The Unmarked Mixtape

Дождь барабанит по стене дома. Кухня освещена единственной лампой, висящей над столом, за которым сидят родители лицом друг к другу. Майк стоит в захламлённом пространстве между прихожей и кухней, пытаясь убедить себя, что он ошибается. Что это не то чем кажется. Он не может двинуться. Всё внутри него переворачивается, взрывается, словно он сворачивается в клубок и одновременно проваливается сквозь пол. Это пустое, отвратительное чувство, одновременно давящее и вызывающее тошноту, словно границы мира дали сбой, и его сознание больше не привязано к телу. Его заносит на дюйм в одну сторону, потом в другую, а затем, когда отец начинает говорить, его душа снова возвращается в тело, и он вдыхает, словно только что вспомнил - ах да, я могу дышать. Надо бы, наверное, дышать. — Сынок, — говорит Тед с кивков указывая на стул между ними. — Присядешь? — не холодно. Не агрессивно. Просто нейтрально. И почему-то от этого ещё хуже. Разум Майка мечется по кругу, отчаянно пытается убедить себя. Это не то, что ты думаешь. Это не то, чем кажется. Это на самом деле не та фотография из автомата, тебе просто показалось, потому что ты параноик. Всё нормально, не паникуй, просто не паникуй. Ты не знаешь наверняка. Поэтому он прикидывается дурачком. Потому что может... просто может... это что-то совершенно безобидное. Или что-то совершенно другое. Может они хотят поговорить о колледже. Или может они здесь, чтобы сказать, что подают на развод. Мечтать не вредно. Майк пристёгивает плейер к ремню джинсов и приближается. Сердце бьётся где-то в горле. Руки и ноги онемели. Он пытается сосредоточиться на том , чтобы расслабить мышцы лица. Делает пару шагов на кухню и зависает в метре от стола. И он не смотрит на глянцевую полоску согнутой бумаги. Не смотрит. Потому что где-то в глубине души он знает, что это. И если он посмотрит и увидит это перед собой, тогда всё станет реальным. Как-то глупо, но ему кажется, что он в порядке, пока не видит. Это не по-настоящему, это не происходит, пока он не взглянет на ту фотографию и не узнает наверняка, что это... что это значит. Так что он заставляет себя стоять расслабленно в метре от стола, наушники плейера обнимают впадину на горле. — Привет. — он гордится тем, как ровно звучит голос, хотя слово чуть-чуть взлетают вверх в конце, превращаясь в едва уловимый вопрос. Он смотрит на мать, просто чтобы смотреть на что-то, на что угодно, только не на фотографию. Она словно статуя. Просто сидит там, печальная и молчаливая, глаза опухшие, волосы собраны в обвисший пучок, в пальцах бокал с вином. Затем, пока он смотрит, её взгляд отрывается от стола. Скользит по лицу Майка, не встречаясь с глазами и опускается ниже. На тёмно-зелёную толстовку которая маловата ему. Толстовку Уилла. И её взгляд снова возвращается на стол. — Сядь, — повторяет Тед, на этот раз чуть твёрже и что-то в Майке содрогается от животного ужаса, всё в нём кричит беги. — Мне, наверное, лучше... — выпаливает Майк и сам не знает, что дальше. Он неопределённо машет рукой в сторону лестницы. Он хочет уйти. Он всё ещё не смотрит на фотографию, потому что, пока он не подтвердит, он всё ещё может отрицать то, что происходит. Больше всего на свете он хочет отвернуться, подняться по лестнице и закрыть дверь. Он хочет забиться в угол кровати, открыть книгу, читать, пока не отключится и тогда, может быть утром это всё исчезнет. Мышцы ног ноют от желания двигаться, бежать, уйти. Но он не может сдвинуться с места. Он в ловушке. — Я немного устал, наверное, мне стоит... Оправдание рассыпается на полуслове. Снаружи ветер усиливается со свистом, напирая на стену дома. Дождь хлещет в кухонное окно. Лампа над столом освещает комнату, но свет кажется каким-то тонким, холодным, несмотря на желтоватое свечение. Он не хочет... не хочет, но смотрит. Глянцевая бумага притягивает взгляд как магнит, и когда он смотрит, то застывает. Неподвижный, дыхание с хрипом входит и выходит из лёгких, сердце колотится с бешеной скоростью, пока он вглядывается в детали полоски снимка из фотоавтомата, которые они с Уиллом сделали в торговом центре много-много недель назад. «Не с мира сего!» гласит надпись внизу, напечатанная весёлым, дурашливым шрифтом. Мультяшные звёздочки на чёрных полях. Он помнит, как они это снимали. Это было спонтанно. Уилл хотел, а Майк ненавидит фотографироваться, но нехотя согласился. Сначала они просто дурачились, шутили про инопланетные бластеры, притворялись, что стреляют друг в друга. Но потом... Отсюда это просто крошечный квадратик, мельчайшая доля его поля зрения. Но третий снимок, кажется, увеличивается и пульсирует, танцуя перед глазами, пока не заполняет собой всё. Они повёрнуты друг к другу, на снимке, нос Уилла прижат к его щеке, рот приоткрыт навстречу языку Уилла. Снимок смазан из-за резкого движения, но невозможно ошибиться в том, что там происходит. И вот здесь это начинается. Вернее, заканчивается. Всё. Все страхи Майка взрываются перед глазами, как петарды, все сразу, сбываясь в один тошнотворный миг, как когда оступаешься на лестнице. Всё рушится на него разом, все последствия настигают его. Он не может отвести взгляд. Что-то в груди и горле дрожит, мелко трясётся, адреналин простреливает конечности короткими вспышками в такт бьющемуся сердцу. Тед делает полвдоха, совершает какое-то