не дайте ему вас сломать. Они переглянулись. Они ещё не до конца понимали, что произошло. Но они знали: они выстояли. А затем с палубы корабля-сокровищницы донёсся гул возвращающегося Ка-29. Дроздов первым поднял голову. Вертолёт заходил на посадку — тот самый борт пятнадцать, который утром доставил первую волну. Он снижался над палубой, и было видно, как винты поднимают тучи пепла. — Наши возвращаются, — произнёс Дроздов. — Быстро они. — Значит, нашли кого-то, — отозвался Макаров, не оборачиваясь. — Или наоборот — не нашли и сворачиваются. Сейчас узнаем. Фомин, стоявший у аппарели, прищурился, вглядываясь в силуэт вертолёта: — Смотрите, «Катраны» всё ещё в воздухе. Кружат. Значит, операция не закончена. Если бы всё было чисто, их бы уже отозвали. — Значит, прикрывают, — кивнул Макаров. — Либо эвакуацию, либо что-то ещё. Ждём. Белкин, сидевший у кормы, поднял голову и посмотрел на вертолёт. Ему вдруг пришла в голову мысль, которую он не решился произнести вслух: «А что, если они нашли выжившего, но он мёртв? Или умирает? Что, если всё это было зря?» Он отогнал эту мысль и снова уставился на воду. Прошло несколько минут. Вертолёт сел, и до катеров донёсся отдалённый шум — крики, команды, звук двигателей. Но слов было не разобрать. Затем винты снова взревели, и Ка-29 поднялся в воздух, быстро набирая высоту. Он взял курс на «Тайфун» и вскоре скрылся за горизонтом. — Ушли, — констатировал Дроздов. — А мы? — Ждём, — ответил Макаров. — Если «Катраны» ещё здесь, значит, десант на палубе. Скоро должны выйти на связь. И действительно, через минуту рация ожила. Голос Воронова, запыхавшийся, но довольный, разнёсся по катеру: — «Серна-один», я Первая группа. У нас всё. Выживший найден, тяжело ранен, эвакуирован вертолётом вместе с нашими ранеными. «Катраны» прикрывали эвакуацию. На палубе — только мы, семеро. Ждите: есть идея, нужно ваше одобрение. Макаров взял рацию: — Слушаю, Воронов. Что за идея? — Тут в трюме сокровищница, — голос Воронова звучал почти виновато. — Золото, свитки, оружие. И тела в чёрных балахонах. Командование наверняка захочет изучить. Мы можем взять сколько унесём. Но это не было в приказе. Решай ты. Макаров помолчал секунду. Он понимал, что это нарушение — приказ касался только выжившего. Но он также понимал, что возможность изучить оружие и документы местных может оказаться критически важной для выживания «Тайфуна». — Добро, — произнёс он наконец. — Берите. Но быстро. Корабль горит, времени мало. — Понял. Работаем. Макаров отключил рацию и повернулся к своим: — Готовьтесь. Сейчас начнётся погрузка. Трофеи, тела, оружие — всё, что они там собрали. Работаем быстро. — Вот это поворот, — хмыкнул Дроздов. — Спасательная операция превращается в грабёж. — Не грабёж, а сбор разведданных, — поправил его Макаров. — Хотя звучит, конечно, не очень. Фомин, слушавший разговор, молча кивнул и начал проверять автомат. Белкин поднялся и встал рядом с ним. Война для экипажей «Серн» на сегодня ещё не закончилась. Но самый страшный её час был уже позади. 10:50. Корабль-сокровищница. Верхняя палуба. Ка-29, вызванный с «Тайфуна», уже заходил на посадку. Марков аккуратно, ювелирно посадил машину на относительно чистый участок палубы. Винты ещё не остановились, а десантники уже несли к вертолёту носилки. Первым погрузили Коваля. Он был в сознании, но очень бледен. Рябинин держал его за руку. — Ты только дыши. Дыши. В лазарете тебя поставят на ноги. Там Соболева, она кого угодно вытащит. Слышишь? Дыши. Коваль слабо кивнул. Говорить он не мог — боль была слишком сильной. Вторым на борт подняли юношу. Его положили на носилки рядом с Ковалем. Шевчук лично сопровождал его и, только убедившись, что раненый закреплён, отошёл. Юноша открыл глаза. Он увидел над собой лицо в странном шлеме, услышал незнакомую речь, почувствовал, как его осторожно поднимают. Он не понял ни слова, но понял главное: эти люди пришли не убивать. Они пришли спасать. И он позволил себе закрыть глаза — впервые за много часов. Сомов, стоявший рядом, заметил, как напряжение в лице юноши ушло. — Спи, парень, — тихо сказал он. — Мы тебя вытащили. — Соболева его вытащит, — произнёс Шевчук, ни к кому не обращаясь. — Должна вытащить. Сомов построил оставшихся бойцов. Из двадцати человек, ушедших в бой, легко ранены были трое — Дымов, получивший ледяной шип в бронежилет, Лосев с ожогом лица и контузией от светошумовой гранаты, и сам Сомов — у него оказался порез на руке, которого он даже не заметил в горячке боя. Тяжело раненых было двое — Коваль с проникающим ранением в живот и юноша-аристократ, имя которого они всё ещё не знали. Остальные — целы. — Первая группа — остаётесь здесь, — распорядился Сомов. — Воронов, ты за старшего. Ждите «Серны». Загрузите тела — те, что в чёрных балахонах. Командование захочет их изучить. Остальных не трогайте. И сундуки с золотом — по возможности. Если получится. Воронов кивнул. — Сделаем. — Остальные — на борт. Мы уходим. Ка-29 взревел двигателями и поднялся в воздух. В иллюминаторы было видно, как внизу, на палубе, Воронов расставляет людей, готовясь к эвакуации останков. Две «Серны» уже отходили от борта, направляясь к «Тайфуну» с первыми ранеными на борту. Сомов откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он думал о том, что сегодняшний день — самый странный в его жизни. Вчера он ещё не верил в магию. А сегодня видел её в действии. И она едва не убила его людей. — Товарищ лейтенант, — окликнул его Лосев, — а этот юноша... он кто? — Не знаю, — ответил Сомов, не открывая глаз. — Но, судя по тому, сколько людей за ним охотилось, он очень важен. И мы его спасли. — А что теперь будет? — Теперь, — Сомов наконец открыл глаза, — будет политика. Но это уже не наша забота. Наше дело — доставить его в лазарет. Остальное решат наверху. Ка-29 продолжал набирать высоту. Внизу, насколько хватало взгляда, расстилался океан, усеянный обломками. Вертолёт ушёл, и рокот его двигателей растворился в дыму. На палубе остались пятнадцать десантников — все, кто не был ранен и не улетел с Сомовым. Сержант Воронов, принявший командование, обвёл взглядом строй. Здесь были Шевчук, Рябинин, Калинин с пулемётом, Горохов — все из первой волны. Из второй, кроме самого Воронова, — Гришин, Ткачук, Ефимов, Коваленко-младший и ещё шестеро бойцов, чьи лица сейчас, в багровом свете пожаров, казались вырезанными из камня. Рядом стояли двое с «Серны-один»: старшина Гурьев и матрос Дроздов, которых Макаров оставил для помощи с погрузкой. Дроздов, впрочем, уже получил приказ возвращаться на катер, как только начнётся основная работа. «Серны» только что отошли от борта — пустые, без раненых, потому что раненых забрал вертолёт, — и теперь возвращались, лавируя между обломками. У Воронова было от силы пятнадцать минут, прежде чем катера пришвартуются снова. Корабль под ногами вздрогнул. Где-то в глубине трюма что-то глухо ухнуло, и из пробоины в корпусе вырвался язык пламени. Огонь расползался быстро — слишком быстро для деревянного судна, даже пропитанного маслом. Запах стоял едкий, щипал глаза и заставлял горло сжиматься в спазме. Пахло не только горелым деревом, но и чем-то химическим — то ли селитрой, то ли алхимической дрянью местных. — Значит так, мужики, — произнёс Воронов, и все головы повернулись к нему. — Только что я говорил с Макаровым. Мы остаёмся здесь не просто так. В трюме — сокровищница. Золото, свитки, оружие. И тела в чёрных балахонах. Командование наверняка захочет всё это изучить. Поэтому наша задача — взять образцы. Трупы, оружие, несколько сундуков. Что именно — скажу на месте. По строю пробежал лёгкий гул. Кто-то хмыкнул, кто-то переглянулся. — То есть мы теперь не спасатели, а мародёры? — негромко спросил Горохов, и в его голосе не было осуждения — только искреннее недоумение. — Разведчики, — поправил Воронов. — Ты видел, что эти твари делали своими мечами? Видел, как Коваль чуть не погиб? Если мы не изучим их оружие, мы не будем знать, как с ним бороться. Так что это не грабёж. Это сбор разведданных. — Красиво сказано, — усмехнулся Шевчук. — Прямо как в учебнике. Но по сути-то мы идём в горящий корабль за чужим добром. Я правильно понимаю? — Правильно, — не стал спорить Воронов. — Только добро это ничьё. Хозяева либо мертвы, либо ушли. А нам оно нужнее. Калинин, поправляя сошки пулемёта, подал голос: — А если местные вернутся? Те, что ушли в трюм? Пока мы там будем сундуки таскать, они могут ударить с тыла. — Поэтому ты и Рябинин остаётесь здесь, — ответил Воронов. — Шевчук — за старшего на палубе. Ваша задача — держать периметр. Если кто-то полезет из трюма или с воды — работаете на поражение. Нас пятеро внизу: я, Гришин, Ткачук, Ефимов, Коваленко. Этого хватит, чтобы вытащить всё, что нужно. Гурьев — ты с нами, поможешь с телами. Дроздов — возвращаешься на катер. У вас, — он повернулся к тем, кто оставался на палубе, — десять человек. Держите оборону. — А если там ещё кто-то живой? — спросил Гришин, нервно поправляя ремень автомата. Его лицо всё ещё было бледным после пережитого, а пальцы подрагивали, когда он касался оружия. — Живых не видели. Если встретим — оценим по обстановке. Но сейчас приоритет — образцы. Вопросы? — Есть один, — произнёс Ефимов. Он говорил редко, и сейчас его голос прозвучал глухо, почти неохотно. — Мы вообще уверены, что это правильно? Ну, вот это всё — трофеи, образцы? Может, лучше просто уйти, пока корабль не взорвался? У нас уже есть выживший. Может, хватит? Воронов посмотрел на него. Вопрос был законным. И, честно говоря, он сам задавал его себе, пока говорил с Макаровым. — Может, и хватит, — ответил он. — Но мы не знаем, заговорит ли тот парень. Он едва жив. И даже если очнётся — мы не знаем его языка. А это, — он кивнул на люк, ведущий в трюм, — это можно пощупать. Изучить. Понять. Так что да, Ефимов. Я уверен. И я приказываю. Вопросы