Статный и прекрасный глава Цзян

Иногда смотришь на человека и думаешь: вот он — настоящий любитель стегать плетью нерадивых. А взглянешь на другого — и кажется, что перед тобой трепетная лань: этот человек определенно без богатого жизненного опыта! Но это все только на первый взгляд. Вот Вэй Усянь точно никогда бы не подумал, что его гордый и независимый шиди очень падок на комплименты. Нет, даже не так. Он обожает, когда его хвалят и считаются с его мнением. Горделивый глава ордена Цзян производил впечатление человека, который жутко стесняется комплиментов и не готов их слушать, а тем более принимать. Возможно, это был очевидный факт. Но Вэй Усянь никогда особо не задумывался над чувствами и привычками других людей. Для него Цзян Чэн всегда являлся сгустком злобной энергии, у которого что ни день то беда. В мировоззрении Вэй Ина у его маленького шиди было всего несколько постоянных состояний: раздражение, гнев, принятие, и небольшая толика веселья, когда дни были особенно хороши, а солнце светило ярко. Узнавал Вэй Ин о милых и не очень чертах характера шиди в самых странных, а порою даже абсурдных ситуациях. Однажды Вэй Усянь решил пробраться посреди ночи в покои Цзян Чэна, чтобы предложить поплавать на лодках под луной и отловить гуля, что вылезал из воды только после заката солнца. Так Вэй Ин случайно узнал, что молодой господин Цзян имеет слабость к романтической литературе и тайком по ночам читает сопливые книжки. Это было… мило. Потом он застукал шиди за тем, что тот выносит с кухни мясо и в тайне ото всех подкармливает бродячих кошек. Спасибо, что не собак. Не раз и не два Вэй Усянь ловил наследника Цзян за тем, что тот втихаря ест сладости, сворованные с кухни. Вэй Ин не знал, как именно охарактеризовать их с главой Цзян отношения. Они точно больше не были братьями по ордену, точно не были врагами, и тем более их нельзя было назвать возлюбленными. Любовником Вэй Усянь отказывался называть себя, даже если ему за это приплатят. Наверное. Вместе с Цзян Чэном они прошли огонь (буквально), воду (А-Чэн имел дурную привычку притапливать своих непослушных подчиненных) и осаду на Безночный город. Многое поменялось в жизни. Но была в их взаимоотношений одна стабильность. Годы шли, а Цзян Чэн так и не научился запирать свои покои на ключ и плотно закрывать оконные ставни. Чэн-Чэн раз за разом продолжал наивно пользоваться талисманами, свято уверенный в том, что они надежнее любого ключа. А Вэй Усянь так и не усвоил простую истину: прежде чем войти, нужно постучаться. И еще не стоит лезть в чужие окна. Лишившись золотого ядра и духовных сил Вэй Ин стал параноиком: ему постоянно казалось, что Цзян Чэн узнает его страшную тайну. Поэтому он избегал почти любого вида близости с шиди. Ваньинь ужасно обижался за отказы и злился, принимая все на свой счет, в то время как Вэй Ин пытался в очередной раз отшутиться — он постоянно смеялся и говорил, что не готов еще срывать свой желтый цветок. Кажется, стоило рассказать Цзян Чэну правду. Не только для того, чтобы зайти дальше взаимных поглаживаний и горячих поцелуев. Понял это Вэй Усянь только в момент, когда бесцеремонно вломился в чужие покои (которые искренне считал и своими) и застукал главу Цзян в компрометирующей позиции. — Святые караси! — в сердцах воскликнул Вэй Ин, замирая у порога. Цзян Чэн застонал на высокой ноте, проталкивая каменное изваяние вглубь своего разгоряченного тела. Мягкое темно-розовое отверстие растянулось до предела, разглаживая все до единой складочки. Вэй Усянь еще издали заценил размер янского корня, что глава Цзян в себя самозабвенно пихал. — Вэй Усянь! — непривычно звонко и высоко взвизгнул раскрасневшийся Цзян Чэн. Продолговатый предмет вылетел с его заднего прохода, а член плотно прижался к животу, подрагивая. — Д-да? — не отводя ошеломленный взгляд, спросил Вэй Ин. — Выйди! Сейчас же! Вэй Усянь и не думал выходить. — И вообще, как ты, гуй тебя раздери, открыл эту дверь?! Если существуют талисманы запирающие двери, то есть и те, которые их открывают — Вэй Усянь считал это закономерностью и не видел ничего плохого в том, чтобы пользоваться всеми дарами заклинательского мира. А то, что его талисманы были пропитаны темной энергией — пустяки. Вот поэтому и стоило закрывать дверь на ключ. Против ключа Вэй Усянь бы точно не выстоял. Наверное. — Ого, это что, веревки?! — Когда первое потрясение сошло на