Lovehate me [18+]

      Знакомый дом. Дорога — почти как к своему. Седьмой этаж. Серая дверь. Наверняка код не поменялся, он всё ещё его помнит, но чисто из вежливости — вдруг этот грёбаный педик там дрочит — звонит.       Он ждёт нетерпеливо, надеясь поскорее сбросить груз с души, но грёбаный бывший лучший открывает слишком неспешно. Ещё медленнее окидывает недоумённым взглядом и ловит:       — Какая же ты подлая сука, Хван! — без предисловий кидает Феликс.       — Боже, Ликс, — отвисает Хёнджин. — Ты наконец пришёл, чтобы поболтать по душам?       — Я пришёл сказать тебе в рожу, что ты мудак. Лживый. Бесчестный. Зазнавшийся урод! Сказал бы тебе это сразу после игры, да устал ждать, пока толпа твоих фанаточек рассосётся. А теперь даже интересно стало. Ну как самочувствие? Ощущения? Какова на вкус фейковая победа?       — Очень хороша, — спокойно кивает Хёнджин. — Угостить тебя победным тортиком, кстати?       Мягкость тона бьёт Феликсу в рожу. Выбивает изо рта накопленную желчь:       — Боже, ну какая же ты гнида! И неужели у тебя настолько маленький член, что тебе приходится компенсировать карликовость нечестной игрой и радоваться этому, как великому достижению?       — С размерами и достижениями у меня всё нормально. А вот ты, дружище, покажись врачу, подлечи свои собственные комплексы.       — Нет у меня никаких комплексов. Просто ты заебал!       — Если бы я действительно тебя заебал, поверь, ты бы выглядел довольнее.       На милую улыбку Феликс хлопает ресницами. Затем губами в иронично-недовольном:       — Какой же ты конч!       Хёнджин только щёки втягивает, явно силясь не заржать, и кивает.       — Ага. Стабильный. Зато не страдаю от спермотоксикоза. И тебе советую. Хочешь, по старой дружбе покажу, как надо?       — А у тебя реально есть, что показать? — иронично прыскает уже Феликс. — Или, как обычно, одни пустые выебоны? Самомнение размером с футбольное поле — возможности размером с шахматное?       — Ликс, ну если тебе всё кажется выебонами, — устало тянет Хёнджин, — то какое тебе дело до моих реальных возможностей?       — Да никакого. Просто устал слушать бахвальство о том, чего нет. У тебя вообще стоит хоть на что-нибудь, кроме собственного отражения? А то припоминаю твой слезливый рассказ про ту девчонку, с которой…       — Спасибо за беспокойство, — резко прерывает Хван. — После бухой Лины у меня стояло на всех.       — Доказательств, конечно, не будет, — фыркает Феликс, ухватившись за ниточку чужих нервов.       — Ну почему же. Давай всё-таки покажу, раз тебе так интересно?       Во взгляде Хёнджина раздражение и ни грамма былого веселья. В глазах Феликса из-за возможности уколоть бывшего вагон усмешек, вагон колкостей, ещё три вагона плохих шуток и маленькая тележка спортивного интереса. Раньше они любили обмениваться пошлостями и брать друг друга на слабо по каким-то ерундовым поводам. Сейчас ностальгия по тем беззаботным дням греет сердце, а внутренний стендапер уже готов к выступлению.       — Что, и на меня встанет? — Феликс заигрывает глазками и улыбку растягивает до ушей.       — Не переживай. Встанет даже на такую тощую задницу, как твоя. Я вообще во всеоружии, даже презики и смазка есть. Раз уж пришёл, зайди проверь на практике.       Играя желваками, Хёнджин сторонится, открывая дверь шире. Феликса веселит его заёбанное лицо и затягивает внутрь.       — Да с радостью! — гогочет он, уже снимая джинсовку. — У тебя же там экстра-гига-лардж размер? Или хотя бы xxl?       — Если однажды твою тупую башку перемкнёт пониманием, что выёбываться нужно не размером, а умениями — мир очистится, и наступит рай на Земле.       — Рай на Земле не наступает только из-за твоих выебонов, Хённи.       Почти забытая кличка слетает с губ непроизвольно. Хван аж зависает, видимо, забыв, что Феликс раньше так его звал. Затем выдаёт на автоматическом:       — Обувь сними, руки помой, спальня — помнишь где. Проходи, располагайся, подставляй зад.       