Кусай меня за медаль

Две недели пролетели как один день. Точнее, как четырнадцать дней бесконечных тренировок, совместных поездок в машине, постоянных подколов и... странного тепла, которое поселилось где-то в груди. Вы с Чаном больше не ругались. Ну, почти. Иногда все еще вспыхивали мелкие стычки, но они затухали так же быстро, как возникали, стоило кому-то из вас случайно улыбнуться. Ваши движения на льду становились все увереннее, поддержки - чище, синхронность - почти идеальной. Госпожа Пак хмурилась все реже и все чаще просто молча кивала в конце прогонов. И вот настал день, когда она сказала: - Завтра начинаем генеральную репетицию. Приносите костюмы. Хочу видеть вас в полной боевой готовности. Ты не придала этому особого значения. Костюм - ну костюм. Ты его мерила уже сто раз, когда шили. Красивый, да, но ты привыкла. Утро следующего дня. Ты заходишь в раздевалку чуть позже обычного - заспалась после бессонной ночи. Почему-то не спалось. В голове крутились мысли о завтрашней репетиции, об Олимпиаде, о Чане... О Чане особенно много. Когда ты выходишь на лед, первое, что ты видишь - его. Чан уже разминается, делает круги по арене, но ты не замечаешь ни его движений, ни техники. Ты видишь только костюм. Черный, облегающий, с идеально сидящими по фигуре линиями. Руки открыты, на груди - глубокий вырез, который открывает взгляду рельефные мышцы. Кубики пресса, которые ты раньше только представляла, теперь предстают во всей красе. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги - все это подчеркнуто тканью, которая сидит на нем как вторая кожа. Ты застываешь у бортика. Он прекрасен. Реально, чертовски прекрасен. И ты ловишь себя на том, что смотришь на него открыто, не пряча взгляда, потому что просто не можешь отвести глаза. Чан чувствует твой взгляд. Замедляется, поворачивает голову... и замирает тоже. Ты стоишь в своем костюме. Он струящийся, нежно-голубой, с переливающимися кристаллами на лифе, открытыми плечами и юбкой, которая будет развеваться при вращениях. Он сидит идеально, подчеркивая каждый изгиб, делая тебя похожей на что-то нереальное - может, на снежную королеву, но совсем не холодную. Чан смотрит на тебя пару секунд. Потом еще пару. Его взгляд скользит по платью, по открытым плечам, по тому, как кристаллы переливаются в свете софитов. Он не говорит ни слова. Просто смотрит. Внутри у тебя все переворачивается от этого взгляда. - Эй, - говоришь ты, пытаясь вернуть привычную легкость, но голос звучит чуть хрипло. - Хватит меня глазами раздевать. Чан вздрагивает, моргает, отводит взгляд, потом снова смотрит. На его щеках проступает легкий румянец, что так не вяжется с его обычной самоуверенностью. - Я не раздевал, - бормочет он, поправляя рукав, потом проводит рукой по волосам - жест, который ты уже выучила как признак волнения. - Пф. Просто... ты сегодня красивая. Он осекается. Хмурится, будто сам не понял, что сказал. И тут же начинает нести чушь: - То есть ты всегда... в целом... всегда красивая. Ну, как фигуристка. В смысле, на льду. Ты хорошо выглядишь. В костюме. То есть не только в костюме, но… Он замолкает, понимая, что закапывает себя все глубже. Щеки у него теперь горят вполне отчетливо. Ты смеешься. Не насмешливо, а тепло, удивленно. - Чан, ты сейчас покраснеешь как рак, - говоришь ты, подъезжая ближе. - Спасибо. Тебе тоже идет. Очень. Прям очень-очень. Он смотрит на тебя, и в его глазах мелькает что-то новое. Что-то, от чего у тебя самой щеки начинают теплеть. - Ладно, - говорит он хрипловато. - Выходи на лед. Работаем. Вы встаете в позицию. Его рука ложится тебе на талию - сквозь тонкую ткань костюма ты чувствуешь тепло его ладони острее обычного. Он чуть задерживает дыхание. - Так, дети, - раздается голос госпожи Пак от бортика. Она стоит, скрестив руки, и смотрит на вас с непроницаемым лицом. - Хватит ворковать. Начали. Вы оба краснеете мгновенно, как школьники, которых застукали за записками. - Мы не воркуем! - вырывается у тебя. - Мы работаем! - одновременно с тобой говорит Чан. Госпожа Пак только поднимает бровь и включает музыку.

