The Unmarked Mixtape

Официально наступили летние каникулы. Самое время грянуть торжественному Элису Куперу. По дороге от Уилеров домой, тем утром после традиционной ночевки с играми D&D в честь окончания учебного года, Уилл сворачивает к школе. Массивный грузовик коммунальщиков все еще припаркован у одного из боковых входов, из кузова вываливается оборудование. Когда он проезжает мимо, школьный уборщик выходит покурить и заводит разговор с кем-то из рабочих. Они указывает рукой в сторону школы, от сигареты вьется дымок, и Уилл едва успевает перевести взгляд вперед, чтобы не врезаться в забор. Последние несколько дней учебы прошли по такому вот сценарию. В четверг скачок напряжения в электросети накрыл почти три квартала Хоукинса. Повыбивало лампочки, повыжигало провода. Школе досталось больше всех. Само отключение продлилось всего несколько минут, пока электричество не дали снова, но в городе только об этом и говорят. Жители ворчат на новую энергокомпанию, школьники травят байки про то, как школа погрузилась во тьму. А Уилл? Уилл проезжает мимо, прикидывая, в какую сумму влетит ремонт. Этого не должно повториться. Он не может этого допустить. Ему нужно научиться это контролировать. Велосипед выписывает дугу по дороге уводящей на окраину города. Компания собралась еще вчера, как только закончились уроки и с тех пор праздновала не переставая. Уилл ловил каждый удобный момент, чтобы утащить Майка в сторонку и поцеловать, иногда надеясь, что кто-нибудь завернет за угол. Иногда. Он знает, что нельзя рисковать. Знает, как Майк боится, что их застукают. И Уилл понимает, конечно понимает. Он прекрасно знает, чем это может грозить. Но...но все же. Может это эгоистично, но ему хочется, чтобы кто-то увидел. Узнал. Чтобы доказать им, что... что? Наверное, доказать самому себе, что это по-настоящему. Но утро настало, ночевка подошла к концу без происшествий и теперь, когда Уилл крутит педали последний отрезок пути до дома, он строит планы. Ему понадобится что-то металлическое. Очень много и разное. А еще кое-какая электроника, которую не жалко спалить, старые игрушки, например. Дома он сразу направляется к мусорному баку. Сверху на него глядит безнадежная мешанина из пластика, картона и... да, разномастного металла. Бинго.

***

Он чувствует себя немного глупо. Всё готово. Пустые банки из-под супа и газировок выстроились в ряд на деревянной доске, положенной на два ящика, то, что в сарае сходит за скамью. Чуть поодаль рассыпаны гайки с болтами. Маленькая игрушечная машинка на батарейках жужжит моторчиком за ними. Радио стоит у двери, включенное на поп-станцию, чисто для фона. Дверь закрыта. Перчатки надеты. Технически это перчатки для мытья посуды, но мама их никогда не использует, да и вообще, ему нужна подстраховка. Если энергия выйдет из-под контроля, он натянет их. Чтобы снова не вырубить пол Хоукинса. Но сейчас, стягивая перчатки и откладывая их в сторону, он чувствует себя глупо. Особенно когда протягивает руку к ряду банок, неловко, как маленький ребенок, пытающийся использовать «свою сверхсилу». Он опускает руку, выдыхает и идет к радио переключать станции. Может, найдет хорошую песню. Он держит ухо востро, выискивает песни для микстейпа Майку. Песни, которые напоминают ему о Майке или о них вместе. В списке уже около пятнадцати композиций. Скоро можно будет начинать записывать саму кассету. По-дурацки, он знает но, с другой стороны, Майк вроде как любит всякую дурацкую романтику. И приятно делать что-то такое для Майка, для своего парня. Уилл ловит станцию, где диктор объявляет «Control» Джанет Джексон. Хм. Не совсем то для микстейпа, но для начала сойдет. Он прибавляет громкость и возвращается к меловой линии на полу, метрах в пяти от мишеней. «Это история о контроле, — начинает песня на фоне гудящих синтезаторов. — Я контролирую. Контролирую то, что говорю, контролирую то, что делаю и на этот раз я поступлю по-своему. Надеюсь, вам это понравится так же, как и мне. Мы готовы?Потому что все дело в контроле, а у меня его предостаточно». Так. Ладно. Пора это сделать. На этот раз осознанно. Уилл приподнимается на носках, делает еще один глубокий вдох и закрывает глаза. Теперь, когда он пытается по-настоящему, он не чувствует даже искорки той силы, что казалась такой безнадежно неуправляемой в лаборантской. Он пытается сосредоточиться, вспомнить это ощущение. То покалывающее напряжение, что зарождалось где-то в позвоночнике и разбегалось как статические разряды до кончиков пальцев. Этот колкий, искрящийся гул, будто кровь стала газированной. Он пытается призвать его, но это как пытаться поймать золотую рыбку руками, каждый раз, когда он почти касается, оно ускользает, гладкое и неуловимое. Не работает. Он открывает глаза. Как это делает Эл? Как это делал он сам? В лаборантской или когда он повалил Троя в коридоре за то, что тот пинал Майка, или когда дернулся от кошмара и как следует шарахнул током своего парня по руке. Или, черт, даже в тот день в Замке Байерса, когда он так нервничал, что думал его вывернет в кусты, или… или… Он перестает мерить шагами сарай и поворачивается к линии пустых банок. Вот оно. Общий элемент. Это защитная реакция. Каждый раз оно поднималось изнутри вместе с сильными эмоциями. Паника, гнев, страх, тревога. Уилл в раздражении пинает столб в стене, потому что нет, это не может быть ответом. Он и так тащит на себе слишком много дурных воспоминаний из Изнанки. Кошмары, обрывки воспоминаний, панические атаки, бессонница, сомнения… Это не может стать еще одним пунктом в длинном списке того, что с ним не так. Этому не бывать он не позволит. Нет. Бывали и хорошие моменты. Песня по радио продолжает играть, беззаботно-веселая, в то время как челюсть Уилла сжимается. Бывали хорошие моменты. Бывали. Как в кабинете директора, сразу после той стычки с Троем, когда под столом между пальцами проскакивали искры. Или в «Palase», где он чувствовал энергию вокруг себя, гудящую, пульсирующую, как сердцебиение, наполняющую силой. Или вечером той ночевки, за неделю до выпускного, когда Майк поцеловал его и ему пришлось отстраниться на мгновение, чтобы подавить нарастающий ток, который почти добрался до рук. Уилл снова поднимает руку. Когда он был счастлив? Он думает о том, как танцевал с Эл в их выпускных нарядах, дурачась как брат с сестрой. Думает о том, как компания наткнулась на камень, отдаленно похожий на лицо и допрашивала его без всякой причины, а Макс и Дастин кидали кубики на запугивание, красные от смеха. О матери, которая улыбалась и качала головой, пока они с Джонатаном боролись за последнюю порцию хлопьев. Об угле для рисования, пачкающем подушечки пальцев. О красноватой утрамбованной земле на беговой дорожке, размеченной полосами белого мела. И о Майке. Уилл всегда, даже в детстве, думал, что будет один. По крайней мере до колледжа, или может навсегда. В таком маленьком консервативном городке как этот, не много людей похожих на него, а Майк? Майк пришел бы в ужас, если б узнал, что Уилл к нему чувствует. По крайней мере, он всегда так думал. Но теперь он вспоминает нервное подрагивание плечами Майка, когда их взгляды встретились в Замке Байерса, его чуть приподнятые в легкой улыбке губы, когда Уилл отстраняется после поцелуя. Его пальцы, переплетенные с пальцами Уилла в хватке, словно он не хочет отпускать. Он думает обо всем, чего, как он думал, у него никогда не будет. О свиданиях, о быстрых поцелуях, пока все за углом, и о Майке. О голове Майка на своем плече, когда тот спит мертвым сном, и тяжесть этой головы заставляет руку Уилла неметь и покалывать, но он ни за что на свете не пошевелится. «Я впервые влюбился, — напевает радио на периферии сознания Уилла. — Я не знал, что на меня нашло. Такой молодой и наивный, я думал, что это будет легко». Он не думает, он просто выдыхает и разжимает кулак, едва вздрагивая от облачка мелких молний, что затрещали вокруг его ладони. Маленькая буря быстро утихает, оставляя волосы стоять дыбом, а одежда теперь липнет к телу от статики. Но сила теперь близко к поверхности. Он снова может ее чувствовать, стоит лишь потянуться и... Упс. Тонкая, как лезвие, дуга электричества бьет в гвоздь в стене, наискосок от радио. Тонкая ленточка дыма вьется от того места на фанере. Он пробует снова, расправив плечи. У него получится. «Теперь я знаю, что должен взять все под свой контроль!» Энергия толчком уходит в руку и в шести метрах, внутри ближайшей консервной банки, жужжат синеватые искры. «Теперь я знаю, что должен взять все под свой контроль!» Он пробует снова, толкая ток вниз по руке, выплёскивает его и промахивается, энергия попадает в пол оставляя маленький темный ожог. «Что бы получить то, что я хочу, контроль!» — поёт Джанет Джексон. Уилл расслабляет руку, встряхивает кистью и целится снова. «Я никогда не остановлюсь, контроль!» Бело-голубая дуга с резким звуком бьет в край суповой банки. Банка молчит, кажется она в шоке секунду-полторы, прежде чем бумажная этикетка вспыхивает. «Контроль!». Уилл отшатывается, понимая слишком поздно что тяжело дышит, а руки трясутся так сильно, что дрожь отдает в плечи. Усталость накрывает его секундой позже, колени подкашиваются и он оседает на пол неловкой кучей конечностей. Так и сидит, скрестив ноги, опершись локтями о бедра. Тяжело дышит. Запыхался, тело ломит, будто он только что бежал со стадиона. Этикетка тихо догорает, один уголок сворачивается пеплом, и вокруг остается только запах дыма и паленого металла, да радио за его спиной весело напевает. Ему понадобится помощь, осознает он вдруг. Кто-то, кто знает, как это работает. Кто-то с опытом в таких делах. Когда силы возвращаются, Уилл встает и находит перчатки. Снова натягивает их, на всякий случай, и идет в дом к телефону.