движение, которое Майк едва замечает краем глаза, может сцепляет пальцы, а затем говорит. — Слушай, мы надеялись провести... — он цокает языком, явно подбирая слова. — Спокойный, взрослый разговор. Хорошо? Мы здесь не для того, чтобы на тебя нападать. Майк думает спросить о чём речь? Но быстро оставляет эту идею. Время прикидываться дурачком явно прошло. Они все видели. Они все знают. — Мы хотим помочь тебе, — говорит Тед. — Мы на твоей стороне. Майк наконец отрывает взгляд от фотографии, пытаясь переварить услышанное. — Помочь? — сипло выдавливает он наконец и оба родителя ободряюще кивают. — Как я и сказал, никто не собирается на тебя нападать. Ты не в виноват. Мы просто... — Помочь с чем? — резко перебивает Майк и Тед вздыхает. Его сцепленные руки слегка подпрыгивают над столом, словно он подбирает слова. Наконец он говорит. — Твоя мать... Голова Карен слегка поворачивается к нему, губы приоткрываются на коротком вдохе, словно она собирается что-то сказать. Но нет. Она просто смотрит на мужа опухшими, красными глазами, пока он продолжает. — Твоя мать нашла это, пока убиралась в твоей комнате. — сухое заявление. Тед жестом сцепленных рук указывает на фото. — А с какой стати вы вообще рылись в моих вещах? — голос Майка дрожит. Он пытается злиться, возмущаться, потому что если получится разжечь этот огонь, может он выжжет всё остальное, что он чувствует. — Ну, нечестно злиться на неё, — говорит отец. — Она просто хотела помочь. Карен садится чуть прямее, наклоняясь вперёд и говорит впервые с тех пор, как он вошёл. — Майк. — она явно плакала. Она смотрит на него этими карими глазами ,его собственными карими глазами и голос её звучит так невероятно мягко, — Я знаю, это... я знаю, это трудно, милый, и ты не хочешь говорить с нами об этом, но... Майк снова прикидывается ничего не понимающим пока может и огрызается. — О чём? Она просто смотрит на него снизу вверх, в глазах что-то странное. — Милый... я знаю, что ты в... — её запястье делает круговое движение, она издаёт звук, словно пытаясь выдавить что-то наружу. — В... гомосексуальных отношениях. С Уиллом. Инстинктивная реакция самосохранения Майка начать смеяться. Странный, напряжённый, пронзительный смех, который пузырями поднимается по горлу, как рвота. — Что? — смеётся он. — Ты о чём... — Всё нормально, — говорит Карен. Она всё ещё смотрит на него и повторяет полушёпотом, — Всё нормально. Это не твоя вина, это... — и она делает оборванный жест, рука дёргается к груди, словно она собиралась указать на себя. Что-то ужасное приходит Майку в голову именно сейчас, и он делает полный разворот на сто восемьдесят градусов от нервного смеха к ядовитому рыку. — Оставьте его в покое. — Мы... — Не смейте его блять трогать. — Захочет Уилл обратиться за помощью или нет его дело, — говорит она и это первый раз, когда Майк смотрит ей в глаза и верит тому, что она говорит. — Он не наш сын. А ты наш. Она смотрит на Теда и тот кивает в знак согласия. — Уилл нас здесь не касается. Мы просто хотим обсудить с тобой кое-какие варианты, — говорит он, а затем добавляет, — Присядь, хорошо? Майк не садится. В голове туман от неверия. Он пытается понять, как этот день мог пойти не по плану так быстро. Всего час назад разве он не валялся на сбитых простынях Уилла, прижимаясь к своему парню, а впереди было целое лето. Новенькое, блестящее, искрящееся возможностями? А теперь... Тед смотрит на Карен, словно ожидая, что она скажет что-то ещё, но когда она молчит, он трёт лицо ладонью и начинает говорить о помощи, о специалистах, о врачах и вариантах, и о том, что «...это не твоя вина». Майк смотрит в пол и пытается отключиться, но перед глазами встают те самые «лечения», о которых он слышал. Он представляет, как жужжит генератор. Чувствует фантомное прикосновение электродов к вискам. Горло сжимается и подкатывает ком , язык уходит назад в рвотном позыве. — ...мы понимаем, как тебе, должно быть, тяжело, Майки... — Не называй меня так, — рычит Майк, но Тед перебивает его. — ...но мы хотим, чтобы ты знал, ты не один. Мы хотим помочь тебе. Мы поможем тебе это исправить. Чувство возвращается в конечности волной мурашек, и Майк отшатывается, всё внутри него болит и дрожит, когда он выплёвывает. — Я не сломан. — Нет, конечно, нет. Мы не это имеем в виду. Мы не говорим, что ты сломан совсем безнадёжно, сынок. Если бы это было так, не было бы смысла протягивать руку помощи. Но мы хотим протянуть руку. Если у тебя есть эти... эти наклонности, тебе нужна... То есть, если ты... — Если я кто? — бросает вызов Майк. Он ждёт секунду, наблюдая, как отцу становится неловко, и повторяет снова. — Если я кто? Гомик? — Ну... — он делает долгий выдох, глядя в стол. — Ну, да, это... — Ну и что если да? — вопрос звучит железобетонно. Горячая волна крови ударяет в мозг, словно он сейчас потеряет сознание. Потому что это первый раз, когда он сказал это кому-то кроме себя, Эл или Уилла. А затем он вдруг снова шагает вперёд, хватает фотографию со стола и рвёт её. Рвёт пополам, а затем крест-накрест, снова и снова, пока уже не может рвать, а затем идёт к раковине, заталкивает кусочки в измельчитель мусора, включает воду и запускает его. Его пронзает острая боль потери, это было одно из немногих напоминаний о них с Уиллом, но он не позволит, чтобы эта фотография выдала их кому-то ещё. Он опирается