***

Тренировка проходит... волшебно. Ты не знаешь, как еще это назвать. Ваши тела двигаются в идеальной синхронности, поддержки получаются с легкостью, которой никогда не было, прыжки - чисто, дорожки - в унисон. Когда музыка заканчивается, вы стоите в финальной позе, тяжело дыша, и смотрите друг на друга. В его глазах - что-то, от чего у тебя перехватывает дыхание. - Неплохо, - говорит госпожа Пак, и в ее голосе впервые звучит что-то похожее на гордость. - Совсем неплохо. Если так пойдет дальше, на Олимпиаде мы будем не последними. Это высшая похвала из ее уст. Вечером, когда Чан подвозит тебя до дома, ты сидишь и молчишь, прокручивая в голове сегодняшний день. Его взгляд, его смущение, его слова. "Ты сегодня красивая". "Ты всегда красивая". Машина останавливается у твоего подъезда. - Приехали, - говорит Чан, но в его голосе слышится что-то... нежелание расставаться? Тебе кажется? Ты сидишь, теребя ремень безопасности. Сердце колотится где-то в горле. - Чан, - выдыхаешь ты, не глядя на него. - М? - Ты не торопишься? Он поворачивается к тебе. В глазах вопрос. - Ну, - ты наконец поднимаешь взгляд. - Если есть время... может, зайдешь в гости? Мне нужно, чтобы ты кое в чем помог. Чан смотрит на тебя пару секунд. Внутри у тебя все замирает в ожидании. Ты смотришь на него в ответ и чувствуешь, как щеки начинают гореть. Ну почему, ну почему именно сейчас ты не можешь говорить спокойно, как взрослый человек? - Понимаешь, - начинаешь ты, теребя ремень безопасности, который давно уже отстегнуть. - У меня тут... полочки приехали. Специальные. Для кота. Чан приподнимает бровь. - Для кота? - Ну да, - ты вздыхаешь, понимая, как глупо это звучит. - Чтобы он лазил по стенам. Знаешь, такие штуки, которые крепятся к стене, и кот может прыгать по ним, как скалолаз. Бруно обожает высоту, а я обещала ему сделать настоящий лазательный комплекс. Но вызвать мастера - это целая история, а у меня времени нет, и завтра у нас самостоятельная тренировка без госпожи Пак, можно прийти попозже, и я подумала, может ты… Ты замолкаешь, понимая, что несешь полную чушь и смущаешься как тринадцатилетняя. - В общем, - заканчиваешь ты почти шепотом. - Поможешь? Чан смотрит на тебя пару секунд, и в его глазах загораются смешинки. - То есть ты приглашаешь меня в гости, чтобы я повесил полочки для твоего кота? - уточняет он, и в голосе слышится едва сдерживаемый смех. - Ну... да? - ты готова провалиться сквозь сиденье. - Если ты не хочешь, то конечно, я понимаю, это глупо, я сама справлюсь, просто там нужно дрелью, а у меня руки не из того места растут, и вообще… - Я согласен, - перебивает он. Ты замираешь. - Что? - Я согласен, - повторяет Чан, улыбаясь уже открыто. - Пошли вешать полочки для кота. Звучит как лучшее приключение этого вечера. Он выключает двигатель, выходит из машины и через пару секунд уже открывает твою дверь, как заправский джентльмен. - Веди, хозяйка. Вы поднимаетесь в лифте. Тишина. Оба смотрите в цифры над дверью. Ты чувствуешь его присутствие каждой клеточкой тела - тепло, исходящее от него, запах мяты и чего-то древесного. Он стоит чуть позади, и ты буквально ощущаешь его взгляд на своем затылке. Раздается пищащий звук. Твой этаж. Ты открываешь дверь, и первое, что вылетает из прихожей - пушистый рыжий комок. - Бруно! - ты наклоняешься погладить кота, но он игнорирует тебя полностью. Его интересует только Чан. Бруно подходит к его ногам, осторожно обнюхивает кроссовки, потом поднимает голову и смотрит на гостя с явным любопытством. Чан медленно, чтобы не напугать, протягивает руку. - Привет, приятель, - говорит он тихо. - Ты, наверное, тот самый Бруно, ради которого я сюда пришел? Кот осторожно нюхает его пальцы, пару раз водит носом, а потом... прижимается щекой к его руке и начинает тереться с таким громким урчанием, будто у него внутри завелся маленький трактор. - Ого, - ты смотришь на это зрелище. - Обычно он чужих недолюбливает. Ему нужно время, чтобы привыкнуть. - Значит, я особенный, - усмехается Чан, присаживаясь на корточки и начиная гладить кота обеими руками. - Ну