***

— Какого хрена, Майк? — Язык! — тянет их отец. Майк и Нэнси продолжают возню, игнорируя его. — Ага, какого хрена, Майк? — вторит Холли и их мать со стуком опускает вилку, — Следи за языком! Все снова плюхаются по места притихнув, но пряча улыбки. Уилл послушно продолжает есть свой кукурузный хлеб, глаза сияют весельем, он тихонько сидит в своем углу стола. Нэнси убирает острый соус со своей еды плоской стороной вилки, сверля Майка взглядом, а Холли через стол копирует ее выражение лица. Когда Нэнси нет в городе, Майк с трудом отбивается от младшей сестры, но сейчас, когда блудная дочь вернулась домой на лето, Холли на сто процентов «Команда Нэнси». В общей сложности прошло две с половиной недели с ее возвращения, и Майк уже от нее устал. Серьезно. Он по ней почти не скучал, и вообще, не сказать чтоб он рад ее возвращению. Она та ещё заноза в заднице. Но при всем при этом он ни за что не упустит возможности плеснуть острого соуса ей в тарелку, просто чтоб затеять перепалку за столом. Прямо как в старые добрые, до того как она уехала и оставила его практически одного в доме с родителями. — Мы не говорим таких слов, — говорит мать Холли, округлив глаза, чтоб показать, что она серьезна. — Хорошо? И старшая сестра тоже не должна их говорить. Она бросает взгляд в сторону Нэнси, и Нэнси тычет пальцем в Майка. — Это он...! Но мать уже поворачивается обратно к мужу. — По крайней мере, Харт снял свою кандидатуру. Чья-то рука скользит по колену Майка и он поворачивает голову, чтобы послать Уиллу легкую улыбку. Однако руки своего парня он не берет, и спустя мгновение Уилл просто сжимает его колено и убирает руку. Они не могут рисковать, не здесь, не с его родителями. Хотя, размышляет Майк, когда разговор за столом возобновляется, его родители сегодня вечером в необычно хорошем настроении, в основном потому что говорят о политике, одной из немногих тем, по которым они действительно сходятся во мнениях. По крайней мере, они разговаривают друг с другом. В смысле, реально беседуют. Майк наблюдает за ними поверх своего стакана, делая глоток. Глаза матери горят, голос сильный и четкий, пока она вступает в диалог, а отец наконец-то отвечает полными предложениями. Хороший вечер. По крайней мере был хороший, пока Тед не говорит. — Я к тому, что они высасывают из нас все соки. Всё больше и больше налогов. — ребром ладони он рубит воздух на каждом «больше». — Мы должны платить за всё. Почему мы должны выкладывать свои кровно заработанные доллары на... на что там? На новые палаты для гомиков со СПИДом? Майк встречается взглядом с Нэнси через стол, и все трое представителей младшего поколения одновременно строят на лицах выражение «о господи, опять двадцать пять». Даже Холли чувствует нарастающее напряжение и хмурится жуя курицу. Тед несется дальше, не замечая перемены в атмосфере. — Знаешь, когда я был ребенком, у нас такого не было. Люди не ходили в больницы, они ходили в церковь. Майк набивает рот жареной курицей и смотрит на декоративные желтоватые цветочки по краю тарелки. Это тебя не касается, напоминает он себе. Всё нормально. Он не знает. Никто не знает. Это не про тебя. Но всё равно, щеки начинает покалывать жаром, и он расползается вверх по шее. Отец продолжает. — Может в этом и проблема. Поэтому их сейчас так много стало, я имею в виду, это же сплошь и рядом. В газетах статьи пишут. Люди маршируют с плакатами, пытаются выклянчить особые привилегии у правительства... Нэнси издает едва слышный кашель, но Тед катит дальше. — Я просто говорю, когда я был ребенком, никаких геев не было. Телевизор - вот в чем сейчас проблема... Люди перестали уделять внимание религии, и теперь у нас новый феномен... Карен вставляет какое-то вялое возражение, а Майк вгрызается в кукурузный хлеб, мертвой хваткой сжимая вилку, и думает «о, пожалуйста. Ты ведь даже сам так не считаешь. Тебе на церковь плевать с высокой колокольни, ты просто услышал это в новостях и теперь попугайничаешь, потому что звучит внушительно и хоть раз в жизни все обращают на тебя внимание.» И только в этом всё и дело, на самом деле. Такое случается почти каждый раз, когда Нэнси приезжает из университета, когда все дети в сборе, а жена в хорошем настроении, Тед предпринимает очередную попытку изречь отеческую мудрость. Иногда это сходит с рук. В другие разы... Ну, в другие разы он входит в роль и вещает о целительной силе молитвы и о том, что если бы люди находили больше места в своей жизни для того, что действительно важно, им бы не приходилось "размахивать плакатами и клянчить внимания". Майк изо всех сил старается просто отключиться. Лицо Нэнси выражает целый спектр эмоций, Холли предлагает своему плюшевому тигру кусочки еды, а Карен задумчиво кивает. Майк мысленно начинает напевать финал прошлогоднего школьного мюзикла как можно громче, надеясь, что тема скоро сменится. Он возвращается к реальности где-то к тому моменту, как Тед закругляет свою речь, сложив руки на столе перед собой. — В нашем современном мире люди больше не молятся. — он обводит взглядом стол, уверенный, что все слушают его патриархальные мудрости. А затем, проникновенно, с чувством собственного достоинства, изрекает мораль своей лекции. — Самая сильная позиция, которую ты можешь принять – это стоя на коленях. Майк пытается. Честно пытается. Но смех все равно взрывается в диафрагме, заставляя его поперхнуться молоком. Лицо отца совершенно серьезно, и Майк беззвучно давится в салфетку, маскируя смех. И тут, с не меньшей искренностью, отвечает Уилл. — Полностью согласен. Приглушенное хихиканье Майка перерастает в отрывистый, испуганный смех, который он быстро маскирует серией театрального кашля. Который потом переходит в настоящий. Стул со скрежетом едет по полу, когда он вскакивает, отчаянно пытаясь не представлять Уилла на коленях. — Простите, — выдавливает он между спазмами и сбегает из столовой, прижимая салфетку к лицу, чтобы скрыть густой румянец. На выходе он замечает, как дернулись губы матери, словно она сама пытается подавить хихиканье и затем их взгляды встречаются на долю секунды, и он отводит глаза. Он добирается до кухни и проводит там как минимум минуту, выкашливая молоко, попавшее не в то горло. Глаза на мокром месте, лицо пылает и совсем не от приступа кашля, и даже не от спазмов непроизвольных смешков, которые все еще трясут плечи, а от мысли, застрявшей в голове. От этой картинки. Уилл. На коленях. Ореховые глаза сверкают озорством, пока он... Майк кашляет еще сильнее и начинает беззвучно повторять таблицу умножения. Что угодно, лишь бы предотвратить ситуацию в джинсах, которая едва не случилась. Он возвращается к столу, надежно заблокировав самообладание. Он не думает об этом, ни капельки. Даже когда разговор давно переключился на роль Холли в школьном спектакле и на ее ужас от необходимости носить костюм овечки. Даже когда Майк чувствует очередное легкое прикосновение к бедру и подпрыгивает так сильно, что зубцы вилки со скрежетом проезжают по тарелке. Уилл сжимает его ногу, мягко, а затем та самая рука переворачивается и открывает ладонь. Майк переводит взгляд с отца на мать, оба целиком поглощены младшей дочерью, которая щебечет без умолку. И на этот раз он берет ее. Если кто и заметил, что Уилл ест левой рукой, никто не проронил ни слова.