Он закрывает входную и сбегает на кухню. Феликсу смешно оттого, каким кирпичным выглядит его лицо. Ему сейчас вообще пиздец весело, хотя шёл сюда он с чётким желанием облить Хёнджина помоями и зло выговориться, потому что стало совсем уж невмоготу держать дерьмо в себе.       Теперь вот Феликс как в старые добрые полирует своими носками знакомый ламинат и фонтанирует ироничным весельем.       Он не был в этой квартире несколько лет, но в ней мало что поменялось. Ликс помнит картины на коридорной стене, резину тапочек в ванной, запах автоматического ароматизатора, расположение выключателя в спальне бывшего лучшего.       В комнате Хёнджина вообще всё по-старому. Даже рамка с совместной фотографией осталась на рабочем столе. Интересно, почему он её не убрал? Чтобы декламировать перед сном длинный список того, в чём он лучше Феликса? Или просто любоваться собой, таким красивым и счастливым на фоне весеннего Пусана?..       — Чего не раздеваешься? — толкает эхом в спину.       — Люблю долгую прелюдию, — парирует Феликс, обернувшись с ухмылкой и интересом: — Предки как обычно на работе?       — Как обычно, — подтверждает вернувшийся с кухни со стаканом воды Хван. — Так что у нас есть целых четыре часа на захватывающие сексуальные развлечения.       — Всего-то? — наигранная досада.       — Для первого раза достаточно, — уверенный ответ. — А вот когда твой зад привыкнет, обсудим проведение марафонов.       — Много о себе думаешь, — ухмыляется Феликс. — Уверен, это будет явно одноразовая акция.       — Посмотрим. Душ, если забыл, там.       Отставив стакан на прикроватную тумбу, Хёнджин кивает на приоткрытую дверь, и Феликс, подыгрывая, бодро шагает к ней, но улыбаться происходящему становится всё сложнее. Он вообще зачем пришёл? Просто сплюнуть желчь Хвану в рожу. Так почему теперь стоит на пороге его ванной и не знает, какую издёвку кинуть в него следующей? Надо было хоть немного продумать сценарий, а то этот спонтанный спектакль из подъёбов и злых шутеек сворачивает куда-то не туда. Феликс всё ждёт, что вот теперь, вот сейчас Хёнджин остановится и скажет: «Похохотали и хватит, уёбывай!» Но он — нет. Он вылезает из шкафа, протягивает пушистое полотенце с чистым махровым халатом и уточняет:       — Растянешься сам? — без капли усмешки.       От нервного напряжения Феликсу не хочется язвить дальше, но он по инерции кривит улыбку, глотая все «конечно, бля» и выплёвывая нежно:       — Придётся за мной поухаживать.       Через полминуты Хёнджин в ванной роется в ящике под раковиной. Извлекает насадку на шланг. Прилаживает вместо душевой лейки и с видом аспиранта, проводящего первый важный опыт, настраивает температуру воды.       — Проверь. Норм?       — Не норм, а пиздец, — шипение. — Ты и вымывать меня будешь?       — А ты хочешь?       — Хочу, чтобы ты свалил, Ромео, — Феликс нервно зыркает на дверь, — С этим я как-нибудь сам справлюсь, а ты иди, готовь растягивалку.       Безэмоционально кивнув, Хёнджин снова шарит по ящикам, ставит бутылку густой смазки на полку в душевую и исчезает. Вместе с ним исчезают и последние капли Феликсова спокойствия.       Нет, и что это, блядь, такое сейчас происходит? Они с Хваном что, всерьёз делают вид, что готовы вот так спонтанно потрахаться? И ничего, что два года как заклятые враги? И похуй, что у Феликса наклёвывался роман с девчонкой из другой школы? И поебать, что он вообще-то не горит желанием быть снизу? Как вообще Феликс дошёл до того, что вместо битья Хёнджину морды он стоит в его ванной со шлангом для промывания жопы?       Пешком, блядь, и сам. Вот ирония.       Феликс трясёт головой. Нет, он, конечно, думал о подобном пару-тройку (десятков) раз, но в теории и в ином положении, а происходящее сейчас — явно лишь затянувшийся прикол. Шутка, которую нужно отыграть до конца, просто чтобы увидеть, как вытянется хлебало Хёнджина, когда Феликс с самым серьёзным видом оголит жопу и попросит — сугубо в целях проверки чужих способностей — себя вылизать. И вот когда этот недоёбаный петух откажется, можно будет плюнуть сарказмом в его рожу и наконец спокойно удалиться домой с тихим, но жестоким:       «Так и знал, что ты пиздобол».       Остаётся лишь — чисто для соответствия будущей роли — хорошенько вымыть зад. И не сдохнуть в процессе от внутреннего диссонанса.