привет, Бруно. Красивый ты парень. Пушистый. Глазки умные. Ты тут главный, да? Бруно млеет от такого внимания, подставляет пузо, трется головой о колени Чана и урчит так, что, кажется, стены вибрируют. - Кто хороший мальчик? - продолжает Чан, и его голос становится таким мягким, таким нежным, что у тебя внутри все переворачивается. - Ты любишь по стенам лазить, да? Сейчас мы тебе такие полочки сделаем - будешь как король сидеть на высоте и на всех сверху смотреть. Ты стоишь и смотришь на эту идиллию. Чан, который на льду кажется ледяным принцем, сидит на корточках в твоей прихожей и разговаривает с твоим котом как с младенцем. Бруно уже почти лежит у него на руках, раскинув лапы в разные стороны. - Ладно, - наконец говоришь ты, отмирая. - Пошли, герой-любовник кошачий. Покажу, что там нужно делать. Чан нехотя поднимается, гладит Бруно напоследок, и вы идете в комнату. Ты показываешь ему коробки с полочками, схему, которую нарисовала, и место на стене, где все это должно быть. - Вот здесь, - ты водишь рукой по стене. - Три полочки на разной высоте, чтобы он прыгал. А тут еще гамак можно прицепить, но это потом. Чан изучает схему, кивает, открывает коробку и достает инструкцию. И на его лице появляется то самое выражение, которое бывает у всех мужчин, когда они пытаются понять, что написано в этой дурацкой бумажке. - Так, - бормочет он, вертя инструкцию и так и сяк. - Значит, сначала нужно приложить, потом отметить, потом сверлить... А это куда? Нет, погоди, тут же написано, что эти дюбели не подходят для бетона, а у тебя стены какие? - Бетонные, - отвечаешь ты, с трудом сдерживая улыбку. - Бетонные, - повторяет он задумчиво. - Значит, нужны другие. А в комплекте есть? Нет, в комплекте для гипсокартона... Черт. Он почесывает затылок, почесывает подбородок, снова вертит инструкцию. Бруно сидит рядом и внимательно следит за процессом, будто тоже пытается понять, что за фигню тут затеяли. - Может, сначала приложим, посмотрим, как смотрится? - предлагает Чан и, не дожидаясь ответа, начинает прикладывать полочки к стене, отходить, щуриться, снова прикладывать. Ты смотришь на него и чувствуешь, как внутри разливается тепло. Он так серьезно к этому подходит. Так старается. Проходит минут двадцать. Чан уже нашел подходящие дюбели в своих запасах, оказывается, у него в машине всегда есть набор инструментов, сделал разметку, начал сверлить... И вдруг останавливается. - Жарко, - говорит он, ставит дрель и стягивает через голову свой свитшот. Ты замираешь. Под свитшотом оказывается простая белая майка, облегающая его торс так, что видно каждую мышцу. Широкие плечи, рельефные руки, и эта спина... Боже, эта спина. Когда он поворачивается к стене, чтобы продолжить сверлить, ты видишь, как двигаются мышцы под майкой, как перекатываются лопатки, как напрягаются плечи. Ты смотришь. Не можешь отвести взгляд. - Вау, - выдыхаешь ты вслух, прежде чем успеваешь себя остановить. Чан замирает. Медленно поворачивает голову через плечо. На его губах появляется та самая ухмылка, от которой у тебя подкашиваются колени на льду. - Нравится? - спрашивает он с легкой хрипотцой. Ты краснеешь мгновенно. До корней волос. - Что? Нет! То есть я не... - ты начинаешь отмазываться, размахивая руками. - Я просто удивилась, что ты так быстро разделся, я не на это смотрела, в смысле, я смотрела, но не на то, что ты подумал! Просто спина... Ты работаешь, я оцениваю работу! Профессионально! Чан поворачивается к тебе полностью. Играет грудными мышцами - один раз, второй. Совсем слегка, но этого достаточно, чтобы ты почувствовала, как кровь приливает к щекам. - Профессионально оцениваешь? - уточняет он, и глаза его смеются. - Ну и как оценка по десятибалльной шкале? - Чан! - ты закрываешь лицо руками. - Ты невыносим! Он смеется. Громко, открыто, запрокинув голову. И в этом смехе столько жизни и тепла, что ты не выдерживаешь и начинаешь смеяться тоже. - Ладно, ладно, - говорит он наконец, вытирая глаза. - Не смущайся. Я просто шучу. Но вообще-то я польщен. - Заткнись, - бормочешь ты из-за пальцев, но