***

— Да он даже не верит во всю эту хрень! Майк со всей силы пинает подушку, которая так и валяется бесформенной кучей на полу, куда он ее швырнул минуту назад. Он промахивается и носок кроссовка задевает самый край, переворачивая диванную подушку с глухим шмяк. — Ему плевать на... на молитвы или там какую угодно херню, с каких это пор ему не плевать? С каких это пор кому-то не плевать? Мама не таскала нас в церковь с тех пор, как Холли была младенцем. Он хватает подушку и снова швыряет ее вниз, и на этот раз она с глухим стуком оказывается на ковре. Они в подвале. Гигантские лампочки-шары включены. Дверь закрыта, под щель заткнуто одеяло, чтобы приглушить звук. Уилл свернулся калачиком в углу старого дивана, наблюдая, как Майк нарезает круги, а Майк... ну, Майк орет. — Он просто услышал это по телевизору. — подушка получает новый пинок. — И теперь повторяет это, потому что это заставляет его звучать... — и еще один. — ...будто он хоть что-то понимает... — еще один. — ...в том, о чем говорит. Майк наконец с размаху припечатывает подушку к противоположному концу дивана, выдохшись. Он падает рядом с Уиллом, а затем сползает с дивана на пол со стоном. Уилл пододвигается по подушкам и садится прямо у него за спиной, и Майк кладет голову Уиллу на колено. — Боже, скорей бы уже свалить отсюда нахрен. — М-гм, — просто мычит Уилл в ответ, что, как Майк знает по опыту, означает «ну ты и драматизируешь». — В смысле, ты же слышал всю эту херню. — Майк машет рукой в сторону лестницы, словно указывая на всё и вся за дверью подвала. — Ага. Он чувствует руки Уилла, которые начинают перебирать его волосы, рассеянно гладить, пока тот думает. Наконец Уилл тихо бормочет. — Всего один год остался. Пальцы Уилла скользят по волосам Майка, осторожно распутывая случайные колтуны, но внезапно Майк чувствует, как мышцы его плеч каменеют от напряжения. Он поворачивается, чтобы взглянуть на Уилла снизу вверх. — ...а потом? — А потом мы заканчиваем школу, придурок. — Да, я знаю. Но... Он замолкает, смутившись. Он не хочет говорить, что в животе у него сверлит острая, распухающая тревога страх, что они закончат школу, поступят в разные колледжи за тысячу миль друг от друга, а потом... потом... что потом? У них будет любовь на расстоянии? Может они и продержатся какое-то время, но у них будут разные жизни. Отдельные жизни. Они будут говорить всё реже. Между встречами будут проходить месяцы, а потом годы, и... Губы Майка сжимаются, пока он борется с приливом эмоций, которые, кажется, накаляются прямо под кожей его лица. Он не может потерять Уилла. Он и раньше не мог потерять Уилла, тогда, когда он был просто его лучшим другом. Человеком, с которым он провел большую часть своей жизни. Который знал столько его секретов, который знал его лучше всех, который видел его в лучшие и худшие моменты. Человек, который был дороже ему почти всего на свете. Потерять Уилла тогда разорвало бы Майка пополам. Но сейчас? После всего, что было? Уилл чувствует перемену. Его руки замирают, и он наклоняется вперед, чтобы встретиться взглядом с Майком под неудобным углом. — Что? Несколько мгновений тишины тянутся бесконечно, и наконец Майк открывает рот. — Думаешь... может, нам... Уилл слегка толкает его голову коленом, лицо искажается беспокойством из-за несвойственной Майку нерешительности. Он пробует снова. — Думаешь, мы могли бы, может... не знаю, поискать колледжи в одном штате, или... или подать заявки в одни и те же... университеты... — и он снова замолкает, потому что вслух это звучит так глупо. Его жестикулирующие руки еще мгновение бьются как рыбки выброшенные на берег, а затем падают на колени. Он опускает взгляд, отворачиваясь от Уилла, и начинает ковырять ворсинку на ковре. Руки Уилла возвращаются к работе. Перебирают его волосы. К этому моменту он уже распутал все колтуны, и движения стали плавными, постоянными, повторяющимися. — Ты имеешь в виду, вроде, — говорит он и делает паузу, чтобы запустить руку поглубже в волосы Майка и энергично их взъерошить. Рассыпая волны и полузавитки по лицу Майка. — Пойти в колледж вместе? Майк смахивает волосы с глаз. — Ты чего творишь вообще? — Порчу тебе прическу. — Ну, спасибо. Уилл для верности еще раз ерошит ему волосы, а затем снова принимается гладить их пальцами. Майк делает несколько глубоких вдохов, губы беззвучно открываются и закрываются, когда он пытается заговорить, но каждый раз безуспешно. — Может есть такой, где есть оба наших направления, — решается он наконец. — Я просто. Ну, я просто подумал. — этот проклятый жар возвращается, распирает изнутри нос и глаза, и он сжимает челюсть, чтобы задавить его. — Я просто задумался и... — он не может выговорить это. Каждый раз, когда он собирается сказать я не знаю, что буду без тебя делать, горло перехватывает и он не может дышать. Он прочищает горло. — Ну. В общем, да. Может, мы могли бы... — Да. Давай. Он снова поворачивается, так резко, что позвоночник хрустит в двух местах. Уилл смотрит на него сверху вниз, мягкий разноцветный свет гирлянд впитывается в его волосы и касается одной стороны лица. — Правда? Уилл пожимает плечами. — Должен же существовать хоть один колледж, где есть художественное отделение и... эм, ты уже выбрал специальность вообще? Майк заводит руку назад и безуспешно шлепает Уилла по плечу. — У меня еще год, отстань. — но затем он улыбается. — Думаешь, получится? — Ага. — Уилл улыбается в ответ, на этот раз с проблеском той сладкой застенчивости, за которую его все знали в детстве. — Вместе, правда? Майк сразу понимает, о чем он. Это было много лет назад, но момент прокручивается у него в голове. — Эй, ну, если мы оба сходим с ума, тогда будем сходить с ума вместе, да? Сердце делает смешной маленький кульбит где-то за ребрами, а затем начинает биться сильно. Не быстро, просто сильно, будто пытается оставить синяк на внутренней стороне грудной клетки. — Ага, — подтверждает Майк. — Вместе.