на раковину обеими руками, глядя, как перемолотые остатки танцуют и исчезают в трубах. Кажется, сейчас его вырвет. Движения медленные, когда он выключает воду и измельчитель и даже в наступившей тишине он не слышит приближения матери, пока она не касается его плеча. Он дёргается и отшатывается. — Милый, мы просто хотим помочь тебе чувствовать себя лучше... — она смотрит ему прямо в глаза, открыто и искренне и внезапно Майк понимает, от кого у него это выражение лица. То, которое, как говорит Уилл, он так часто носит, то, которое он видел на некоторых рисунках своего парня. — Пожалуйста, позволь мне помочь тебе, родной. Я знаю, как... — ее голос срывается и она меняет тему с беспомощным жестом, пальцы подрагивают. — Не обязательно, чтобы всё было так, правда? Разве ты не мог бы найти хорошую девочку? Эли была такой милой... Она всегда так произносит имя Эл. Словно это сокращение от Элеоноры или Элизабет. Гром грохочет над домом. Тед, видимо, чувствуя себя лишним, встаёт и подходит, вставая за плечом жены, так что они оба смотрят на Майка. Ждут его реакции. Ждут, что он согласится, сдастся. И тут до него доходит. Они знают. Они уже знают. Он больше не прячется, он... он... И он фыркает про себя, потому что никогда раньше не думал об этом в таких формулировках, но...он больше не в шкафу. Они уже вытащили его оттуда против его воли, больше нет смысла защищаться. Он больше не может защитить себя, они уже поймали его. И гнев, к которому он пытался достучаться раньше, внезапно оказывается прямо под пальцами, горячий потому что, чёрт возьми, он был счастлив. То, что у него с Уиллом это так хорошо, и у них всё было так хорошо, и он только начал чувствовать надежду. А они пытаются вырвать его из этого? Из-за... из-за чего, из-за их устаревших предрассудков? Гомосексуальность убрали из списка психических расстройств пятнадцать лет назад, чёрт возьми. А его родители до сих пор ведут себя так, будто он болен, будто у него грипп или рак, или что-то такое. К чёрту это. К чёрту это и к чёрту их. Голос начинает дрожать, но когда он открывает рот, звук выходит жёстким. — Пошли вы. — Эй, — рявкает Карен, но Майк выплёвывает это снова и снова, голос становится всё более неровным, пока он вслепую пятится, пока не упирается в стойку. — Пошли вы, пошли вы... И тут отец пытается вернуть контроль над ситуацией, говорит Майку не быть неразумным, то угрожая, то уговаривая, но Майк едва понимает его слова. Они продолжают, несмотря на его молчание, задают вопросы, на которые Майк не отвечает, перебирая одну ветвь допроса за другой. Отец разглагольствует, затем мать вставляет свои пять копеек. — Как давно это продолжается? — Мы просто разочарованы, что ты никогда не обращался к нам с этой проблемой, пока она не вышла из-под контроля. — Мы воспитали тебя лучше, ну же. Ты же не стал бы колоться героином, правда? Ты же не вступил бы в банду, правда? Так почему это? И, пожалуй, худшее... — Уилл тебя совратил? Мы не осуждаем, каждый поддаётся искушению время от времени. Мы просто хотим честного ответа. Но Майк не всплывает на поверхность, пока отец не закругляет свою лекцию словами. — Ты должен понять, что то, что ты чувствуешь это ненастоящее. — О, заткнись, просто заткнись! — его голос срывается в хриплый крик где-то на середине фразы и раз начав орать, он не может остановиться. — Вы ничего не знаете о нас, вы ничего не знаете! Он в ужасе понимает, что начал плакать. Уродливые, жалкие всхлипы вырываются между словами. Он ненавидит себя за это. Тед хмурится, снова выглядя неуютно. — Извини, молодой человек, нет нужды здесь орать. Мы пытаемся вести с тобой спокойный взрослый разговор, ты ведёшь себя неразумно. — Какое вам вообще дело до того, что я делаю? С каких это... с каких это пор вам вообще есть дело? Это моё дело, с кем я встречаюсь, так... так почему вы... Тед перебивает, слишком уж просто. — Это не от меня зависит. Не я устанавливал правила, сынок, но это правила. — Какие правила? — выплёвывает Майк. — Какие, блин, правила? Отец делает маленьки жесты ладонью. — Люди были созданы определённым образом не просто так. Мы не были созданы для гомосексуальных отношений... — О, чушь... — ...и гомосексуальные отношения в конечном итоге не могут успешно имитировать настоящие... — ...собачья! Он уже вовсю плачет, щёки мокрые, кожа лица горячая и диафрагма ходит ходуном. Он не может остановиться. Словно всё за последние месяцы выплёскивается наружу. Всё. Вся тревога, вся паранойя, все сомнения в себе, весь стыд, смятение, тоска, страх, гнев всё это бурлит и кружится сейчас в нём, и он пытается остановиться, он правда пытается сдержать слёзы, поднять голову и задавить их, заморозить диафрагму, чтобы рыдания прекратились. Он так старается быть сильным, быть...