ещё есть? Ефимов покачал головой. — Тогда вперёд, — скомандовал Воронов. — У нас мало времени. Этот корыто скоро пойдёт ко дну или взорвётся к чёртовой матери. Работаем быстро, без суеты. Грузим на «Серны», как только они подойдут. Он повернулся к Шевчуку: — Держи оборону. Если увидишь, что с воды лезут, — сначала предупредительный, потом на поражение. И готовьте канаты. Когда мы поднимемся, начнём погрузку. — Понял, — кивнул Шевчук. — Не в первый раз. Воронов хлопнул его по плечу и направился к трапу. Пятеро — он, Гришин, Ткачук, Ефимов, Коваленко и Гурьев — один за другим скрылись в тёмном провале, ведущем в трюм. Позади, на палубе, Шевчук уже расставлял людей по периметру. Десять человек — не так много, чтобы удержать целый корабль, но достаточно, чтобы дать группе сбора те пятнадцать минут, которые им требовались. Где-то внизу, под ногами, что-то снова ухнуло. Корабль вздрогнул и застонал, словно живое существо, умирающее в агонии. Времени действительно оставалось мало. 10:53. Трюм. Сбор образцов В трюме было темно. Фонари выхватывали из мрака перекошенные переборки, груды обломков и тела — много тел. Воронов шёл первым, за ним — Гришин и Ткачук. Замыкали группу матрос Ефимов, молчаливый здоровяк, которого Воронов взял за физическую силу, и сержант Коваленко — не тот знаменитый «фрегатчиковский» старшина, а его молодой однофамилец, спокойный и исполнительный парень, который до «Тайфуна» служил в береговой охране. Спуск по трапу дался тяжело. Ступеньки были скользкими от крови, а наклон корпуса стал ещё заметнее — градусов пятнадцать, не меньше. Держаться приходилось за переборки, которые уже начали нагреваться от огня, пожиравшего соседние отсеки. Воздух был плотным, горячим, пропитанным смрадом горелой плоти. Первыми они нашли тела в сокровищнице — четверых в чёрных балахонах, тех самых, что атаковали группу Сомова. Двое лежали ничком, один — на спине, раскинув руки, четвёртый скорчился у стены, словно пытался спрятаться от смерти. Их мечи валялись рядом — узкие, с синеватым отливом. Даже в полумраке трюма клинки слабо светились, словно впитывали в себя тьму. Воронов наклонился и поднял один. Клинок был лёгким, неестественно холодным на ощупь. По лезвию пробегала едва заметная рябь, словно внутри металла ещё теплилась жизнь. — Эти штуки до сих пор... работают, что ли? — пробормотал он, проводя пальцем по кромке. Та была острой, как бритва, и холодной, как лёд. — Магия, — коротко ответил Ткачук. — Не наше дело. Берём? — Берём. Гришин, оружие собери. Ткачук, помоги мне с телами. Возьмём пока двоих отсюда. Но это не всё. — В смысле? — не понял Гришин. — В зале, где нашли парня, были ещё тела, — пояснил Воронов. — Шевчук говорил: там положили полтора десятка чёрных балахонов, и они явно были сильнее тех, что гоняли нас на палубе. Если уж брать образцы, то лучшие — там. Так что сначала эти двое, потом — в зал. Гришин, сглотнув, принялся собирать мечи. Он брал их осторожно, словно змей, и заворачивал в кусок парусины, который прихватил с палубы. Один клинок едва не выскользнул из его рук, и он тихо выругался. — Осторожнее, — бросил Воронов. — Если эти штуки режут броню, как бумагу, то палец тебе отхватят и не заметят. — Я аккуратно, — ответил Гришин, но руки у него дрожали ещё сильнее. Коваленко и Ефимов подхватили первое тело за плечи и ноги. Ефимов крякнул от напряжения — он был силён, но даже ему пришлось напрячься. Воронов и Ткачук взялись за второе. Гришин, сгибаясь под весом мечей, шёл замыкающим, то и дело оглядываясь назад — ему всё время казалось, что из темноты кто-то смотрит. — Товарищ сержант, — спросил он, тяжело дыша, — а зачем мы их вообще тащим? Не проще было бросить? — Затем, что на борту есть аналитики, которые захотят понять, кто эти уроды и как они колдуют, — ответил Воронов, не оборачиваясь. — А для этого нужны образцы. Ты бы предпочёл, чтобы мы тащили живого? — Нет, — быстро ответил Гришин. — Живого — точно нет. — Вот и я о том же. Подъём на палубу занял почти пять минут. Тела были неудобными, скользкими, и каждый шаг по накренившемуся трапу давался с трудом. Один раз Ефимов поскользнулся и едва не уронил свою ношу. Коваленко успел подхватить тело за капюшон, и они продолжили подъём. На палубе их встретил Гурьев. Он помог уложить тела у фальшборта, где уже были приготовлены куски парусины для упаковки. Воронов распрямился, переводя дыхание, и бросил взгляд на море. «Серны» были уже в полукабельтове — подходили, лавируя между обломками. — Это только половина, — произнёс он. — Теперь — в зал. Гришин, Ткачук, Коваленко — со мной. Ефимов, Гурьев — остаётесь здесь. Готовьте эти два тела к погрузке. Мы скоро вернёмся. — Ещё? — переспросил Ефимов, вытирая пот со лба. — Мы же уже двоих вытащили. — Эти двое — из сокровищницы. А в зале, где нашли парня, были те, кто его чуть не убил. Они сильнее. Значит, и изучать их важнее. Пошли. — Логично, — согласился