◯

      — У тебя всё в порядке? — Хван шуршит под дверью.       Только этого участливого обращения Феликсу и не хватало, чтобы затянуть пояс халата, решительно дёрнуть за ручку и наконец выйти в комнату спустя полчаса после анального душа.       — Хотел утопиться, чтобы создать тебе побольше проблем, но в последний момент решил не расстраивать твою мамулю. Она классная. А ты что, уже заскучал?       — Ага, — по-прежнему серьёзный Хёнджин не реагирует на шутку и проходит в ванную, уведомляя: — Я быстро.       И он действительно быстро. Феликс даже не успевает толком обдумать свою последнюю возможность съебаться из его квартиры, пока эта тупая шутка не зашла слишком далеко. Он зачем-то бросает свои вещи на компьютерный стул, стои́т пару минут, изучает взглядом по-родному знакомую спальню и тупо пялится на расстеленную кровать и пачку презиков рядом с подушкой.       Мда, кажется, Хёнджин слишком хорошо вжился в роль и будет играть до последнего. Впрочем, ничего нового.       Он вечно был таким, этот мистер совершенство. Внимательный к деталям. Собранный. Доводящий все дела до конца. В школе его знают как старательного и ответственного мальчика. Кажется, только Феликс видит, что старательный и ответственный Хёнджин только для того, чтобы потом выёбываться своими достижениями. А вот на деле…       Спешно выходя из ванной, Хван почти врезается в застывшее у двери тело. На языке Феликса тут же закипает «ты что, слепой?». Секундой позже кипит он сам.       Хёнджин абсолютно голый. Капли воды совершенно точно не считаются, хотя покрывают весь его торс прозрачной бронёй. Глаза Феликса чисто автоматически бегут за текущими блёстками ниже. Останавливаются там, где остановка запрещена.       Сукин, блядь, сын. И правда идеальный.       Несколько секунд (минут?) проходят в тупом созерцании. Феликсу от увиденного слишком плохо (хорошо). А ещё теперь ему ясно хочется уйти (остаться). И всё потому, что шутки-прибаутки кончились, вместо них в голове только понимание: Хёнджин нихуя не прикалывается. Он реально хочет его трахнуть. Причём явно так хочет. Честно. На все пятнадцать, а может, и... У Феликса плохо с глазомером, тут надо бы приложить ладонь и сравнить.       — Если хочешь рассмотреть поближе, можешь встать на колени, — вкрадчиво мурчит Хёнджин. — Или можем, наконец, пойти на кровать.       Феликс отворачивается к постели только чтобы скрыть переебавший лицо ахуй. У него и так процессор глючит от происходящего, так теперь ещё и язык предательски прилип к нёбу от осознания.       Хёнджин обрезанный. И гладкий, блядь, везде. И да, на такое хочется смотреть ближе. Да и не только смотреть! Ну какого хера он выглядит так вкусно? Какого хера эта шутка всё-таки зашла так далеко? Какого хера Хван… обнимает со спины? Шепчет серьёзно, тихо и вкрадчиво:       — Не бойся, я буду осторожен даже несмотря на то, что ты меня задрал.       Надо что-то сказать. Обязательно надо что-нибудь злое спиздануть, но у Феликса белые пятна в глазах, а вокруг торса чужие крепкие руки. Приминают ворс халата, жгут теплом сквозь ткань, неспешно толкают к постели. А упирающийся между булок стояк вообще доводит до дрожи.       — Тебе придётся меня вылизать, — кидается Феликс своим последним аргументом.       Вдруг, ну вдруг Хёнджин всё-таки пиздобол?       Но Хёнджин не пиздобол. Он какой-то слишком осознанный.       — Ты ничем не болеешь? — спрашивает.       И ироничная сука в Феликсе подает голос, бросая через плечо:       — А что, я так похож на блядь?       — Ты похож на придурка, который голым задом садится на лавки в общественной раздевалке. А вот я не из таких. И венерические букеты получать не готов.       Ну вот оно, наконец-то!       — Ссышь, так и скажи, — с нескрываемым облегчением фыркает Феликс и дёргается в сторону своих вещей, чтобы наконец выйти из образа.       Хёнджин не пускает. Ловит запястье. Заставляет смотреть в глаза. Цитирует, меняя смысл:       — Ссышь — так и скажи.       И его лёгкая, снисходительная, такая-как-раньше улыбка внезапно вызывает прорыв накопленной за годы невместе злости.       — Ничего я не ссу! — рычит Феликс, подходя вплотную. — И здоров!       — Тогда снимай халат и ложись.       Ну не сука ли?       Тело движется на топливе из ненависти. Феликсу хочется припечатать этого мудака к стене. Впиться пальцами в слишком красивое лицо. Переебать ему, чтоб стало очень больно.       — Сам сними!       Рявк уровня детского сада — отчего-то всё, на что Феликс способен. Зато Хёнджин способен осмысленно вздохнуть и напомнить:       — Слушай. Если тебе этого на самом деле не хочется, то рисоваться не обязательно. Я тебя не заставляю. И не держу. Кому и что вообще ты пытаешься доказать?       Феликс не знает. Не знает и не понимает ничего. Просто его заебала Хванова рожа. И он сам заебал. То унижал пренебрежением. То подъёбывал втихую. То незвонилнеписал два года! А Феликс так соскучился по совместным приколам, что от одной лишь возможности один на один перекидываться тупыми фразочками забылся и явно вошёл не в ту дверь. Но, возможно, ему и правда стоит перестать играть это представление для одного и просто пойти домой? Этот мудак ведь никому и ничего не расскажет. Или всё же именно этого он и добивается? Хочет убедиться в том, что Феликс зассыт ему отдаться, а потом засмеёт и опозорит.       А перед кем? А с чего вообще ему выёбываться тем, что Феликс обещал подставиться, но «не дал»? Разве таким вообще позорят? Разве есть у Феликса кто-то, перед кем может стать стыдно?       У Феликса болит голова. Его мало приспособленный к аналитике вне волейбольной площадки мозг плохо функционирует в условиях жизненного стресса. И этот нечитаемый ожидающий взгляд Хвана ни хрена не помогает пониманию происходящего здесь и сейчас.       Если всё происходящее не шутка или попытка взять на слабо, то…       — Зачем вообще тебе это всё? — спрашивает Феликс тихо и искренне. Хёнджин жмёт плечами.       — Стало интересно. Вдруг поможет?       — Поможет?       — От перепадов твоего хуёвого настроения. Говорят, хороший секс улучшает самочувствие.       М, нет, этот человек-выебон неисправим.       — Тц! Хороший. Да ты постарайся получить хотя бы «удовлетворительно».       — Постараюсь, — кивает Хёнджин. — Если не передумал — ложись.       Феликс фыркает недовольством, но на центр кровати забирается за мгновение до «передумал». Не раздеваясь, ложится на живот, ноги разводит широко, беспокойным взглядом убегает в щель между штор, воспалённым мозгом ждёт. Несколько секунд ничего не происходит. Затем Хёнджин выдыхает снисходительным:       — Если собираешься получать удовольствие, то хотя бы подушку под себя подложи.       — Если собираешься доставлять удовольствие, то переходи от слов к делу! Пиздло недоделанное.       Феликс прячет в ругательстве волнение, в сложенных руках — спёкшиеся щёки. Перелив смешка и шум ящиков за спиной щекочет натянутые нервы. Язык колет — так тянет много и грязно материться, но глотка забита невысказанным паническим криком. Когда полы халата начинают ползти от колен вверх к спине, Феликсу хочется скомкать простынь под собой. Когда громкий щелчок крышки тюбика бьёт по ушам, он непроизвольно дёргается. Когда задницы касается чужая рука, мышцы сокращаются как от разряда тока.       Да как, блядь, до этого дошло?       