быть мужчиной. Но это трудно, и он так устал, и ему так страшно. Он не может пойти туда. Не может. Он не может позволить им отнять у него часть себя, он не может... — Ладно, слушай. Я ставлю точку. Я не потерплю, чтобы в моём доме жил пидор. И Майк, и Карен поворачиваются к нему, потому что он звучит так нехарактерно твёрдо. И ещё потому что Майк не припомнит, чтобы он когда-либо использовал подобное оскорбление. Обычно, когда он заводится на эту тему, он использует очень сухой термин «гомосексуалы». Он продолжает. — Это переходит все границы. У нас здесь живёт маленькая девочка. Ей восемь, ради всего святого. Я не допущу, чтобы её подвергали такому. У меня в доме нет места наркотикам, нет места сатанинским ритуалам, и нет места пидорам. Это не так уж неразумно, правда? Майк вздрагивает, услышав это слово во второй раз, и затем, потому что больше ничего не может сделать, взрывается снова. Плачет и орёт одновременно, кричит, говорит вещи не думая, даже не запоминая их. Сопли забивают нос и норовят потечь по лицу, лёгкие ходят ходуном, он бешено жестикулирует, тычет пальцем, мечется. Отец пытается взывать к разуму, а затем меняет тактику на выговоры, обвиняя его в соплях и истериках и в том, что вести себя как ребёнок никуда не приведёт, так что прекрати. Всё прекращается внезапно. В одну секунду Майк трясёт головой, заикаясь, споря в последней отчаянной попытке самозащиты, а в следующую... всё кончено. — Я не пойду... я не пойду ни к какому врачу, я не буду... нет. — Тогда если ты считаешь себя достаточно взрослым, чтобы принимать такое решение, значит, ты достаточно взрослый, чтобы заботиться о себе сам. Вон дверь. Он моргает тяжело дыша, не понимая. А затем понимает. Он беспомощно смотрит туда-сюда между родителями, слёзы текут по щекам. Ждёт, проверяет блеф ли это. Но это не блеф. Отец стоит на своём, впервые в жизни. А мать избегает его взгляда, но затем она сжимает губы и кивает в знак согласия. Горло Майка саднит от крика. Он сглатывает. — Что? — Если ты достаточно взрослый, чтобы принимать такие решения, значит ты более чем достаточно взрослый, чтобы жить самостоятельно, — повторяет он.— Так что выбор за тобой. Мы не будем тебя заставлять. Но если ты хочешь оставаться частью этой семьи, ты обратишься за медицинской помощью по поводу своего состояния. Это не обсуждается. Майк смотрит на них открыв рот. Этого не может быть. — Я... — Ну смотри, не принимай решение сейчас, — говорит отец, почти ласково. У Майка от этого переворачивается желудок. — Переночуем с этой мыслью. Для всех был долгий вечер, давай передохнём. Мы сможем провести зрелое обсуждение утром, и если ты к тому времени всё ещё будешь полон решимости цепляться за эту фантазию, можешь выметаться. Майк чувствует, как ломается прямо здесь и сейчас. Чувствует, как вся жизнь утекает сквозь пальцы, как песок. Он смотрит на выбор перед собой, но нет. Это не выбор. У него нет выбора. Новая волна дождя обрушивается на дом. Майк едва слышит голос младшей сестры сквозь шум. — Что случилось? Все трое подскакивают, оборачиваясь к дверному проёму. Холли и Нэнси стоят на пороге кухни, рука Нэнси на плече Холли. Младшая переводит взгляд с красного лица брата на родителей. Её нижняя губа дрожит. Она всегда плачет, когда плачет Майк. Нэнси выходит вперёд и пытается протянуть руку к Майку, но он отшатывается. Он не хочет... Не может, чтобы кто-то касался его сейчас, даже она. — Что происходит? — эхом вторит Нэнси. Она поворачивается к родителям. — Что вы наделали? Что происходит? Карен снова плачет. Тед беспомощно пытается вернуть контроль, подталкивая Холли к лестнице. — Холли, иди в кровать, милая. Нэнси... Карен шагает вперёд рыдая, пока Майк пятится к лестнице. — Прости, прости... не надо, Майкл, подожди, давай обсудим... Но он уже на первой ступеньке, ускользая от её рук. — Не трогай меня. Не трогай меня. Всё кончено. Он бежит. Наверх, за угол, в свою комнату. Как только дверь захлопывается за ним, он сдирает наушники с шеи и швыряет плейер на кровать. Странное чувство витает вокруг него, превращая знакомые углы и изгибы дома в нечто чужеродное, искажая тени, делая цвета ужасными. Ему кажется, что он проживает сцену из фильма. Такое не случается в реальной жизни. Крики, ультиматумы, отчаянный бег вверх по лестнице, чемодан, вываленные вещи из шкафа, бессмысленное запихивание их в сумку. Это не может быть реальностью. Но это так. И Майк чувствует себя невыносимо. Но под всем этим таится неуловимое, пьянящее чувство облегчения, будто груз свалился с плеч, несмотря ни на что, потому что всё кончено. Свершилось. Ему больше не нужно бояться, что родители узнают, ему больше не нужно бояться, что его поймают. Это уже случилось. Теперь ему остаётся только пережить последствия. И именно это извращённое облегчение заставляет его окончательно сломаться, упасть на угол кровати и рыдать в ладони, как ребёнок, сопли текут по верхней губе, глаза опухают и горят. Он так переполнен эмоциями, что болит живот. Всё кончено. Свершилось. Он может уйти, но... Но он должен уйти. Он должен покинуть дом своего детства, единственный дом, который он знал. Он должен оставить всё позади... Но он свободен. Он уходит из этого дома, он оставляет всё это позади именно так, как мечтал годами. Он больше не привязан к родителям, ему не нужно смотреть, как они ссорятся, грызутся и киснут. Двойственное чувство потери и свободы, опустошения и облегчения воюет в его голове, пока он заставляет себя подняться и продолжить собирать вещи. Он просто хочет к Уиллу. Прошёл всего час с тех пор, как он видел своего парня в последний раз...боже, уже прошёл час? Прошёл всего лишь час? ...