Ткачук. — Хотя таскать мертвецов по горящему кораблю — не самое весёлое занятие. — Никто не обещал, что будет весело. Они снова спустились в трюм и двинулись к кормовому залу — тому самому, где Шевчук и его группа нашли юношу. Здесь было ещё темнее, а дым стоял плотнее, заставляя пригибаться. Фонари выхватывали из мрака перевёрнутую мебель, следы крови на стенах и тела в чёрных балахонах. Их здесь было не меньше дюжины — убитые автоматными очередями, застывшие в тех позах, в которых их застала смерть. — Ничего себе, — выдохнул Коваленко. — Вот это бойня. Воронов опустился на корточки рядом с одним из тел. Этот чёрный балахон лежал на спине, раскинув руки. Его капюшон сбился, открывая бледное, искажённое лицо с тонкими, почти женскими чертами. На груди чернели три пулевых отверстия. Рядом валялся меч — такой же узкий, с синеватым отливом, как и те, что они уже собрали. — Смотрите, — произнёс Ткачук, указывая на другого. — У этого в руке был щит. Видите, ожог на пальцах? Это наш выстрел снёс его барьер. — Значит, точно сильные, — кивнул Воронов. — Берём двоих. Вон того, что у стены, и вот этого, с ожогом. Они лучше всего сохранились. Гришин тем временем заметил кое-что ещё. В углу зала, под опрокинутым столом, лежал длинный тонкий меч. Он отличался от остальных — его клинок был светлее, с голубоватым отливом, а рукоять украшала тонкая гравировка. — Товарищ сержант, — позвал Гришин. — Это, кажется, меч того парня. Ну, юноши. Он обронил его, когда его несли на носилки. Я помню: Шевчук говорил, что меч светился голубым. Воронов подошёл и поднял оружие. Меч был лёгким, почти невесомым по сравнению с автоматом, и всё ещё хранил тепло — словно только что лежал в руке живого человека. — Странно, — пробормотал он. — Он же был холодным, когда я брал те, чёрные. А этот тёплый. — Может, потому что он принадлежит не врагу, — предположил Ткачук. — А союзнику. Или почти союзнику. — Может. Берём с собой. Парню он ещё пригодится, если выживет. Он аккуратно завернул меч юноши в отдельный кусок парусины и передал Гришину. — Держи. И смотри не перепутай с остальными. — Не перепутаю. Снова начался подъём. Тела в чёрных балахонах были такими же тяжёлыми и неудобными, как и первые два. Коваленко, тащивший одного за ноги, выругался сквозь зубы: — Да что они, свинцом набиты, что ли? — Может, у них кости тяжёлые, — ответил Ткачук. — Или магия. Я читал, что у некоторых культиваторов тело уплотняется с ростом силы. — Ты веришь в эти сказки? — После сегодняшнего дня я верю во всё. Наконец они поднялись на палубу. Ефимов и Гурьев уже заканчивали упаковывать первые два тела в парусину. При виде второй пары носилок Гурьев присвистнул. — Вы что, решили весь трюм сюда перетащить? — Только лучших, — ответил Воронов, укладывая меч юноши поверх остального оружия. — Эти — из зала, где нашли выжившего. Самые сильные. Командование будет довольно. — Если корабль не взорвётся раньше, — мрачно добавил Ефимов. Воронов бросил взгляд на море. «Серны» были уже у самого борта. Макаров, стоя на носу, поднял руку в приветственном жесте. — Первая партия готова, — доложил Воронов по рации. — Четыре тела, несколько мечей, плюс отдельно — меч выжившего. Сейчас идём за сундуками и документами. Принимайте. — Принято, Воронов, — ответил Макаров. — Мы у борта. Грузите. И поторопитесь — у вас там всё дымится. — Знаю. Работаем. Он повернулся к своей группе: — Гришин, Ткачук, Коваленко — за мной в сокровищницу. Остальные — грузите тела на катер. Времени почти не осталось. Пошли. 10:57. Сокровищница. Сбор ценностей В сокровищнице было жарко. Дым просачивался сквозь переборки тонкими струйками, и где-то за стеной уже слышался треск пожираемого огнём дерева. С каждой минутой треск становился громче, ближе. Воронов понимал: времени остаётся всё меньше. Сундуки стояли в углу — те самые, которые они видели во время боя. Раскрытые, с высыпавшимися монетами, и закрытые, с массивными замками. Монеты были золотыми, с незнакомыми иероглифами, и в свете фонарей они тускло мерцали. Но золото было не единственным, что здесь находилось. Вокруг сундуков, на полу, на столах, даже на стенах, были разбросаны и развешаны десятки предметов — оружие, свитки, какие-то шкатулки, флаконы, свёртки ткани. — Ничего себе, — выдохнул Гришин, оглядываясь по сторонам. — Тут целый музей. Или лавка старьёвщика. — Не отвлекайся, — бросил Воронов, хотя и сам на мгновение замер, оценивая масштаб. — Берём только то, что можем унести. Золото — в мешки. Все документы, свитки, книги — туда же. Оружие — отдельно. И всё странное, что увидите — артефакты, шкатулки, флаконы. Складывайте в тот сундук с гербом, — он указал на массивный ларец в углу. — Предварительно высыпьте из него золото в мешок. Пустой сундук понесём как контейнер. — А если там что-то ценное? — спросил Ткачук, подходя к одному из сундуков. — Ну, кроме золота. Камни, украшения? — Камни — тоже в мешок. Разберёмся на