***

Они становятся смелее. Или может она просто лучше это замечает теперь. Слишком обращает внимание. Карен смотрит сквозь кастрюлю, которую трет губкой. Резкий запах средства для мытья посуды поднимается к ней вместе с паром, а она видит только одно, вилку Уилла неловко зажатую в левой руке. Его правая рука была чуть вытянута в сторону Майка, исчезая под столом. Они держались за руки. Прямо там, за ужином. Ей снова приснился тот сон. Тот, который продолжает возвращаться. О том дне, когда Майку было четыре и он упал с домика на детской площадке. Её мозг снова и снова прокручивает эту плёнку, мучая воспоминанием. И в этом-то и дело, это не кошмар. Нельзя просто проснуться и подумать, фух, слава богу, это был не наяву. Потому что это было наяву. Майк правда упал, много лет назад, когда она должна была смотреть в оба. Он просто шагнул с края, и всё, растяжение лодыжки, разбитая голова, синяки по всему телу. Она помнит, как бежала к нему на каблуках, чуть не плача от чувства вины. Она помнит его пухлые детские щеки, раскрасневшиеся и залитые слезами, когда он посмотрел на неё. Словно не мог поверить в то, что только что случилось. А теперь Карен стоит на кухне в носках, бездумно оттирая кастрюлю, в которой готовила ужин и пытается не думать о том, как быстро её сын исчез в подвале. Как Уилл спустился первым, бросив взгляд через плечо проверяя, идет ли Майк за ним, и Майк даже не колебался ни секунды, прежде чем закрыть за собой дверь. Как ей прикажете просто взять и отключить материнский инстинкт? Она не может просто смотреть, как её ребёнок уходит в мрак и ничего не делать. Она не может просто стоять в стороне.

***

Майк снова поворачивается лицом вперед, вымотанный, словно только что пробежал милю, но в хорошем смысле. Облегчение ослабляет узел в животе, и он откидывается на диван, выдыхая, пока Уилл устраивается поудобнее. Он садится верхом, по обе стороны от Майка, и пододвигается на дюйм-другой вперед, обеспечивая себе идеальный доступ к голове и плечам Майка. Майк закатывает глаза, когда руки Уилла снова зарываются ему в волосы, но не жалуется. Ему на самом деле не хочется, чтобы Уилл останавливался. От этих мягких, повторяющихся движений по спине у шеи бегут мурашки. После нескольких ударов сердца в тишине Майк говорит. — А ты куда хочешь? — Подальше отсюда, — мгновенно отвечает Уилл. — Не знаю. Может, в большой город. Майк кривится. — В большой город? Уилл смеется. — Не знаю. Просто куда-нибудь, где не так, как здесь. Майк мычит в знак согласия. А затем шипит, между рук Уилла и его головой проскакивает искра статического электричества, слегка обжигая. Уилл прижимает обе ладони к его макушке, словно извиняясь и бормочет. — Прости, прости. Ты в порядке? — Нормально. Это было ничего, просто искра. Но в последнее время это случается часто, если подумать. Что такое с Уиллом и почему он постоянно притягивает статику? Он что, ходит и натирает носки об ковер? Внимание Майка переключается, когда руки Уилла соскальзывают с макушки вниз, по затылку, а затем на плечи. Ладони давят, твердо, словно проверяя на податливость. Майк уже собирается спросить, что он делает, когда пальцы Уилла обхватывают мышцы прямо на стыке шеи и плеч и сжимаются. Затем руки смещаются на дюйм вниз и снова сжимаются, и Майк кривится. В мышцах поселилась тонкая, терпко-ноющая боль, накопленная за недели и месяцы напряжения и тревог, и сухожилия слабо отзываются дискомфортом, когда Уилл начинает выписывать круги по бокам от основания черепа. Затем Уилл вдавливает основание ладоней в плоть чуть ниже воротника рубашки Майка, и стон Майка переходит в долгий выдох, когда плечи начинают расслабляться под этими прикосновениями. Почему Уилл так хорош в этом? Майк и не понимал, насколько он был зажат, пока Уилл не начал этот массаж. Он откидывается на диван, зажатый ногами Уилла и закрывает глаза. Уилл не нежничает, он вдавливает пальцы и ладони глубоко в застывшие мышцы, заставляя их ныть так, что это даже приятно. Сначала он прорабатывает шею Майка, разминая тонкие сухожилия, уходящие вглубь тела. А затем, когда голова Майка уже безвольно свесилась вперед, а кожа горит румянцем от прилившей крови, Уилл движется дальше. К вершинам плеч, к верхней части спины, растирая и сжимая этими длинными пальцами художника, которыми Майк не может не восхищаться. Он накладывает медленные, плавные штрихи вдоль плеч, давит и разминает, и Майк чувствует, как тает, превращаясь в мягкую глину.