и он скучает по нему. Чемодан, который Майк вытащил из шкафа, был старым, тот самый который передают по наследству. Когда-то он был голубовато-сиреневым, но теперь выцвел и стал грязноватым. На ручке всё ещё болтались бирки с их семейной поездки в Диснейленд, когда Майку было девять. Он срывает их и роняет на пол. Дверь со щелчком открывается, и Майк подскакивает резко оборачиваясь. Это Нэнси. В пижаме, волосы распущены по веснушчатым плечам. В руках её проигрыватель. Она входит без спроса, закрывает за собой дверь и ставит проигрыватель на стол. Включает в розетку, выкручивает громкость и комната наполняется грохотом Мадонны. Майк смотрит на неё в недоумении. — Чтобы они не слышали, — тихо говорит она приближаясь, чтобы он мог расслышать её сквозь музыку. — Какого чёрта тут происходит? Он всё ещё рыдает. «Сопли распустил» —шипит голос отца в голове. Он закрывает нижнюю половину лица ладонью, чтобы скрыть рыдания, другой рукой хватается за вещи непослушными пальцами и трясущимися руками пихает их в чемодан. Едва осознавая, что именно пакует. Ему удаётся выдавить сквозь всхлипы. — Я н-не могу пойти к этим в-врачам, я не пойду, я должен... должен... — он обрывает себя, вытирая лицо о футболку, только что подобранную с пола, смахивая сопли и слёзы, возвращая себе хоть каплю достоинства. — Какого чёрта ты говоришь? Какие врачи? Что с тобой не так? — Со мной ничего не так! — огрызается он, пытаясь убедить в этом не столько её, сколько себя. Она понижает голос. Назойливая музыка почти заглушает её. — Это из-за изнанки? Он возвращается к сборам. — Нет, не из-за этого. Его движение прерывается, когда она хватает его за плечи заставляя посмотреть на себя. Она ждёт, пока он встретится с ней взглядом, а затем твёрдо говорит. — Майк. Скажи мне, что происходит. И поскольку они всё равно расскажут, и поскольку ему уже плевать, Майк просто делает глубокий, дрожащий вдох и говорит. — Мама и папа узнали, что я...гей. Что-то меняется во взгляде Нэнси, какая-то искра в глубине глаз ,но на лице лишь легчайшее удивление, прежде чем она берёт себя в руки. Майк продолжает. — Они узнали... обо мне и Уилле? — это прозвучало как вопрос, голос срывается в тонкий звон, и Майк снова трёт лицо рукой, пряча то, как оно опять кривится. Потому что это сказать труднее. Это для него дороже. Майк разобрался в том, что ему нравятся и девочки, и мальчики, год назад. И ему сейчас намного комфортнее с этой частью себя после того, как он проработал это отчасти с Уиллом, отчасти сам. Так что эту часть сказать сестре не так трудно. Он гей. Родители узнали. Это факты. Но часть про Уилла... это труднее. Потому что то, что у него с Уиллом, всё ещё новое, хрупкое и яростно оберегаемое. И хуже того, он чувствует, что подвёл. Подвёл Уилла. Он допустил, чтобы это случилось. Должно быть, оставил ту фотографию где-то валяться, и теперь... теперь всё рушится. — Они хотят, чтобы я прошёл... — Конверсионную терапию? — заканчивает Нэнси. Она отпускает его плечи. — А ты? — Нет! — Хорошо. Майк смотрит на неё. Её челюсть сжата. Она злится, но, впервые, не на него. Её взгляд перебегает с него на закрытую дверь, на чемодан. — Ты уходишь? — это звучит как вопрос, но он понимает, что она не спрашивает. Он так оголён, так близок к краю, что даже эта простая фраза заставляет горло сжаться и снова перехватывает дыхание. Ему нужно двигаться. Он начинает перекладывать вещи в чемодане, не особо понимая, просто чтобы занять руки. — Они сказали, что если я останусь, мне придётся... — он всё ещё не может сказать это. Слишком больно. Он опускает глаза, готовясь к новому спору. Она будет недовольна им, и он это знает. Поэтому когда она начинает говорить, у него уже готов ответ. — Сейчас? Сегодня ночью? Но на улице жесть какая. Там, наверное, уже два метра воды на дорогах. Тебя смоет. Словно в подтверждение её слов, дождь на крыше удваивает мощь, ревёт несколько секунд, прежде чем снова стихнуть до жёсткого стука. — Именно. Они сейчас точно не ждут, что я уйду. И... — он разводит руками в жесте отчаяния. — Мне нужно сваливать отсюда, Нэнс. Сейчас. Пока они не начали уговаривать снова. Что бы они ещё ни собирались сказать, я не хочу это слышать. Я просто... мне нужно идти. Мне нужно идти. Родители ждут, что разговор продолжится утром. Это двенадцать часов мучительного, напряжённого ожидания для Майка и двенадцать часов времени для них, чтобы спланировать, перегруппироваться, придумать новые аргументы и новые подходы. И он не будет вести этот разговор снова. К тому времени, как они поймут, что он уже принял решение, он будет уже далеко. Она не пытается спорить. Она даже не спрашивает, куда он идёт. Они оба знают. Она только двигает челюстью мгновение, скрестив руки на груди, сжимая локти в ладонях. А затем кивает, подходит к его комоду и начинает вытаскивать пары джинсов. — Я буду прикрывать тебя столько, сколько смогу, — говорит она, отбирая небольшой набор одежды и складывая его на кровать. Джинсы, шорты, футболки, нижнее бельё, толстовка. — К утру они начнут тебя искать, но до тех пор я смогу сбить их со следа. И я поговорю с Холли, — добавляет она как бы между прочим. — Уверена, ты не хочешь, чтобы она сначала услышала их версию. Она где-то на середине тетриса с его одеждой в чемодане, когда Майк набрасывается на неё с объятиями. — Фу, гадость. Ты весь сопливый, — бормочет она, но всё равно сжимает его своими тонкими руками как тисками. Он не может заставить себя отпустить, и она тоже. Он теперь выше неё, но чувствует себя примерно двенадцатилетним, когда она прижимает его к себе. Её сладкие духи окутывают