борту. Сейчас главное — взять максимум. Работа закипела. Коваленко и Ефимов подхватили сундук с гербом и перевернули его, высыпая золотые монеты в раскрытый вещмешок, который держал Гришин. Монеты полились сплошным потоком, тяжёлые, звенящие. Гришин крякнул от тяжести. — Ничего себе! — повторил он. — Да тут на всю жизнь хватит. — Если доживём, — мрачно ответил Коваленко. — Давай следующий. Пока они возились с золотом, Ткачук и Гурьев обходили помещение, собирая всё, что выглядело важным. Ткачук, с его музейным прошлым, работал методично: он брал в руки каждый предмет, быстро оценивал его и либо откладывал в сторону, либо убирал в мешок. — Смотрите, — произнёс он, поднимая с пола небольшой бронзовый треножник с остатками воска. — Похоже на ритуальный светильник. Или алхимическую горелку. — Берём, — коротко ответил Воронов. — А это что за палки? — Гурьев указал на связку тонких металлических стержней, перевязанных шёлковой нитью. На концах стержней были выгравированы крошечные символы. — Понятия не имею. Берём. Ткачук поднял с пола небольшой нефритовый флакон с пробкой, запечатанной воском. Внутри что-то слабо светилось. — Это, кажется, алхимия, — сказал он. — Может быть, лекарство. Или яд. — Берём. Только осторожно, не разбей. Гурьев тем временем складывал в пустой сундук мечи — те самые, с синеватым отливом, которые они собрали с тел в чёрных балахонах. Он брал их аккуратно, оборачивая каждый куском парусины. — Тяжёлые, сволочи, — ворчал он. — Но красивые. Никогда таких не видел. — Зато они видели нас, — отозвался Ефимов, помогая ему укладывать оружие. — И чуть не убили Коваля. — За это и берём, — сказал Воронов. — Чтобы в следующий раз знать, как с ними бороться. Гришин, уже набивший два вещмешка золотом, переключился на свитки. Он брал их один за другим, разворачивал, пытался разглядеть иероглифы, но не понимал ни слова. — Тут какие-то карты, кажется, — произнёс он, протягивая один свиток Ткачуку. — Или схемы. Посмотри. Ткачук взял свиток, развернул, присвистнул. — Это не карта. Это генеалогическое древо. Или схема клана. Смотри, вот иероглифы, и линии, соединяющие их. Очень похоже на то, что я видел в музее. Императорские родословные так оформляли. — Значит, точно пригодится. В мешок. Через несколько минут сундук был заполнен почти доверху: мечи, кинжалы, несколько странных металлических пластин с гравировкой, пара шкатулок, флаконы, треножник, связка стержней, свитки, перевязанные шёлковым шнуром, и одна небольшая книга в потёртом кожаном переплёте, которую Коваленко нашёл под опрокинутым столом. — Тут ещё книги, — сказал он, протягивая её Воронову. — Или дневники. Страницы тонкие, как папиросная бумага. — Берём. Всё, что бумажное — в отдельный пакет. Ткачук, у тебя был пластиковый? — Был. — Ткачук извлёк из разгрузки пакет и аккуратно уложил туда книгу и несколько свитков. — Теперь точно не намокнут. Воронов оглядел зал. Они собрали далеко не всё — на полу ещё оставались монеты, на стенах висели какие-то украшения, в дальнем углу темнели ещё два сундука, — но времени больше не было. Треск огня стал громче, а воздух — горячее. — Всё, хватит, — скомандовал он. — Уходим. Ефимов, Коваленко — берёте сундук. Гришин, Гурьев — мешки с золотом. Ткачук — документы и артефакты. Я прикрываю. Вперёд. Они уже почти покинули сокровищницу, когда Ткачук вдруг остановился и хлопнул себя по лбу. — Стойте! — он обернулся и посмотрел на стену над перевёрнутым столом. Там висел небольшой деревянный футляр, обитый бархатом. В суматохе сбора его никто не заметил. — Я же говорил: самое ценное всегда прячут отдельно. Он снял футляр со стены. Тот был закрыт, но не заперт. Внутри, на подкладке из выцветшего шёлка, лежала нефритовая пластина размером с ладонь. Она была покрыта иероглифами — тонкими, вырезанными с ювелирной точностью. От пластины исходило слабое зеленоватое свечение. — Что это? — спросил Гришин, заглядывая через плечо. — Не знаю, — ответил Ткачук. — Но раз её спрятали отдельно от всего остального, значит, она важнее любого золота. Воронов взял пластину в руки. Она была тёплой — почти горячей. На мгновение ему показалось, что иероглифы на ней зашевелились, словно живые существа. Он моргнул — и всё стало неподвижным. — Что за чертовщина? — пробормотал он, убирая пластину обратно в футляр. — Ладно, на борту разберёмся. Берём. Всё, уходим, живо! Они двинулись к выходу. Позади, в сокровищнице, что-то глухо хрустнуло — это начала проседать переборка, подточенная огнём. Ещё несколько минут, и весь этот зал превратится в пепел. — Быстрее, быстрее! — подгонял Воронов. — Шевелитесь, мужики! У нас нет времени на вторую ходку! 