По ощущениям, жопа краснее рожи. Хёнджин не комментирует. Но гладит. И это его безмолвное «успокойся» ощущается до тошноты нежно и нужно. Аж бесит, как правильно, при всей неправильности ситуации. Сказал бы хоть что-нибудь тупое, мудак, чтобы Феликс не расслаблялся слишком сильно! А то он расслабляется. И его вялый из-за переживаний член уже начинает наливаться предвкушением.       Как будто он предвкушает.       — С подушкой удобнее, — Хёнджин предпринимает ещё одну попытку, а Феликс давится злобным:       — Не собираюсь облегчать тебе задачу.       Неясно, что и кому он пытается доказать, оставшись в неудобной закрытой позе, но тело просто на автопилоте продолжает оборону, хотя мозг как будто бы сдался. Или наоборот. Хёнджин в ответ лишь хмыкает. Усаживается между бёдер и разводит половинки ладонями, сразу же опускает лицо. Еле ощутимо лижет. Чувствительно жарко дышит в копчик.       Наверное, это должно быть приятно, но Феликс не чувствует возбуждения от лёгких движений на анусе. Его желудок скручивается, сердце прыгает в глотку, а голова гудит из-за осознания положения, в котором он оказался. Его бывший лучший друг, нынешний заклятый враг. Голый. Красивый. Возбуждённый. Без какого-либо стеснения лижет его зад. Растягивает, чтобы натянуть. Всё это взаправду. И на трезвую голову.       В какой они вселенной вообще?       Бегущих строк в перегруженном мозгу так много, что они перебивают восприятие и вырывают куски событий из памяти. Феликса клинит. Он не улавливает, когда Хёнджин успел протолкнуть внутрь свой палец? Почему вообще сзади так мокро? У Хвана неконтролируемое слюноотделение, или он вылил на Феликса половину тюбика смазки? И куда пропал жар его дыхания? Ему там воняет, что ли? Да с чего бы, если Феликс до скрипа вымылся?       Феликс безуспешно пытается ответить на свои же дурацкие вопросы, но с каждым мокрым толчком — он не понимает чего — это становится всё сложнее и всё ненужнее. Наверное, подумать стоило раньше. Сейчас все резервы мозга нужно направить на обработку входящих ощущений. Потому что они — пиздец.       Что-то медленно обводит его сфинктер по кругу. Мягко толкается в центр. Погружается на несколько миллиметров и выходит. Мажет тёплой гладкостью от копчика до мошонки. Возвращается к анусу, толкается — чуть глубже — вновь. При этом обе большие ладони Хёнджина мягко мнут зад и держат половинки раскрытыми.       Что-то не сходится.       И, наверное, Феликсу в таком положении должно быть похуй, как и чем там его ублажают, но интерес заставляет обернуться.       — Ёбаный ты в…       Во рту Хёнджина зажата какая-то продолговатая розовая ёбань, типа вибропули. Она вся блестит от смазки и торчит между пухлых губ так похабно, что тут же хочется заменить её на свой член. Тот как раз затвердел за мгновение и теперь неудобно упирается в простынь.       От такой развратной картины тянет придушить себя поясом халата. Или сменить позу, однако Феликс просто цепенеет под весом вопросительного тёмного взгляда. Хёнджин гнёт бровь, мол, что? Ждёт несколько секунд. Затем возвращается к тому, чем занимался. Клонит голову ниже. Слегка подкручивает подбородком, старательно обводя кончиком игрушки края дырки, делает несколько поступательных движений, толкаясь внутрь. И Феликсу совсем неудобно так акробатически изворачиваться, но оторваться от этой блядской картины он не может. Не хочет. Такое hd-порно ему даже в самой дорогой подписке не светит.       Секунда на закрыть глаза и, в миг слепоты, прокрутить пластинку мыслей. Что вообще ему светит в этой жизни? Кто он? Что делает здесь? Почему так нуждается, чтобы эта розовая хрень наконец оказалась в нём? Как сказать словами, чтобы Хёнджин перестал дразнить и наконец занялся делом? Что такое эти ваши слова?       Открыв глаза, Феликс может только тяжело дышать в предвкушении погружения и тяжело не дышать, когда игрушка входит на миллиметр дальше. Хёнджин пытает его. Медленно, издевательски, так расчётливо, словно давно это планировал, а Феликс даже обматерить его не в силах: шея извёрнута, рот открыт в немом стоне, кислород в легких с каждой секундой становится дефицитом.       