его. — Всё нормально, — тихо говорит она и он не может понять, имеет ли она в виду сопли, или ситуацию в целом, или это было выражением принятия. Всё нормально, что ты гей. Я всё равно тебя обниму. Я помогу собраться. Я прикрою. Ты потерял семью, но у тебя всё ещё есть старшая сестра. Она ждёт, пока он отстранится первым. Нэнси выскальзывает из комнаты, и когда возвращается через несколько минут, несёт косметичку, предположительно полную его вещей. Майк тем временем собирает самое необходимое. Косметичку, одежду. Своего «Властелина Колец», в который... да, он с облегчением выдыхает, всё ещё вложено письмо Уилла. Несколько рисунков от Уилла и парочку от Холли, а также открытку на день рождения от компании, которую он быстро снимает с пробковой доски на стене. «Оно» Стивена Кинга, потому что он так и не дочитал. А затем, чтобы не чувствовать вину за то, что оставляет их, пакует ещё пару книг для верности. Самые свежие тетради он засовывает в рюкзак, туда же радио. Высыпает копилку в бандану, туго завязывает и тоже пихает в рюкзак. Его финансовое состояние теперь составляет в сумме 33 доллара 74 цента. Ему хочется забрать вещи для D&D, но они в подвале. Что ещё? Он хватает фонарик со стола и пакует его, а также пару случайных комиксов. Затем роется в шкафу, пока не находит ту верёвку, которой компания когда-то, много лет назад, пыталась соорудить палатку из простыни для похода. Он сможет привязать ею чемодан к велосипеду. Что там ещё? Немного одежды, пару книг, кое-какие памятные вещи, горсть мелочи, завязанная в бандану. Вся его жизнь в одном чемодане. Кажется, одновременно и так много, и так мало. Нэнси снова выскальзывает из комнаты, шипя. — Сиди здесь, — и мягко закрывает за собой дверь. Её нет целую песню. Майк хочет выключить проигрыватель, но музыка заглушает их разговор от чужих ушей. Да и вообще, он не уверен, что выдержит тишину прямо сейчас. Он осторожно садится на край кровати, оглядывая свою детскую комнату. Думает, удастся ли ему вернуться за остальными вещами. Увидит ли он её когда-нибудь снова. Сработает ли его план в принципе. В конце концов, Байерсы не обязаны принимать его. Конечно, они пустят его на пару дней, а дальше? Куда ему идти, если они не захотят взвалить на себя ещё один голодный рот? Не то чтобы он их винил. Он бы сам не хотел, чтобы его вот так внезапно нагрузили. Когда Нэнси возвращается, на проигрывателе уже «Papa Don't Preach». В руках у неё папка, толстая, с бумагами. Она протягивает её. — Свидетельство о рождении. Документы. Записи. Всё, что смогла найти... могла что-то упустить. Храни это бережно, хорошо? — она отдёргивает папку, когда он уже тянется, и добавляет. — Не потеряй. — затем отдаёт. Майк заворачивает её в пакет, чтобы не промокла, и засовывает в рюкзак, надёжно зажав между тетрадями. Они стоят посреди комнаты, прежде чем до Майка доходит. Вот и всё. Чемодан полон, дождь не остановится. Больше нет причин задерживаться. Песня гремит в комнате, заполняя тишину между ними. « Тот, о котором ты меня предупреждал,тот, без которого, как ты сказал, я мог бы обойтись. У нас ужасная неразбериха. И я не имею в виду "может быть", пожалуйста. Папа, не читай проповедей, я по уши в неприятностях. Папа не читает проповедей, я теряю сон, но я приняла решение, я оставлю своего ребенка». — Так, — говорит Майк скованно. — Эм. Мне пора. Она кивает. Может, у него просто зрение затуманилось, но ему кажется, он видит лёгкую красноту вокруг её глаз и на кончике носа. — Я переночую здесь, — говорит она и кивает на комнату. — Чтобы казалось, будто тут кто-то есть. Сможешь вылезти в окно? Он натягивает рюкзак и перекидывает верёвку через плечо. — Попробую. — Должно быть не сложно. Стив так постоянно делал. Он бы рассмеялся, если бы не обстоятельства. Нэнси открывает его окно. Медленно. Сантиметр за сантиметром, чтобы шум не разнёсся по стенам дома. Дождь врывается в комнату с холодным порывом ветра и у Майка скручивает живот от острого приступа нервов, когда он подходит к раме. Холодные капли обжигают кожу. — Не упади и не сломай шею, — советует она с каменным лицом. — Я кину тебе чемодан следом. Он кивает, перекидывает ногу через раму и подавляет сильное желание оглянуться ещё разок. Он спрыгивает и приземляется на сскользкую -зернистую плитку крыши под своим окном. Дождь мгновенно мочит волосы, ледяной холод на коже головы стекает по шее за шиворот. Он чуть не поскальзывается и не падает, пытаясь проползти по крыше к тому месту, где можно спуститься. Всё мокрое насквозь, и когда он наступает на газон, кроссовки сразу увязают, грязь и вода облепляют лодыжки. Силуэт Нэнси появляется в его окне, она высовывается, и прежде чем он готов, швыряет чемодан через край крыши. Тот кувыркается в воздухе, и Майк ловит его, чуть не падая. Он то и дело дёргает головой в сторону окон дома, пока возится с верёвкой, пытаясь закрепить неповоротливый чемодан за сиденьем велосипеда. Это совсем не так просто, как он думал, и каждая секунда, проведённая у дома, это ещё один шанс, что его поймают. Ему нужно убраться от окон, пока кто-нибудь не выглянул. Но, наконец, у него получается. Сестра, должно быть, всё ещё наблюдает за ним из открытого окна, потому что песня Мадонны всё ещё слышна, когда он ведёт велосипед через газон, запрыгивает на сиденье и отталкивается. Он не смеет оглянуться.