***

Карен ставит кастрюлю на сушилку для посуды. Движения ее медленные, чересчур аккуратные. Самоконтроль, доступный лишь тем, кто вот-вот готов сорваться. Решение принято. Теперь осталось только довести задуманное до конца. Она застывает посреди кухни, погруженная в свои мысли. Проходят минуты, прежде чем до нее доносится щелчок выключателя телевизора. Тед поднимается из своего кресла, и привычный топот его ног начинает подниматься по лестнице. Карен заставляет себя сдвинуться с места и идет следом.

***

Мысль всплывает откуда-то из глубины сознания, без предупреждения. Как пузырек воздуха под водой спокойно и неумолимо поднимается к поверхности. Он правда меня любит, да? Майка это так поражает, что он запрокидывает голову назад, чтобы посмотреть на Уилла вверх ногами. Под таким углом видно каждый изгиб линии челюсти Уилла, пухлую дугу его нижней губы. Он довольно ухмыляется, не переставая разминать плечи Майка. — Привет, — только и говорит Уилл. И сердце Майка снова делает этот смешной маленький кульбит, который отдается где-то между ребер, и на этот раз пульс и правда учащается и он чувствует, как краснеет. Чувствует, как тонкое, мгновенное тепло поднимается к самым кончикам щек, разливается по шее и ушам, и он знает, Уилл это видит, потому что самодовольная ухмылка становится шире на самую малость. Майк едва не говорит это. Рот даже успевает сложиться в форму Я лю... но он ловит слова прямо за зубами и проглатывает их обратно, и вместо этого шепчет в ответ всего лишь. — Привет, — сухим, срывающимся голосом. Он еще не готов это сказать... пока нет. Но... Он любит меня. Это и утверждение и осознание одновременно. Майк и раньше это знал, конечно он знал. Знал с того момента, когда увидел, как Уилл подписал свое письмо С любовью, Искренне твой, С любовью, Уилл. И знал еще до этого, на самом деле, тем полусознательным, инстинктивным чутьем. Знал так же, как знает, сколько ступенек в его доме, даже в темноте или как знает, каким тоном говорить, чтобы увлечь игроков в новой кампании. Знал так же, как знал, что умер бы внутри, если бы Уилл не вернулся из того сарая, где его едва не сожгли заживо. Но он никогда не рассматривал это как факт, как нечто, что можно произнести вслух. Небо голубое. Митохондрия энергетическая станция клетки. Уилл любит меня. В нем слишком много искрящегося солнечного света, чтобы сидеть на месте, поэтому он выгибается назад и тянется вверх, пока не ловит губы Уилла под максимально неудобным углом какой только можно вообразить. Он забывает об этой идее секунды через две и забирается с ногами на диван, сразу набрасываясь на Уилла с новым поцелуем, настоящим на этот раз, и Уилл смеется прямо в поцелуй. — Хватит улыбаться, — произносит он, тыча Майка в ребра. — Я не могу тебя целовать, если ты улыбаешься. Майк просто зарывается лицом в шею своего парня, вдыхая его запах, а затем целует дорожку вверх по шее, вдоль челюсти, пока снова не добирается до губ. Он мягко валит Уилла на спину и перемещается сверху и Уилл к этому моменту снова смеется, извиваясь под ним. — Что это с тобой, с чего такое хорошее настроение? — замечает он, а Майк просто мычит что-то и прикусывает мочку его уха. Это вызывает у Уилла резкий, короткий вдох, и тогда он переплетает свои ноги с ногами Майка и кладет ладонь на затылок Майка, в волны которые сам же тщательно взлохматил. Их губы трутся друг о друга, теплые и податливые, и Майк очерчивает кончиком языка форму нижней губы Уилла, пока тому не надоедает и он не проникает языком в рот Майка. Вокруг них дом затихает. Все прошлые ночевки проходили под аккомпанемент шагов наверху, журчания воды в трубах, хлопков включающегося обогревателя, скрипов, сквозняков и всего остального. Майк знает звуки этого дома так же хорошо, как биение собственного сердца. Поэтому он мгновенно узнаёт, как выключается вода на кухне, как складывается кресло-качалка отца, а затем две пары шагов поднимается по лестнице. Родители уходят спать. Сестры тоже уже ушли наверх. Чисто.

***

Карен поднимается по лестнице, словно на эшафот. Влажная от пота правая ладонь скользит по перилам. Левая рука сжимается в кулак у бедра, затем разжимается. Она справится. Она должна. «Это из-за тебя» — холодно всплывает голос откуда-то из глубин сознания. Она проглатывает его и преодолевает последние ступени свинцовыми ногами. Тед сидит на кровати когда она входит, расстегивая рукава рабочей рубашки. Он поднимает взгляд при её появлении, но лишь когда она закрывает за собой дверь, его лицо сморщивается в недоумении. — О-па, — произносит он тоном лишь наполовину шутливым, когда она осторожно садится в нескольких метрах от него. — И что на этот раз я сделал? Она понимает, голос предательски дрогнет стоит ей только заговорить, и медлит долгие мгновения. Стоит ей сказать и обратного пути не будет. Может, Джойс права. Может, лучше держать рот на замке. Но... нет, она решила. Она уже решила. Это её вина. Она может это исправить... она исправит это. Должна. Но в одиночку ей не справиться. — Тед, это... — начинает она и слёзы прорываются мгновенно. Она сцепляет пальцы на коленях, избегая его взгляда, пока наконец не поднимает глаза и не произносит.— Это на счёт нашего сына.