11:02. Верхняя палуба. Эвакуация трофеев Когда они поднялись на палубу, ситуация резко ухудшилась. Огонь добрался до носовой надстройки, и теперь она пылала, выбрасывая в небо столбы чёрного дыма. Корабль ощутимо накренился на левый борт — градусов на двадцать, не меньше. Идти по палубе приходилось, держась за всё, что попадалось под руку. Под ногами что-то хрустело — то ли щепки, то ли кости. Где-то в трюме что-то взорвалось — глухо, но достаточно мощно, чтобы палуба под ногами дёрнулась. Из пробоины в корпусе вырвался столб пламени, осветив всё вокруг багровым светом. — Быстрее! — крикнул Воронов, перекрикивая грохот. — Грузим на «Серны», живо! «Серна-один» уже пришвартовалась у правого борта. Макаров, стоя на носу, командовал погрузкой, и его голос перекрывал шум пожара. Тела в чёрных балахонах перекочевали на катер первыми — Ефимов и Коваленко передавали их, завёрнутые в парусину, прямо в руки десантникам на катере. Те укладывали их на палубу, стараясь не смотреть на проступающие сквозь ткань очертания лиц. — Готово! — крикнул Коваленко. — Что дальше? — Мечи! — скомандовал Воронов. — Гришин, Ткачук — подавайте! Мечи, аккуратно обёрнутые в парусину, перешли на катер быстро — их просто передавали из рук в руки, как связки дров. Гришин, сгибаясь под их весом, пыхтел и матерился, но работал без остановки. Затем настала очередь самого сложного — сундука с гербом, набитого артефактами, флаконами, шкатулками и прочей добычей из сокровищницы. Сундук был тяжёлым — килограммов под шестьдесят, не меньше, — и тащить его по накренившейся, горящей палубе было опасно. — Тросами! — крикнул Макаров. — Спускайте на тросах, иначе уроните! Дроздов и Гурьев уже подтащили моток капронового шнура, который они захватили с катера. Быстро, как учили на десантных тренировках, они обвязали сундук крест-накрест и затянули узлы. Ефимов проверил натяжение: — Держит! Спускаем! Сундук медленно пошёл вниз, раскачиваясь на тросах. Воронов и Ткачук, стоя у фальшборта, страховали его, не давая удариться о борт. Макаров и Дроздов на катере подхватили груз и аккуратно опустили на палубу. — Есть! — крикнул Макаров. — Следующий! Следующим был мешок с золотом — тяжеленный, килограммов тридцать, не меньше. Его спускали так же, на тросах, но быстрее: мешок был мягким, и бояться повредить его не приходилось. Потом пошли мешки поменьше — с документами, свитками, книгами. Ткачук передавал их лично, не доверяя тросам: — Это бумага! — кричал он. — Если уроним в воду — конец! Давайте аккуратно! — Да поняли мы, поняли! — отозвался Макаров, принимая очередной пакет. — Не паникуй, музейщик. Всё будет в лучшем виде. Краем глаза Воронов заметил, как Шевчук и его группа, державшие оборону палубы, начали отходить к борту. Местные из трюма так и не появились, с воды тоже никто не атаковал. Но задерживаться здесь дольше было чистым самоубийством. — Всё, хватит! — скомандовал Воронов, убедившись, что последний мешок перекочевал на катер. — Уходим! Все на катер! — Есть ещё один ящик! — крикнул Гришин, указывая на небольшой кофр, валявшийся у фальшборта в каких-то десяти метрах от них. — Я видел, как он выпал из надстройки, когда та начала гореть! Он может быть важным! — Где?! — Вон там, у леера! Воронов выругался сквозь зубы. Кофр лежал на самом краю палубы, в опасной близости от огня, который уже лизал фальшборт. Но оставлять его было нельзя. — Гришин, бегом! Ткачук, прикрой! Гришин рванулся к кофру. Он бежал, пригибаясь от жара, перепрыгивая через трещины в палубе, из которых вырывались языки пламени. Схватил кофр за ручку, рванул на себя — и едва не упал: тяжёлый, сволочь. Но времени взвешивать не было. Он развернулся и побежал обратно, прижимая кофр к груди. Позади него с грохотом рухнула часть надстройки, подняв тучу искр. — Давай! — крикнул Ефимов, протягивая руку. — Прыгай! Гришин прыгнул. Ефимов поймал его за плечо и буквально втащил на борт катера. Кофр грохнулся на палубу рядом с сундуком. — Ты совсем сдурел? — рявкнул Коваленко. — Из-за какого-то ящика жизнью рисковать? — Он сказал — может быть важным! — огрызнулся Гришин, тяжело дыша. — Я поверил. — Ладно, хорош, — оборвал их Воронов. — Все на месте? Он пересчитал людей. Гришин — здесь, тяжело дышит, но живой. Ткачук — рядом, прижимает к груди пакет с документами. Ефимов, Коваленко, Гурьев — все на месте. Шевчук и его группа спускаются по штормтрапам с другой стороны — их принимает Зубов на «Серну-два». Дроздов уже у «Корда», готовый открыть огонь. Макаров стоит у руля, держа катер носом к открытой воде. — Все на месте, — подтвердил он. — Отходим. — Отходим! — рявкнул Макаров. «Серна-один» взревела двигателем и рванулась прочь от гибнущего корабля. За ней, так же набирая скорость, шла «Серна-два». Позади, на палубе корабля-сокровищницы, рухнула ещё одна мачта, подняв фонтан искр и пепла. Огонь пожирал дерево с жадностью голодного зверя. Ещё несколько минут — и от корабля не останется ничего, кроме обугленных обломков. Воронов, стоя на палубе катера, смотрел на это и чувствовал, как адреналин медленно отпускает его из своих тисков. Руки дрожали, ноги гудели от усталости, а в висках всё ещё стучало эхо близких взрывов. Он перевёл взгляд на трофеи, грудой лежавшие на палубе: сундук с гербом, мешки с золотом, мечи, завёрнутые в парусину, футляр с нефритовой пластиной, кофр, который Гришин вытащил из огня. Всё это теперь принадлежало им. Точнее, «Тайфуну». А значит — и им тоже. — Ну что, мужики, — произнёс он негромко, ни к кому не обращаясь. — Кажется, мы это сделали. — Сделали, — отозвался Ткачук. — Только я до сих пор не верю, что мы тащили сундук с золотом с горящего корабля. Это же какой-то пиратский боевик. — Реальность, — поправил его Фомин. — Просто мы к такой реальности не привыкли. Катер продолжал набирать скорость. 