***

Чемодан делает практически невозможным набор скорости или сохранение равновесия. Он балансирует на грани падения на каждом повороте, и крутить педали и рулить приходится в три раза тяжелее. Он не проезжает и трёх кварталов, как руки и ноги начинают ныть, мышцы затекают. Это как ехать в крутой подъём, таща на себе весь этот вес и велосипед дёргается и виляет сам по себе. Ему просто нужно добраться до дома Уилла. Просто добраться туда и тогда день закончится, и он сможет отдохнуть. Больше всего на свете он хочет просто прижаться к Уиллу и заснуть, забыв обо всём. Дождь не шутит. Он хлещет по нему, обжигая кожу даже сквозь толстовку, заливая глаза, заставляя неметь, пропитывая одежду насквозь. Колёса велосипеда забрызгивают водой ноги, поливая его снизу, пока дождь колотит сверху. Чёлка лезет в глаза, и он почти ничего не видит, но знает, что нельзя убирать руки с руля. Он вцепился в него мёртвой хваткой, используя все силы, чтобы удержать контроль над велосипедом. Мерцающие отражения фонарей полосами стелятся по мокрым дорогам и тротуарам, заливая мир жутковатым свечением. На окраине города фонари становятся всё реже и реже, пока не исчезают совсем и он едет в темноте. Крутит педали изо всех сил, наклоняясь над рулём, задыхаясь от усилий. В темноте он не замечает грязевую лужу. Велосипед резко останавливается, выворачивая руки от удара. Колёса застревают в липкой глине. Ему приходится слезть и выдирать его, дрожа от шока и холода, надеясь и молясь, чтобы его узлы продержались до дома Байерсов. Ему кажется, он снова плачет, он не может понять, вода на щеках это слёзы или дождь, и не может понять, рыдает он или просто хрипит от усилий. Как бы то ни было, он приказывает себе взять себя в руки и снова садится на велосипед. Он почти не видит, куда едет. Зрение настолько размазано и залито слезами и дождевой водой, огни распадаются на призмы, что всё вокруг просто размытое пятно. Дождь льёт так сильно, что от асфальта подпрыгивает мелкая взвесь, которая, кажется, светится сама собой, обманывая глаза. Но он уже приближается к опушке леса, тяжело виляя, объезжая ямы на этих просёлочных дорогах и... Фары. Прямо в лицо. Оглушительный сигнал автомобиля врывается в уши. Угол бампера проходит в полусантиметров от него. Машина уносится прочь, по дороге за ним взметнулся фонтан воды, он для верности ещё раз сигналит, но Майк уже летит вперёд. Он так резко вывернул руль чтобы избежать столкновения, что переднее колесо вывернулось набок, и у него есть примерно четверть секунды, чтобы подумать о, бля... прежде чем он врезается в землю, скользит, перекатывается, останавливается. Один конец руля при падении вонзился прямо в живот, глубоко, и какое-то время он может только лежать. Свернувшись вокруг живота на земле, задыхаясь, дрожа. Кожа саднит, когда он наконец поднимается на ноги. Асфальт стёр всю кожу с коленей, с внутренней стороны ладоней и с костяшек. Он истекает кровью и хромает, когда поднимает велосипед и на этот раз даже не пытается снова сесть. Просто держится за руль и идёт, дыхание сбивается каждый раз, когда ноет ушибленный живот. Внезапно он остро осознаёт, насколько он потерян. Своё физическое местоположение он знает, но остальное? Он не может вернуться домой. Он только что потерял свою семью, как бы он ни хотел сбежать от них иногда, они всё ещё были его семьёй. Его сёстры. Его мать. И даже отец, бесполезный, но всё же. Единственная жизнь, которую он знал, потеряна за час. Теперь он один. Без дома. Без семьи. Без машины. Без денег на колледж или имущества, кроме того, что лежит в выцветшем голубовато-сиреневом чемодане, который медленно, но верно промокает. Он очень надеется, что книги переживут это. Последние полмили пути даются тяжело. Он бредёт по слою воды, продрогший до костей, пытаясь осознать масштаб только что случившегося. Совершенно не зная, что ждёт его в ближайшие несколько дней, не говоря уже о каждом дне после. Куда ему идти, если Джойс, что было бы понятно, не обрадуется его внезапному появлению в доме? Сможет ли он перебиваться по диванам? Сможет ли жить у своей бойкой, но слегка выжившей из ума бабушки в городе? А последний год школы? Сможет ли он жить в Хоукинсе где-нибудь под мостом до колледжа? На одну слабую, постыдную секунду он думает развернуться. Ползти обратно домой. Но потом думает о том, что это будет значить, и идёт дальше. Свет на крыльце дома Байерсов появляется из-за деревьев, когда он сворачивает на их длинную подъездную дорожку, крошечная точка света посылает последнюю волну силы в его конечности, пока наконец он не оказывается у ступеней крыльца. Он отвязывает чемодан от велосипеда и с трудом затаскивает его на крыльцо, оставляя в стороне подальше от дождя, но и подальше от вида из двери. Потому что почему-то он не может заставить себя появиться на их пороге с чемоданом, в ожидании, что они сжалятся. Поэтому когда он стучит в дверь, он один, с пустыми руками, а велосипед блестит в свете фонаря за его спиной, прислонённый к перилам. Дверь распахивается прежде, чем он готов, и на пороге стоит Джойс, всё ещё в рабочей одежде. Её лицо морщится в недоумении. А затем её взгляд опускается, вглядываясь в его лицо, промокшую насквозь одежду, кровь, темнеющую на колене одной штанины и на предплечье другого рукава. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но... что он может сказать? Он сам опускает глаза на свои ботинки, стыдясь того, насколько жалко он, должно быть, выглядит. С опухшими глазами, дрожащий, с волосами прилипшими к голове и стекающими на лицо. Не говоря ни слова, она втаскивает его в дом.