***

Он никогда бы не признался в этом вслух, но Майк обожает такие моменты. Когда их накрывает волной и несет без усилий, без необходимости думать, сомневаться или просчитывать следующий шаг. Они сейчас сплелись на диване. Тяжело дышат, губы скользят друг по другу, язык Уилла горячо и жадно скользит по языку Майка. Руки Майка задрали рубашку Уилла, руки гладят его шею, плечи, сжимаются в кулаки на свитере Майка. Майк не уверен кто начал первым он или Уилл, но одно движение бедрами переходит в другое и вот они уже поймали ритм, гибкий, пульсирующий. Бедра Майка вдавливают Уилла в подушку, бедра Уилла подаются навстречу. Бессмысленно отрицать, как сильно они оба возбуждены. Майк чувствует это сквозь плотные слои джинс и он тянется к этому бездумно. Крутит бедрами вниз в хаотичном, сбивчивом ритме. У них все еще мало опыта и каждые несколько секунд они то сбиваются, то неловко сталкиваются бедрами. Но ему все равно. Инстинкт заставляет его подаваться вниз со стоном, утыкаться ртом в губы Уилла пока они трутся друг о друга. И этого мало. Он понимает это когда разочарование подступает к груди, даже когда Уилл игриво прикусывает его язык. Тот душ его испортил. Теперь , когда он чувствовал Уилла прижатым к себе, целиком, без ничего между ними кроме мыльной пены, эти сухие ласки сквозь толстые слои ткани и рядом не стоят. Он просто хочет большего, хочет быть ближе, чувствовать сильнее. Он хочет обжигать кожу, хочет прикосновений, и он хочет... боже. Свежая волна румянца приливает к коже. Он хочет снова чувствовать руки Уилла на себе. Они не касались друг друга так с того самого душа, и вдруг кажется, что это было целую вечность назад. Первоочередная задача - к черту этот свитер Майк отстраняется ровно настолько, чтобы стянуть его через голову. Он швыряет его в сторону и старается не смущаться, когда взгляд Уилла скользит по нему, изучая голый торс так, будто на это вообще стоит смотреть. Пальцы Уилла тянутся, чтобы пробежаться по россыпи веснушек на плечах, но Майк уже снова нависает над ним. Это странно. Обычно Уилл это тот, кто нетерпелив, ерзает, пока они не останутся наедине, засовывает руки под рубашку Майка, впивается зубами в его нижнюю губу. Но сейчас Майк ловит себя на том, что берет инициативу оседлав эту волну необъяснимого, захватывающего дух счастья. Это тепло быстро перерастает в жар, когда Уилл отвечает, и в жилах искрит разливаясь по щекам, кончикам ушей, нежной коже запястий. Возбуждение пускает корни глубоко в животе, натягивается струной когда Майк нависает над Уиллом, слушая, как его парень выдыхает короткими, горячими толчками воздуха ему в щеку. С этим сладким напряжением, звенящим во всем теле, как гитарная струна, Майк носом зарывается под подбородок Уилла. Находит мягкое место под ухом, и сначала просто прижимается туда губами, а затем проводит кончиком языка. Пробуя теплую кожу. Отсюда, из этой чувствительной впадинки, от каштановых волос и воротника рубашки Уилла, его запах окружает Майка со всех сторон. Легкий, чистый, с той сладкой ноткой, почти как фенхель или лакрица. Майк вдыхает, пока не начинает кружиться голова, а затем прикусывает этот участок кожи и тело Уилла выгибается под ним, горячая, твердая плоть прижимается к Майку, и он снова проводит языком по этому месту. Но он достаточно умен, чтобы не кусать сильнее. Не здесь, не так высоко, над воротником. Он отстраняется и Уилл издает влажный звук, опасно близкий к разочарованному скулежу, но затем губы Майка скользят вниз по горлу влажной дорожкой, и рот останавливается на точке между шеей и плечом, прямо там, где минуту назад Уилл разминал Майка, и там он присасывается. Зубы смыкаются на плоти, пока Уилл не издает отрывистый болезненный звук, а затем сильный засос, пока этот звук не срывается в нуждающийся стон и бедра Уилла не толкаются навстречу Майку, раз, два, пока он сильнее сосет основание его шеи. Когда он отрывается, кожа ярко-красная. К тому времени, как они выйдут из подвала, это потемнеет в синяк. Звук рождается в горле Уилла и едва срываясь с губ, но что бы он ни собирался сказать, это обрывается, когда Майк снова ныряет вниз. На другую сторону шеи, на этот раз проводя языком и зубами по знакомым очертаниям горла , пока снова не прикусывает, и Уилл просто запрокидывает голову и выдыхает. Майк чувствует, как мурашки вспыхивают под языком. Может ему кажется, но ему чудится сквозь опущенные веки, что свет гирлянд становится ярче и пульсирует в такт дыханию Уилла. Все возвращается в норму, когда он отстраняется и открывает глаза. Он списывает это на воображение. Сейчас нет времени думать об этом. Он бы не смог остановиться, даже если бы попытался. Тело летит вниз по этой наклонной и он может только наблюдать. Он нетерпелив, мысли путаются, сознание одновременно затуманено и гиперчувствительно и он ощущает каждую нитку и складку на своих джинсах. И, кстати, их он тоже хочет снять. Ему до боли тесно внутри, и он разрывается между желанием содрать их, чтобы перестало натирать, и желанием снова толкнуться в Уилла, просто чтобы получить хоть какое-то трение. Рубашка. Уилл все еще в рубашке. И это совершенно никуда не годится. Руки Майка начинают возиться с пуговицами, и Уилл выдыхает. — Давай, я... И прежде чем Майк понимает, что произошло, он уже стаскивает рубашку с плеч Уилла, стягивает с рук, а Уилл каким-то образом умудрился расстегнуть пуговицу на его джинсах и тянет молнию. Следуют моменты столкновений, потрескивания статики между ними пока они выпутываются из остатков одежды. Уилл умудряется заехать Майку коленом прямо в нос, и им обоим приходится остановиться на минуту, чтобы посмеяться и распутаться. Затем Майку приходится сесть на колени, чтобы снять штаны, по одной ноге за раз, а Уилл с грацией стягивает с себя майку и сбрасывает свои джинсы с ног на пол, и вот, они оба совершенно обнажены. Уязвимы, открыты и это то, чего Майк и хотел с самого начала, но мгновение он не может пошевелиться. Он просто застыл над Уиллом, возбуждение и эхо удовольствия кружатся внутри, кожа покрывается мурашками от прохладного воздуха подвала. Их взгляды встречаются, грудь Уилла вздымается и опускается, пока он пытается отдышаться, и на миг Майк способен только на это. Он просто смотрит сверху вниз на чудо под собой. Этого сильного, пылкого, красивого, обожаемого, гениального человека, который с готовностью, невозможной готовностью предложил себя Майку, словно Майк вообще может быть этого достоин. Он рассматривает мягкую челку, обрамляющую его лицо, спутанную после их борьбы. Глаза цвета зелени с коричневым, словно... словно... У Майка есть около сотни способов описать глаза Уилла и ни один никогда не кажется верным. Он составлял список, если честно. Кофе и нефрит, кора