11:10. Вода. Отход «Серна-один» и «Серна-два» отошли на безопасную дистанцию — метров триста, не меньше. И вовремя. Корабль-сокровищница умирал. Огонь охватил его почти полностью — от носа до кормы. Паруса, ещё недавно бывшие просто обрывками, вспыхнули, как гигантские факелы. Мачты кренились, трещали. А затем, в череде нескольких глухих взрывов, судно начало разламываться. Сначала отвалилась носовая надстройка, рухнув в воду с оглушительным плеском. Затем переломился корпус — прямо посередине. Две половины корабля задрались к небу, словно прощаясь с этим миром, и медленно, неотвратимо пошли ко дну. Воронов смотрел на это молча. Рядом с ним стоял Гришин — грязный, потный, с обожжённым лицом, но живой. Он тоже смотрел, не отрываясь. — Красиво, — произнёс он вдруг. — Что? — не понял Воронов. — Как горит, страшно, но завораживающе. Воронов хотел ответить что-то резкое, но промолчал. Парень был прав. В этом пожаре, пожиравшем остатки чужой войны, действительно было что-то завораживающее. — Ладно, — сказал он наконец. — Поехали домой. Макаров развернул катер и дал малый ход. Идти на полной скорости здесь было нельзя — вода вокруг напоминала не море, а гигантскую свалку. Обломки корабля-сокровищницы разлетелись на сотни метров во все стороны, и теперь «Сернам» предстояло пробираться через это поле. Доски, брёвна, куски обшивки, бочки, обрывки такелажа — всё это плавало на поверхности, создавая полосу препятствий шириной в несколько кабельтовых. — Гурьев, самый малый, — скомандовал Макаров. — Дроздов, смотри по курсу. Если увидишь крупный обломок — докладывай. — Есть. Катер двинулся вперёд, аккуратно объезжая самые большие фрагменты. Макаров вёл машину ювелирно, чувствуя каждое движение. Один неверный манёвр — и острая щепка могла пропорять борт. Двигатели работали ровно, водомёт выбрасывал тугую струю. Первый удар пришёлся по днищу — глухой, скрежещущий звук, от которого у всех на борту сжались зубы. Катер вздрогнул, но продолжил движение. — Что это? — спросил Белкин, побледнев. — Обломок, — ответил Макаров, не оборачиваясь. — Прошли над ним. Днище выдержит, оно усиленное. Не в первый раз. Но Белкин уже смотрел не на воду перед собой. Он смотрел на то, что оставалось за кормой. Там, где только что прошёл катер, на поверхности покачивались тела. Те, что были ещё живы минуту назад. Они не успели отплыть. Их просто затянуло под днище. — Мы их… — начал он и осёкся. — Да, — коротко ответил Фомин. — И это не последние. Здесь слишком много людей в воде. Мы не можем объехать всех. Смирись. Белкин замолчал. Он смотрел на воду и видел, как мимо борта проплывают лица — мёртвые и живые. Кто-то пытался оттолкнуться от катера руками, кто-то просто смотрел пустыми глазами. Один мужчина, с обожжённым лицом и безумным взглядом, попытался ухватиться за борт. Его пальцы скользнули по металлу, и он исчез под водой. — Не смотри, — повторил Фомин свою мантру. — Не смотри. Но Белкин не мог отвести взгляд. На «Серне-два» ситуация была не лучше. Зубов вёл катер следом за головным, повторяя его манёвры. Колесников стоял у «Корда» и молча смотрел вперёд. Титов, Семёнов и Свиридов сидели на палубе среди трофеев и молчали. Они уже прошли через свой первый бой, но то, что происходило сейчас, было хуже любого боя. Потому что здесь не было врага. Были только люди, которым они ничем не могли помочь. — Товарищ старшина, — тихо позвал Семёнов. — Там… там женщина. Она жива. Она нас зовёт. — Вижу, — ответил Зубов, не поворачивая головы. — Может, подберём? У нас есть место. — Нет. Если мы остановимся, нас захлестнут. Ты сам видел, что было у борта. — Но… — Нет! — рявкнул Зубов. — Я сказал — нет. Это приказ. Выполняй. Семёнов замолчал. Женщина что-то кричала им вслед, но её голос становился всё тише, пока не исчез совсем. 