Когда шея затекает до боли, Феликс всё-таки отворачивается. Тогда Хёнджин, будто только этого и ждал, с силой сжимает его задницу и толкает игрушку намного глубже. А потом, хрен знает, что он делает ртом, но конец внутри ощутимо прокручивается, задевая простату.       Феликс не любитель анала, но теперь, кажется, любитель. Мгновенные искры под веками слепят. В теле неконтролируемые спазмы. И это так хорошо, но так позорно. Они ещё толком не начали, а у него уже слабость в ногах и дрожь в ладонях.       На языке неромантичное «бля», а в голове ясная мысль — встать на колени. Он мычит что-то про «подожди» и «ща». Собирается с силами, сбрасывает ебучий халат и поднимается в коленно-локтевую. Расставляет ноги шире. Прогибается. Открывается, хотя не хотел. Или хотел, но боялся.       Где-то на периферии звучит чужой громкий выдох и шелест простыни. Скоро по внутренностям растекается тёплое-влажное-твёрдое. А по ногам разливаются нежно-болючие касания уверенных пальцев. Удивительно кайфово, но остатки гордости гасят честные стоны на подходе к глотке. Феликсу жуть как не хочется казаться довольным, потому он до последнего пытается маскировать сдержанностью удовлетворение.       Старания, впрочем, проёбаны, потому что его желание большего выдаёт автоматически подающийся к Хёнджину зад.       Хван стискивает бёдра, удерживая Феликса на месте. Выдыхает тяжело и сипло. Начинает ритмично двигаться сам. Феликс уже не видит, но знает, как смертельна картинка за спиной. Хёнджин там держит дилдак во рту и с каждым движением головы вгоняет его глубже.       Глубже.       Глубже.       Глубже настолько, что уже касается кожи губами. А потом и…       Блядь, кажется, он поместил игрушку полностью и лижет торчащий кончик, толкая внутрь и задевая припухшие края языком.       Феликс не хочет думать об этом. Не может. Он немеет от кайфа. А может, стонет на ультразвуке.       Потому что это всё так…       — Тебе хорошо? — Хёнджин бьёт под дых в и так пустой грудак.       «Пиздец как», — в киселе мыслей Феликса. Вслух невнятное:       — Старайся лучше, а то я сейчас усну.       До бедра долетает горячий воздух и холодное «ладно». Феликс прикусывает губу, понимая, что дальше ему точно пиздец. Хёнджин подбирается ближе, игрушка пропадает, на дырку ложатся и давят мокрые пальцы. Круговое движение, фаланга скользит внутрь, оглаживает, проминает, тянет вбок, выходит. Сменяется языком. Двумя пальцами и языком. Тремя…       Хёнджин больше не церемонится, не тянет время. Он причмокивает поцелуями и лижется, потирает шершавостью края и толкается внутрь. Мнёт ягодицы, гладит мошонку, покусывает, обжигает дыханием. Всё это ощущается так фантастически, что стесняться собственных стонов Феликс решает как-нибудь потом.       А сейчас он стонет. Без сдержанности и стыда. Шипит выдохами. Ахает. Мычит. Собирается что-то очень важное спросить, но мысли в голове крутятся калейдоскопом. Дрожь по телу звенит резонансом. Удовольствие заставляет слепнуть, потому что от одной только такой прелюдии закатываются глаза, и Феликса крошит на кусочки.       Скоро тело становится совсем безвольным, а лоб вжимается в матрас. Феликс плохо видит, но в зазоре между его ног маячат части тела Хёнджина. Колени, бёдра, красивый член и пара белёсых дорожек на нём, бегущих прямо до подтянутой мошонки. Хочется лизнуть и протолкнуть до глотки. И дальше-глубже.       Хочется-хочется!       Феликс вдруг вскрикивает. Пальцы внутри него извиваются, как щупальца. Проворачиваются. Мнут и гладят. Хорошо до ужаса. До вставших дыбом волос на всём теле. До раскалившихся на щеках веснушек. До текущей на простынь слюны.       А что будет, если Хёнджин вставит?       Разумной части Феликса боязно узнавать. Развратная внутренняя блядь маскирует навязчивую потребность недовольством:       — Ты вообще собираешься работать членом?       — Молю, заткнись, — прибивает ответное. — Я и так еле держусь.       