и сосна, шоколад и морское стекло. Сейчас зрачки Уилла расширены, наполовину из-за тусклого света, наполовину из-за возбуждения. Взгляд Майка скользит ниже. По наливающимся засосам, по тонкому торсу, по легкому очертанию ребер и впадине живота, плоского от того, что он лежит на спине. И во второй раз в жизни Майк заставляет себя посмотреть ниже, застенчиво вбирая взглядом Уилла целиком. Его ноги сильнее, чем у Майка, натренированные годами бега, а кожа всего на полтона темнее. Майк всегда был бледным, со склонностью к солнечным ожогам. Уилл умудряется сохранять намек на загар в теплое время года. Но кожа бедер и живота такая же бледная, как у Майка, не тронутая солнцем, а его член... Напряженно-красный, в обрамлении темно-каштановых кудряшек. Когда Майк снова поднимает взгляд, Уилл уже смотрит на него. Голова делает нервный кивок, а затем он снова смотрит на Майка сквозь ресницы, словно ожидая оценки. Майк просто качает головой, потрясенный от того, что он вообще здесь. Что это вообще происходит. — Боже, ты потрясающий, — вылетает у него изо рта и он не хотел этого говорить, никогда сознательно не планировал этих слов, прежде чем произнести, но когда он начинает, то не хочет останавливаться. Словно он пробил какую-то ледяную корку сомнений, что сдерживала его раньше, и теперь, когда ее нет, шлюзы открыты. — Ты совершенный, посмотри на себя... Он перебивает слова поцелуями, рассыпая их по губам Уилла, затем по носу, щекам и снова по губам. — ...я, блин, не могу поверить, что ты мой. Голова Уилла повернута в сторону, словно он пытается спрятать красное лицо, но он улыбается несмелой улыбкой, которой Майк не видел у Уилла уже давно. — Ты думал об этом? Майк продолжает говорить, мысли текут прямо изо рта без фильтра, и по наитию он тянется вниз, накрывая ладонью горячий член Уилла. Тот подается бедрами навстречу прикосновению с небольшим толчком, словно движение было совершенно непроизвольным, и голос Майка срывается, становится неровным. — Раньше? Ты представлял это? Он не знает почему, но ему необходимо знать. Он выворачивает кисть почти под неестественным углом, чтобы дотянуться до Уилла, наполняя ладонь мягкой головкой. Когда он тянет вниз, по стволу, он чувствует частый стук пульса Уилла сквозь нежную кожу. Запах Уилла изменился на что-то более органичное, чем искусственный запах мыла и одеколона. Он пахнет желанием и это посылает горячий трепет энергии сквозь живот Майка. Он чувствует запах того, как сильно Уилл хочет его. И только этот простой факт, что он желанен, заставляет его мысли распадаться в хаотичную какофонию ощущений. Наконец Уилл кивает. Скованно, словно было трудно вытянуть из себя ответ. — Да, — выдыхает он. Глаза зажмуриваются, голова запрокидывается, брови сходятся в маленькой морщинке пока Майк гладит его. — Я... да. — а затем глаза открываются и он смотрит прямо на Майка, — А ты? Майк облизывает губы. Разум слишком затуманен, чтобы придумать что-то, кроме правды. Он кивает и ему кажется, что он слышит, как у Уилла перехватывает дыхание. — Да, — признается он хриплым шепотом. А затем добавляет, — Я не... я не позволял себе. Долгое время. Уилл кивает и вдруг на его лице появляется выражение, куда более серьезное и понимающее, чем вообще-то уместно в их ситуации. Майк прерывисто выдыхает и заставляет себя объяснить, потому что он хочет, чтобы Уилл знал. Впервые в жизни он хочет, чтобы кто-то знал об этом. Нет, не кто-то. Уилл. Только Уилл. — Обычно я просто пытался игнорировать это, но... Майк замолкает слишком надолго, и Уилл подталкивает. — Что? Он больше не может смотреть Уиллу в глаза. Вместо этого он смотрит вниз, притворяясь, что слишком сосредоточен на своих действиях, чтобы встречаться взглядом. — Когда мы спорили из-за чего-нибудь, — выпаливает он. Лицо пылает. Сердце колотится о ребра, пульс стучит в висках и кончиках пальцев и члене. — Ну. Когда мы боролись за пульт или...Неважно. Я представлял это. Это было одновременно и проклятием существования Майка и лучшей частью дня, еще до того письма. Он всегда говорил себе, что это просто весело, что они просто дурачатся, как и положено друзьям. Но глубоко внутри, лишь в самые бессонные поздние ночи, он прекрасно осознавал, что просто не мог устоять перед таким количеством контакта. Пальцы, обхватывающие запястья, трущиеся ноги, движения, тепло. Запах Уилла. Хватающие руки, толкающиеся торсы, рты издающие маленькие всхлипы, когда они пытались скинуть друг друга. Это было чересчур похоже на что-то совсем уж не для детских глаз, и Майк всегда отказывался признавать это даже себе. — Я хотел тебя еще до того, как понял, что хочу. Его рот захлопывается, храбрость иссякла, но этого достаточно, чтобы Уилл снова улыбнулся. Его глаза полуприкрыты, губы чуть приоткрыты пока он слушает. Теперь он хватает воздух с жадным вдохом, и подается навстречу руке Майка отвечая. — Я... ах... тоже тебя хотел. — а затем, когда Майк делает еще одно, более сильное движение, он выдыхает. — Ха-а... Майк... — и Майк внезапно рад, что Уилл не трогает его, потому что если бы трогал, он, наверное, кончил бы прямо здесь и сейчас. Но им скоро придется остановиться. У Майка нет тайника со смазкой в подвале... Мысленная заметка : сделать тайник со смазкой в подвале. ... и движения его руки скоро начнут натирать, если уже не начали. Его рука замедляется. Уилл издает еще один грубый звук словно жалуясь, и Майк бормочет. — Смазка наверху. Думаешь, нам стоит сходить...? Голова Уилла поворачивается, чтобы взглянуть на лестницу. — В твою комнату? — Нет, в Китай. Уилл пинается ногой толкая Майка без всякой злобы. Он вздыхает. — Думаю, кому-то из нас придется подняться туда. Они смотрят друг на друга, и у обоих одинаковое выражение лица. Никто не хочет надевать одежду обратно и беззаботно прошлепать наверх с растрепанными волосами, припухшими губами и запахом секса. Но затем, когда взгляд Уилла скользит по фигуре Майка и язык проводит по губам, смачивая их, эта идея заползает обратно в голову Майка. Он убирает руку с члена Уилла на ребра и чувствует, как они движутся под кожей, когда Уилл разочарованно выдыхает. Майк думает. Его первой мыслью было плюнуть себе в ладонь, но слюна недолго держится как смазка. И тут его осенило. Этот образ снова вспыхнул в сознании, тот же самый, от которого он чуть не задохнулся за обеденным столом. Но Майк не может попросить об этом. Он умрет от смущения и рухнет замертво прямо здесь, прежде чем сможет выдавить из себя слова. Но может... может ему и не нужно просить. Может он... может предложить взамен... — Можно я... — говорит он и колеблется. Затем приказывает себе не быть тряпкой и произносит, — Ничего, если я использую свой рот... на тебе? Уилл смотрит разинув рот. Будто