улыбку спрятать не можешь. Чан возвращается к работе, и через несколько минут последняя полочка оказывается на стене. Он отходит, любуется результатом. - Готово. Можешь запускать кота-скалолаза. Бруно, услышав слово "кот", тут же появляется в комнате и с интересом смотрит на новую конструкцию. Чан подхватывает его на руки и подносит к нижней полочке. Он осторожно ставит лапу, потом другую, и через секунду уже сидит на высоте, довольно жмурясь. - Смотри, нравится, - улыбается Чан. Ты смотришь на них - на своего кота, млеющего на новой полочке, и на парня, который только что провел вечер, помогая тебе с дурацкой затеей. И чувствуешь, как в груди становится тесно. - Спасибо, - говоришь ты тихо. Чан оборачивается. В его взгляде - что-то, от чего у тебя перехватывает дыхание. - Не за что, - отвечает он так же тихо. Повисает пауза. Длинная. Тягучая. Бруно мурлычет на полочке, часы тикают где-то на кухне, а вы просто стоите и смотрите друг на друга. - Слушай, - наконец выдыхаешь ты, чтобы разорвать эту тишину. - Может, чаю? Я там печенье купила. С шоколадом. Чан улыбается - мягко, совсем не так, как на льду. - С удовольствием. Вы идете на кухню. Бруно остается сторожить свои новые владения. Ты ставишь чайник и открываешь верхний шкафчик, вставая на цыпочки. Чай где-то там, на самой верхней полке, потому что ты всегда забываешь, что не достаешь без табуретки. Сейчас табуретка в коридоре, и ты тянешься, балансируя на пальцах. И чувствуешь его взгляд. Он прожигает дыру где-то между лопаток. Ты буквально физически ощущаешь, как Чан смотрит на тебя - на твои руки, на то, как ты тянешься, на изгиб спины под домашней футболкой. - Эй, - говоришь ты, не оборачиваясь, потому что боишься, что лицо выдаст слишком много. - Хватит сверлить меня взглядом. Я смущаюсь. Чан усмехается - ты слышишь этот звук. - А кто меня в майке рассматривал? - парирует он. - И, кажется, даже вслух оценил. Ты наконец достаешь чай, поворачиваешься и смотришь на него с притворным возмущением. - Это было профессиональное восхищение рабочей этикой! - Ага, конечно, - он ухмыляется, откидываясь на спинку стула. - Профессиональное. Я прямо поверил. Ты фыркаешь, ставишь на стол чай, печенье, мармеладки, которые любишь с детства, и плюхаешься на стул напротив. - Ладно, - говоришь ты, разливая кипяток по кружкам. - Признаю. Ты сегодня... ну... выглядишь хорошо. Очень. Доволен? Чан приподнимает бровь, берет кружку и делает глоток. - Вполне, - в его глазах пляшут чертики. - Но знаешь, что я понял за этот вечер? - Что? - Что ты не такая колючая, какой хочешь казаться, - он смотрит на тебя внимательно, без насмешки. - На льду ты ежик. А тут... нормальная. Добрая даже. Ты чувствуешь, как внутри что-то теплеет. Неловко отводишь взгляд, размешивая сахар в кружке. - Сам ты ежик, - бормочешь ты. - На льду ты вообще ледяной принц, который смотрит на всех сверху вниз. А тут... тоже нормальный. Даже Бруно тебя признал, а он людей не любит. - Бруно гениальный кот, - Чан улыбается, и улыбка эта такая теплая, что у тебя сердце пропускает удар. - Он сразу понял, что я хороший. - Скромный какой, - фыркаешь ты, но не выдерживаешь и улыбаешься в ответ. Какое-то время вы пьете чай молча. Но молчание это не тягостное, а уютное. Будто вы делаете так уже сотню раз. За окном темно, на кухне горит мягкий свет, Бруно мурлычет где-то в комнате на своей новой полке. Чан вдруг ставит кружку и смотрит на тебя серьезно. - Можно спросить? - Да, - ты киваешь, чувствуя, что разговор становится другим. - Там, в тренерской, ты сказала, что боишься, когда я тебя поднимаю. Что страшно потерять контроль, - он говорит тихо, осторожно. - Это правда? Ты замираешь. Пальцы сжимают кружку чуть сильнее. - Почему ты спрашиваешь? - Хочу понять, - он не отводит взгляда. - Потому что я чувствую, когда ты напрягаешься. Ты становишься жесткой, деревянной. И я не знаю, как тебя расслабить. Ты смотришь в свою кружку. Внутри поднимается старая, почти забытая боль. - Это было давно, - начинаешь ты тихо. - Мне было тринадцать. Мы делали поддержку на