Безапелляционный тон низкого рокота совсем не похож на голос Хёнджина. Феликс так охреневает от него, что давится всеми сопутствующими вопросами и смиренно затыкается. Пытается по ощущениям определить, сколько вообще в нём сейчас пальцев. Затуманенный мозг предполагает все четыре — значит, можно было уже начать, но Хёнджин разрабатывает его ещё несколько бесконечно долгих минут. До честного предупреждения Феликса:       — Ещё немного, и я, блядь, кончу.       Влажная рука выскальзывает сразу же. Остатки смазки размазываются по всей промежности. Новая порция льётся прямо внутрь Феликса прохладой. Следом горячий Хёнджин подставляет головку и делает первый толчок. Он медленно проталкивает член и, наконец дойдя до упора, шумно вдыхает. Медлит, пристраивая руки на костлявых боках. Оглаживает впадины на пояснице большими пальцами.       И больше ничего.       Но больше хочется до умопомрачения.       — Хёнджин, — сипло зовёт Феликс, которого от нетерпения почти разрывает, — ну пожалуйста, двигайся.       Откуда в нём столько неприкрытой нужды, Феликс поразмышляет позже. Сейчас совершенно неважно, насколько жалко он звучит, потому что Хёнджин наконец начинает медленно толкаться.       Несмотря на долгую растяжку и зашкаливающее возбуждение, ощущения странные. Феликс не привык принимать: однажды был снизу, и то по пьяни (кое-кому назло), но пару-тройку раз игрался пальцами и всё равно не особо проникся. Теперь внутри него горячо и твёрдо. Распирающее ощущение необычно. Член не касается простаты так явно, как пальцы, но от этого будто бы только хуже.       То есть лучше.       То есть…       Феликс не понимает своих ощущений, но его тело ритмично подаётся назад. Насаживается само. Само стелется. Извивается.       Сильно хочется кончить, но член как будто перестал ощущать прикосновения, и Феликс, безуспешно проведя по себе рукой с десяток раз, просто перестаёт надрачивать и разочарованно ноет.       Забитое горло хрипло просит «быстрее». Хёнджин услужливо ускоряется и хлопает своими бёдрами о его. Феликс довольно выстанывает. Виляя задом, он ищет угол, в котором ощущения станут острее и наконец перельются через край. Находит, вскрикивает, но Хёнджин как назло выходит.       Он по-хозяйски тянет колени Феликса дальше в стороны. Кладёт одну руку на поясницу над копчиком. Пальцем второй лезет в дырку и слегка потирает бугорок. Добавляет смазки, затем неглубоко вставляет член и давит на то же место головкой.       Мучительно хорошо. Неописуемо жестоко.       С каждым новым медленным толчком Хёнджин проталкивает всё глубже. Он такой горячий, что до Феликса запоздало доходит: на нём нет резинки. От осознания голову пробивает дробью. Изо рта льётся что-то нечленораздельное. Становится физически плохо от зашкаливающего возбуждения. Прилившая к лицу кровь душит. Собственный прилипший к животу член мажется белым. Смазка внутри невыносимо пошло хлюпает. Течёт по бедрам. Размазывается по ляжкам Хёнджина с каждым новым толчком до упора.       — Хённи… п-по… жалуйста.       Феликс тонет и сломленно просит о помощи. Его удовольствие слишком плотное. Слишком сладкое. Слишком вмазывающее. И настолько туго скрученное внизу живота, что терпеть его почти невозможно. Феликсу хочется соскочить. Феликсу хочется насадиться сильнее. Феликсу хочется, чтобы всё это наконец закончилось.       — Сделай… что-нибудь… ещё, — сквозь стоны.       — Ещё? — шепчет Хёнджин. Следом крик:       — Укуси, ущипни, шлёпни! Что… ни… будь!       Виляя задом, Феликс подмахивает в такт, но не может кончить и позорно ноет. До спазмов в глотке всхлипывает, так хочет разбавить болью концентрацию возбуждения в крови.       Хёнджин без дальнейших пояснений охотно исполняет его желание. Царапает спину от лопаток до копчика одной рукой. С каждым новым толчком, словно отрабатывает подачи по мячу, звонко лупит по заднице другой. Эта музыка походит на нарастающие аплодисменты, а Феликс — на звезду, стонущую в микрофон лирично и ритмично. «Та-та-та».       — Да… да. Да-а-а!       Нет. Так и сдохнуть можно. Слишком много всего.       Чего именно — понимание отсутствует, но Феликс сквозь внезапные слёзы загнанно и слабо просит остановиться, пока не остановилось его бедное сердце.       Спустя ещё десяток автоматических движений Хёнджин загоняет на всю длину и смыкает на теле под собой капкан из рук. Тянет Феликса назад. Укладывает на себя. Его колени прижимает к рёбрам, свои пятки упирает в матрац, губы — в шею.       В таком положении спина Феликса продавливает грудину. В таком положении член из него почти выскальзывает. В таком положении головка давит точно на простату, и с каждым новым медленным толчком Феликс словно разрывается, а Хёнджина рвёт вместе с ним.       На стоны, на тысячи осколков.       — Как же я ненавижу тебя, — шипит Феликс так разбито, так измученно, что больше походит на признание в любви.       — И я тебя, — отвечает Хёнджин, зависнув и телом, и, кажется, разумом. — Очень.       Одна его ладонь ползёт к сердцу Феликса, другая давит на живот, лицо путается в длинных волосах, и Хёнджин слепо лижется, языком собирая соль с загривка.       Феликс хнычет. Без цепкой хватки его ноги устало опадают вниз. Руки пытаются найти чужие. Наконец нащупав, подталкивают к шее.       — Задуши меня нахер, — просит Феликс вполне серьёзно.       — Что? — недоумённое.       — То, — еле слышное. — Я хочу сдохнуть.       — А кончить не хочешь?       — Нет. Меня же разнесёт к херам.       — Ага, — довольно мурчит Хван. — И это намного приятнее удушья.       — Даже знать не хочу, каково это.       — Тогда зачем вообще мы начали?       — Я хотел убедиться, что ты хуёво трахаешься. А ты, подлая сволочь, делаешь это охуенно. Как и, блядь, всё.       — Спасибо, — смешинка в ухо, — ваш отзыв очень важен для нас.       — Серьёзно, бля, — негодование Феликса летит в потолок. — Это лучшее, что со мной случалось за последнее… сколько-то там.       — И это мы ещё не закончили! — напоминает Хёнджин, получая в ответ загнанное:       — А я правда не хочу, потому что, кажется, после тебя не смогу трахаться ни с кем другим.       — Конечно, не сможешь, Ликси. Как бы ты ни отнекивался, теперь ты мой.       — Обожаю то, какая ты самоуверенная сука.       — А мне очень нравится, как твоя дырка целует мой член. Продолжай сжиматься. И стонать. Ты такой красивый затраханным, что…       У Феликса спирает в груди.       Хёнджин сипит ему в трапецию. Толкается снова. Мягко и медленно. Плавит бёдра, снова прижимая обеими руками. Еле слышно сообщает-обещает:       — Я тоже не смогу спать с кем-либо ещё. Мне после тебя пиздец.       — Пиздец, — повторяет Феликс с довольной наркоманской лыбой и какой-то уж слишком подъебывающей интонацией.       Хёнджин, впрочем, на тоне не концентрируется. Фокусируется на выёбывании и ускорении ритма. За подвздошные тянет Феликса ниже. Шипит от неприятного трения слипшейся кожи. Загоняет член глубже. Глубже стонет. Глубже вжимает в себя.       Феликс размазан по его телу расплавленным маслом. Из звуков — лишь полуосознанное мычание и хлюпанье смазки, такое громкое, что больше походит на ритм стиральной машины, заходящей на тысячу оборотов в минуту. Ощущение, что из Феликса выжимают все соки, — вкупе. Хёнджин так сжимает его рёбра, что становится нечем дышать.       — Блядь. Блядь, Хёнджин!       Ноль осознанности в оклике. Минус десять в расфокусировке взгляда. Сотня децибел в севшем голосе. И тысяча градусов под кожей.       — М?! — втыкается Феликсу куда-то глубоко в черепушку.       Последняя мысль в голове: «Как вообще можно, блядь, прорычать этот звук?»       Дальше в него с неистовой скоростью начинает вбиваться член, а сам Феликс превращается в рык. Откуда только в сплавленных лёгких столько кислорода?       Столько — чтобы без малого минуту орать одной протяжной нотой умирающее «а-а-а».