нет, внутри Вэй Ин загорелся безумный интерес. Глава ордена Цзян в самом деле лежал в окружение веревок, горшочка с маслом, нефритовых стержней и… старого ханьфу Вэй Ина, который тот выбросил из-за не отстирываемых пятен пролитого острого бульона. Одна конкретная черная веревка была обвязана простенькой конструкцией вокруг груди Цзян Чэна, перекрывая его бледные шрамы от дисциплинарного кнута. Вэй Усянь присвистнул, оценив набор одиночных игр и обвязку из одной забористой весенней книжки, прочитанной еще в ранней юности. Плетение начиналось с шеи и заканчивалось внизу живота. На груди образовывался узор из ромбиков, а со стороны спины веревка завязывалась. Такое простое плетение с легкостью можно было повторить и обвязывать себя самостоятельно. Кажется, та самая книжка как раз была с подобным слоганом. — Выйди! Просто выйди! — взмолился Цзян Чэн, отчаянно краснея. С каждой секундой ситуация становилась все более неловкой. — Я даже не стану тебя топить в пруду и убивать, если ты прямо сейчас выйдешь! Заманчивое предложение, но нет. — Не выйду! — категорично заявил вдруг Вэй Ин и подошел к кровати. Дверь за его спиной закрылась, а замок запечатался талисманом. Цзян Чэн сжался, подбирая под себя ноги, чтобы закрыть взор на свою открытую и смазанную хризантему. Если бы ему довелась возможность выбирать, в каком именно положении его застукает Вэй Усянь, то он бы выбрал что-то простенькое, вроде классической полировки меча. Стыдно конечно, но жить можно. — Признайся, ты сохранил ту ужасно неприличную книгу? Наверняка тайком с собой везде таскаешь, чтобы никто не нашел и не увидел! — развеселился Вэй Ин. Это была правда. Цзян Ваньинь воздухом подавился от того, насколько точными были чужие суждения. — Что, реально? — почему-то удивился шисюн. — Придурок! Сейчас же выйди! — не оставлял попыток достучаться до чужого разума Цзян Чэн. Но Вэй Усянь был глух к просьбам: все его внимание было прикованы к кривой обвязке по телу, и к смятому и трещавшему по швам от силы сжатия черному ханьфу, находящемуся в левой руке шиди. — Неужели гордый и непоколебимый глава Цзян любитель развлекаться позади горы? — промурлыкал Вэй Усянь. Впрочем, ответа он и не ждал. — Моему маленькому шиди разве не нужна помощь? — невинно поинтересовался он, наваливаясь на главу Цзян. — Ты! — только и успел сказать Цзян Чэн, как из горла вырвался раскатистый стон. Вэй Усянь не мешкал. Стоило ему забраться на кровать, как все посторонние мысли вылетели напрочь из головы, оставляя за собой только думы о главе Цзян — о том, какой он горячий в этих глупых веревках и какой милый с покрасневшими от смущения щеками. Вэй Ин чувствовал себя ребенком, которого привели на базар выбирать сладости. Цзян Чэн оказался слаще любых фруктов, пряников и конфет. Раздвинуть ноги главе Цзян оказалось даже проще, чем думалось. Без труда нащупав гордо стоящий член, Вэй Ин ловко и умело покатал в кулаке ствол, размазывая прозрачные капли. А-Чэн прогнулся в пояснице, невольно толкаясь в сжатый кулак и тихонько застонал, не веря в собственное бесстыдство. Лежащий возле него каменный жезл успел остыть, но оставался все таким же липким и смазанным. Вэй Усянь без раздумий поднес его к растянутому пульсирующему отверстию и осторожно надавил, проталкивая без труда сразу половину. Завязки на груди натянулись до предела, щекоча вставшие и покрасневшие соски. Вэй Усянь не знал, куда девать взгляд — на дрожащие бедра, на прерывистое колыхание груди или на абсолютно красное лицо шиди с закушенными от удовольствия губами и влажными глазами. — Тебе нравится? — улыбаясь, спросил Вэй Ин. Цзян Чэн проскулил что-то невнятное, но яростно отпираться не стал. — Мой шиди такой молодец, да? Хотя зачем я спрашиваю очевидное? Тебе это точно нравится, и ты у меня самый лучший. Ты такой красивый, мужественный и… Договорить он не успел. Член под ладонью задрожал, а из самого кончика метнулись вверх перламутровые капли. Цзян Чэн стонал сквозь зубы, мелко подрагивал и, не переставая двигать тазом, насаживался на каменный жезл, чтобы продлить удовольствие. Черные веревки оказались запачканы тускло-белой жидкостью, как и кусочек старого ханьфу, что Цзян Чэн так и не выпустил с рук. Вэй Усянь неверяще моргал и глупо приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но так и не нашел слов. Кажется, ему стоило еще много нового узнать о своем маленьком и невинном шиди.