шокирован, что Майк вообще предложил такое. «Черт», — думает Майк и собирается что-то сказать, чтобы извиниться, потому что это явно было лишним, но... Уилл выдыхает. — Ты хочешь? Он кивает один раз, решительно. Дыхание Уилла сбивается, и он кивает в ответ, глаза огромные. — Хорошо... да, это... как мне...? Они возятся, устраиваясь поудобнее, направляя друг друга. В итоге Майк оказывается на коленях перед диваном, а Уилл сидит на самом краю подушки, откинувшись назад на локтях. Майк раздвигает колени Уилла и забирается между ними, старый ковер подвала колется и натирает колени. Ладно. Поехали. У него получится. Он не особо представляет что делает, и в животе урчит от нервов теперь, когда он здесь, но... Боже, какого хрена он творит? «Ладно, — думает он снова. — Не так уж сложно. Просто сделай это.» Его пальцы смыкаются вокруг основания члена Уилла. Головка уже блестит от смазки и этот запах такой чистый. Не успев струсить, Майк наклоняется вперед и накрывает ртом головку. Он смыкает вокруг нее губы и пробует провести языком, в основном из любопытства. Как только странная, почти солоноватая горечь касается языка, бедра Уилла дергаются, и он издает мягкое «А-ах...», которое резко обрывается, словно он зажал себе рот рукой. Майк поднимает глаза, встречаясь взглядом с Уиллом и это, кажется, добивает Уилла окончательно. Он стонет сквозь пальцы и триумф взрывается в нервном напряжении Майка. Это ощущается как что-то грязное, но совсем не так, как он ожидал. Он ожидал, что будет уничтожен смущением, но может он просто слишком сосредоточен на процессе, чтобы чувствовать что-то другое. Может потом. Но сейчас Уилл дрожит, и Майк смыкает губы вокруг бархатистой головки и высовывает язык, чтобы лизнуть от основания до вершины. Все его тело на взводе, настроено на тяжелые выдохи Уилла, на то, как тот слегка подрагивает под руками, на звуки которые все чаще срываются с его губ. Жесткие кудряшки волос у основания касаются носа и он вдыхает этот запах с закрытыми глазами. Он пробует снова, набирая полный рот слюны, прежде чем провести языком снизу вверх, а затем широко раскрывает губы, чтобы опуститься ртом на Уилла так глубоко, как только может, а затем еще чуть глубже, просто чтобы доказать себе что может. Он не торопится. Знакомится с ощущением, с весом Уилла на языке, со вкусом кожи. Затем он вспоминает, что должен двигаться, и отстраняется обратно к головке. Это его любимая часть, решает он где-то в мутных глубинах сознания, потому что кожа там самая мягкая, как нежная шляпка гриба. Он опускается вниз и снова вверх, нащупывая неуклюжий ритм. Уилл шепчет несколько раз «блин» и «Майк» и неразборчивые бормотания, от которых в животе Майка разливается тянущая боль, отдающая прямо в его собственный член. Проходит немного времени и Уилл запускает пальцы в волосы Майка. Майк не может сдержать дрожь, которая следует за этим. Все его тело такое горячее и гиперчувствительное, что натяжение у корней волос водопадом расходится по всему остальному. Уилл начинает направлять его. Мягко нажимает, пока Майк не опускается почти до самого основания, концентрируясь, чтобы расслабить горло и не дать сработать рвотному рефлексу. Затем Уилл тянет его назад и снова толкает вниз. Майк позволяет этой смене власти без жалоб. Он сжимает свой член в ладони, издавая непроизвольный тихий стон от долгожданного прикосновения, в то время как вторая рука сжимает бедро Уилла удерживая себя пока Уилл тянет и толкает, сначала медленно не заталкивая слишком глубоко и покачивая бедрами в такт. Майк, со своей стороны пробивается сквозь собственную неопытность и пытается делать то, что кажется правильным. Он старается вовремя втягивать щеки, убирать зубы с дороги, проводить языком вдоль нижней стороны этой невероятно горячей, твердой плоти. Это вызов и он полон решимости ему соответствовать. Однако становится все труднее. Движения обоих становятся беспорядочными, дыхание Уилла сбивается, а пульс который бьется под языком Майка начинает отбивать чечетку. Майк то и дело бьется костяшками о край дивана, пока дрочит себе и смазки сейчас очень не хватает, но этого достаточно, он чувствует как слабеет и напрягается одновременно, силы утекают из конечностей, а живот сжимается от каждой волны удовольствия, проходящей сквозь него. Хватка Уилла на волосах становится болезненной, но все, что чувствует Майк это напряжение скручивающееся у основания позвоночника. Челюсть ноет, он дышит через нос, слюна капает на нижнюю губу когда Уилл делает неглубокий толчок, а затем еще один. Головка его члена случайно задевает мягкие ткани в глубине горла заставляя его давиться. Жидкость заполняет рот прежде, чем он понимает что происходит, и он успевает проглотить прежде, чем многое вытекает по губам. Она не соленая, как все говорят. По крайней мере, не как столовая соль. Отдаленно кисловатая, но не резко. Теплая. Странно, но не неприятно. Руки Уилла соскальзывают с его волос, и он садится обратно на пятки, грудь ходуном ходит пытаясь отдышаться. Подбородок влажный от слюны и... ну, и других жидкостей, и он проводит запястьем по рту стирая влагу. — Бля, — это первое, что говорит Уилл. Он садится, в какой-то момент он, видимо, опустился с локтей на спину, и смотрит на Майка блестящими глазами. Его взгляд падает на его член, который всё ещё возбуждён, и машет рукой. — Давай... давай, я... Он тянет Майка вверх, к себе на колени и Майк только рад откинуться на грудь Уилла и застонать, когда Уилл сплевывает в ладонь и тянется обхватить его. Уилл отплачивает ему за засосы, впиваясь зубами в шею, пока Майк дергается и толкается навстречу своему финалу. Он так близко, что слюна Уилла едва успевает стать липкой, прежде чем его прошибает дрожь, он приглушает слишком громкий стон ладонью, и затем наступает тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Проходят минуты. Уилл стягивает с диванной спинки старое одеяло, чтобы укрыться, когда они падают на подушки. Конечности Майка будто из желе, и ему жизненно необходимо спрятать где-нибудь здесь бутылочку смазки, потому что позже всё будет ещё серьёзней. — Ага, — говорит он мечтательно и тычется носом в щеку Уилла. Они лежат рядом, прижавшись друг к другу, чтобы Майк не свалился с узкого дивана и делят тепло одного одеяла. — В колледже ты от меня не сбежишь. Уилл издает отрывистый смешок, а затем перекидывает ногу через ногу Майка со вздохом. — Пожалуй, я мог бы еще немного тебя потерпеть. Майк мычит в знак согласия. — М-м-м. Я никуда не денусь. Он чувствует, как Уилл шевелится под одеялом, и когда открывает глаза, прямо перед носом обнаруживается чей-то мизинец. — Обещаешь? Майк высвобождает правую руку из-под одеяла и сцепляет свой мизинец с мизинцем Уилла. — Обещаю.