11:18. Вода. Препятствия Зона обломков оказалась шире, чем предполагал Макаров. Корабль-сокровищница был не единственным судном, затонувшим в этом районе. Вокруг плавали фрагменты других кораблей — тех, что погибли во время боя. Некоторые обломки были огромными: целые секции палуб, куски мачт, фрагменты надстроек. Они дрейфовали, сталкивались, создавали водовороты. — Лево руля, — скомандовал Макаров. — Видишь бревно? — Вижу, — отозвался Гурьев. Катер вильнул, обходя полузатопленную мачту. С неё свисали обрывки паруса, и на этих обрывках, как на качелях, качался человек. Он был мёртв — его тело обмякло, голова запрокинулась назад. Катер прошёл в метре от него. — Чёрт, — выдохнул Гурьев. — Тут везде трупы. — Не отвлекайся, — бросил Макаров. Через несколько минут дорогу преградил большой фрагмент палубы — целый кусок размером с небольшую лодку. Он дрейфовал прямо по курсу, и обойти его не было возможности. — Дроздов, что у нас под днищем? — спросил Макаров. — По приборам — чисто. Но я бы не стал рисковать. — Придётся. Гурьев, полный вперёд. Пройдём над ним. Катер взревел двигателями и рванулся вперёд. Днище ударилось о палубу с глухим скрежетом. Всех на борту тряхнуло. Гришин едва не выронил кофр с документами. Но катер прошёл. — Целы, — доложил Дроздов. — Продолжаем движение. «Серна-два» повторила манёвр, и вскоре оба катера вышли из зоны крупных обломков. Но впереди их ждало ещё одно испытание. Здесь, на относительном просторе, вода была усеяна мелкими обломками — досками, щепками, кусками парусины. И людьми. Сотнями людей. Многие из них ещё держались на плаву, но их силы были на исходе. Они видели проходящие катера и тянулись к ним, пытаясь ухватиться за борта. — Не останавливаться, — приказал Макаров. — Идём прежним курсом. Катера шли сквозь толпу. Люди расступались перед ними, но не все успевали. Кого-то затягивало под днище. Кого-то отбрасывало волной. Крики неслись со всех сторон. Белкин стоял у борта и смотрел. Его лицо было серым, как небо над головой. Он больше не пытался отвести взгляд. Он просто смотрел. — Я никогда этого не забуду, — тихо произнёс он. — Никогда. — И не надо, — ответил Фомин, подходя к нему. — Забудет тот, кому плевать. А тебе не плевать. Поэтому и больно. Но эта боль пройдёт. А память останется. И однажды она спасёт тебе жизнь. — Каким образом? — Ты будешь знать цену ошибки. И не совершишь её. Белкин кивнул. Он не был уверен, что понял. Но слова Фомина почему-то помогали. Внезапно справа по борту раздался громкий треск. «Серна-два» налетела на подводное препятствие — очевидно, какой-то затонувший корабль, чья мачта скрывалась под водой. Катер тряхнуло так, что Семёнов упал на палубу, а Титов едва не выронил автомат. — Зубов, что у вас? — вызвал Макаров. — Днище задели, — ответил тот, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Течи нет, но повело руль. Сейчас выровняю. — Принято. Держись за нами. «Серна-два» выровнялась, и оба катера продолжили движение. До «Тайфуна» оставалось около мили. Зона обломков закончилась так же внезапно, как и началась. Ещё минуту назад вокруг плавали доски и тела, а теперь вода была чистой — только мелкая рябь и солнечные блики. Макаров обернулся назад. Там, на горизонте, ещё поднимались дымы над местом боя. Но здесь, впереди, была только серая громада «Тайфуна», выраставшая с каждой минутой. — Выходим, — произнёс он. — Гурьев, полный ход. — Есть, полный ход. Катера рванулись вперёд, оставляя за кормой ужасы прошедшего дня. Теперь их ждал дом. В 11:28 катер шёл к «Тайфуну» полным ходом. Макаров стоял у руля, Зубов на «Серне-два» держался чуть позади. Бойцы сидели прямо на палубе, среди трофеев. Кто-то перевязывал лёгкую рану, кто-то просто молча смотрел в воду. Воронов достал из кармана футляр с нефритовой пластиной и открыл его. В свете дня свечение было почти незаметным, но пластина всё ещё была тёплой на ощупь. Иероглифы, вырезанные на ней, казались живыми — они словно дышали. — Что думаешь? — спросил он у Ткачука, сидевшего рядом. — Думаю, это не просто украшение, — ответил тот. — Такие вещи не кладут в бархатные футляры просто так. Может, это какая-то магическая штука. Или документ. — Документ? — Ну, типа печати. Или верительной грамоты. У нас в древности такие были — нефритовые таблички с указами императора. — Ты откуда знаешь? — Книжки читал, — Ткачук усмехнулся. — Я до армии в музее работал. Ну, охранником. Но насмотрелся. Воронов хмыкнул и закрыл футляр. Он хотел было выбросить его за борт — слишком уж чужой была эта вещь, слишком тёплой и живой казалась пластина в руках, — но удержался. «Капитан решит, — сказал он себе. — Это её работа — разбираться в том, чего мы не понимаем». И сунул футляр обратно в карман. Гришин тем временем открыл кофр, который подобрал в последний момент. Внутри оказались какие-то бумаги — точнее, свитки из плотной рисовой бумаги, исписанные иероглифами. Несколько штук. И одна небольшая книжица в потёртом кожаном переплёте. — Товарищ сержант, — позвал он. — Тут книги. — Не книги, а документы, — поправил Воронов. — Тоже пригодятся. Убери, чтобы не намокли. — Есть. До «Тайфуна» оставалось около мили. Его серая громада, подсвеченная утренним солнцем, вырастала на глазах. Воронов смотрел на неё и чувствовал, как напряжение наконец-то отпускает. Они сделали это. Они вытащили выжившего. Они собрали образцы. Они вернулись. И теперь начиналось самое трудное — понять, что со всем этим делать.