тренировке, простую, мы делали ее сто раз. И мой партнер... он просто потерял равновесие. Уронил меня. Чан молчит, но ты чувствуешь, как он напрягается. - Я упала на спину. Неудачно. Прямо на борт, - ты проводишь рукой по пояснице. - Травма позвоночника. Потом тонна операций, полгода в больнице, год восстановления. Врачи сказали, что о спорте можно забыть. - Но ты вернулась, - голос Чана тихий, но в нем слышно что-то... восхищение? - Я упрямая, - ты слабо улыбаешься. - Но каждый раз, когда меня поднимают... этот страх возвращается. Что я снова упаду. Что кости не выдержат. Что все закончится. Ты встаешь, отворачиваешься к окну. Не потому что хочешь спрятаться, а потому что так легче говорить. - Хочешь посмотреть? - Что? - в его голосе удивление. - Шрам. Он до сих пор есть. Тишина. Потом шорох - Чан встает и подходит ближе. - Если ты не против, - говорит он осторожно. Ты приподнимаешь край футболки чуть выше поясницы, показывая длинный, неровный шрам, который тянется вдоль позвоночника. Ты не видишь его лица, но чувствуешь, как он замер. - Черт, - выдыхает он почти беззвучно. И через секунду его пальцы осторожно, едва касаясь, проводят по шраму. - Больно было? - Тогда - адски. Сейчас уже нет. Просто напоминание. Ты опускаешь футболку и поворачиваешься к нему. Чан стоит слишком близко. В его глазах - столько всего: боль, сочувствие, какая-то новая глубина. - Я никогда тебя не уроню, - говорит он твердо. - Слышишь? Никогда. Что бы ни случилось на льду. Я лучше сам грохнусь, но тебя удержу. Ты смотришь на него и веришь. Странно, но веришь. - Спасибо, - шепчешь ты. - Не за что, - он улыбается уголками губ. - Это просто правда. Напряжение спадает. Вы возвращаетесь к столу, и разговор течет дальше - о спорте, о детстве, о глупых привычках. Чан рассказывает, как в детстве боялся выступать и однажды вышел на лед в разных коньках. Ты смеешься так, что живот болит, и рассказываешь, как однажды забыла костюм перед показательным выступлением. Время летит незаметно. За окном уже глубокая ночь, когда Чан смотрит на часы и вздыхает. - Мне пора, - говорит он нехотя. - Завтра тренировка, хоть и без госпожи Пак, но выспаться бы не помешало. Ты киваешь, хотя внутри что-то екает - не хочется, чтобы он уходил. Вы идете в прихожую. Чан надевает кроссовки, накидывает куртку. Бруно вылезает из комнаты, трется о его ноги - провожает. - Ну, - Чан открывает дверь. - Спасибо за чай. И за... разговор. - Тебе спасибо за полочки, - ты улыбаешься. - Бруно счастлив. Он уже перешагивает порог, и ты понимаешь, что если не сделаешь это сейчас, то потом не решишься. - Чан! Он оборачивается. Ты делаешь шаг вперед и обнимаешь его. Быстро, порывисто, утыкаясь носом в его грудь. Просто благодарность. Просто теплый порыв. - Спасибо тебе, - бормочешь ты в его свитшот. - За все. На секунду он застывает. А потом его руки смыкаются вокруг тебя так крепко, что ты чувствуешь, как хрустят ребра. Он прижимает тебя к себе, будто ты самое дорогое, что у него есть, будто боится, что ты исчезнешь. Горячий, сильный, надежный. - Пожалуйста, - шепчет он куда-то в макушку. Вы стоите так несколько секунд. Потом он отпускает, заглядывает в глаза, улыбается - мягко, почти нежно - и выходит в подъезд. Дверь закрывается. Ты прислоняешься к ней спиной, прижимаешь руку к груди и чувствуешь, как сердце колотится где-то в горле. Внутри - трепет. Легкий, теплый, странный. Как будто что-то важное случилось сегодня. Что-то, что изменит все. А Чан спускается в лифте и чувствует то же самое. Он сжимает перила, пытаясь успокоить дыхание. В его груди - странное, теплое, почти щемящее чувство. Когда ты обняла его, такая маленькая и хрупкая, он чуть не сошел с ума. Твой запах - ваниль и что-то домашнее. Твои волосы, щекочущие подбородок. Твой голос, шепчущий "спасибо". Он никогда не думал, что такая колючая девчонка с льда может вызывать в нем такое. Он выходит из подъезда, поднимает голову к твоим окнам - свет еще горит. Улыбается сам себе и идет к своей машине, чувствуя, как внутри порхают бабочки. Огромные, размером с кулак, бабочки.