***

Он собрал небольшую толпу, но Уилла пока нет. Дверь в его комнату закрыта, изнутри доносится музыка. Джонатан, с другой стороны, был на кухне, когда Майк постучал. Он маячит поблизости, пока Джойс достаёт из шкафа полотенце и начинает растирать им волосы и одежду Майка, будто он маленький ребёнок, задавая вопрос за вопросом. Честер лает, затем скулит, учуяв кровь и видя, что один из его людей расстроен. Он пытается прыгнуть и лизнуть Майка в лицо, но Джойс оттаскивает его, так что он нарезает круги вокруг них, то и дело тычась холодным мокрым носом в тыльную сторону ладони Майка. Джонатан и Майк никогда не были особо близки, но они знают друг друга достаточно долго, чтобы считаться друзьями, пусть и по обстоятельствам. Поэтому, увидев окровавленные руки и колени Майка, он просто говорит. — Я принесу аптечку. — и идёт за ней в ванную. Джойс не унимается, повторяя. — Что случилось? Что случилось? Майк даже не знает, с чего начать. Наконец, голосом, который звучит до отвращения слабо, он говорит. — Можно мне остаться здесь сегодня? Она быстро отвечает. — Конечно. Да. — в её голосе слышится подозрение и у Майка возникает странное чувство, что она знает,— Что-то... случилось? Музыка в комнате Уилла стихает и его дверь открывается. Мгновение спустя он появляется в серых боксерах и старой выцветшей футболке «Enjoy Coke». Волосы взлохмачены, лицо слегка блестит от масла, которое он ещё не смыл, а пальцы испачканы в холодной палитре цветов, он рисовал. На предплечье серо-голубое пятно, у носа мазок персикового. Он несёт банку с мутно-серой водой, из которой торчит кисть, направляясь к раковине в ванной с отстранённым выражением лица, словно всё ещё глубоко в творческом процессе. И Майк так невероятно рад его видеть. Он почти бросается вперёд, чтобы схватить Уилла в охапку прямо здесь и сейчас, но вовремя вспоминает, что у них есть зрители. И тут Уилл замечает Майка. Промокшего до нитки и окровавленного, разводящего грязь по полу гостиной грязными ботинками, отбивающегося от добросовестных попыток Джойс вытереть его полотенцем. Глаза Уилла расширяются и он мгновенно бросает банку на столике в прихожей, шагая вперёд, пока не оказывается рядом со своим парнем. Тянется вверх, чтобы бережно-бережно взять лицо Майка в ладони, осматривая его, эти ореховые глаза лихорадочно сканируют его в тревожном осмотре. — Какого чёрта? — это его первая фраза. — Майк... какого чёрта? Что случилось, ты в порядке? Тебя кто-то ударил? Говори со мной, скажи мне. Уилл в полном режиме «бойфренд», плевать на зрителей, и Майк даже не пытается послать ему укоризненный взгляд. У него больше нет сил волноваться об этом. Он просто прижимается к прикосновению Уилла, глаза на мгновение закрываются, пока он дышит. Голос Уилла поднялся на октаву выше от беспокойства, и он легонько проводит большим пальцем по ссадине на виске. Он берёт его руки в свои, переворачивает их, шипит, увидев ссадины на костяшках, и зовёт Джонатана передать аптечку. Майк останавливает его, прежде чем тот успевает открыть белый пластиковый короб. Если он не скажет это сейчас, он не знает, скажет ли когда-нибудь вообще. — Уилл, — говорит он, и Уилл замирает, брови нахмурены от беспокойства. Майк сглатывает. Он не будет плакать снова, только не сейчас, не будет, не будет... он сильнее этого, чёрт возьми. Он не ребёнок. Он не собирается плакать. Он сжимает челюсть так сильно, что зубы начинают ныть, и смотрит вверх, на пупырчатый потолок. Когда он снова опускает взгляд, Уилл смотрит на него. Он говорит это почти шёпотом, достаточно тихо, чтобы остальные, может, не услышали. — Мои родители знают. — Уилл замирает и Майк выплёвывает худшую часть, пока не потерял решимость. — Они выгнали меня. Уилл моргает, губы приоткрываются на коротком вдохе но первой говорит Джойс. — Они что? — её голос полон гнева. Когда Майк смотрит на неё, она уже движется к телефону. — Они... о, я им... Майк хватает её за рукав, оттаскивая от телефона, прежде чем она успевает снять трубку. — Нет, нет... нет, не надо... они не знают, что я здесь, они... Джонатан пробивается в их кружок, голова мотается от человека к человеку в беспокойстве и непонимании. — Погодите, погодите, они выгнали тебя? За что? Что случилось? Вот оно. Момент истины. Майк смотрит на Уилла, безмолвно спрашивая... Мы должны им рассказать, да? Потому что даже если они будут молчать, его родители наверняка разболтают всё равно. Уилл кивает и Майк делает вдох, готовясь, но внезапно его парализует страхом. Ужасом, что это будет просто повторением того, что случилось в его доме. Обычно он так хорошо умеет говорить. Слова даются ему легко. Но сейчас, нехарактерно для него, он чувствует, как отключается. Он застывает. Мысли совершенно пусты, и все ждут ответа. Он выдавливает хрипло. — Я не могу... — а он сказал, что не будет плакать, но новая партия слез уже подступает к глазам, дрожит на ресницах, пока он не моргает, и она не течёт по лицу. Уилл притягивает его в объятия, и Майк сворачивается в них, говоря рваными выдохами в волосы Уилла. — Я не могу... снова через это... — Всё хорошо, — бормочет Уилл. — Всё хорошо, я могу сам. Я сделаю это. Мне просто...? Мне просто рассказать им? Майк шмыгает носом. И кивает. Но, может, Уилл тоже немного нервничает, потому что вместо заявления для всей комнаты он придвигается и понижает голос. — Это из-за меня? Они выгнали тебя из-за нас? Майк выпрямляется. Качает головой, шмыгая мокрым носом. — Нет. Нет, это не из-за тебя. Это просто... это просто я. Это я виноват. Я... Он не замечал этого раньше, но в глазах Уилла тоже слёзы. Они увеличивают прожилки зелёного и коричневого в его радужках. Маленький укол статики жалит руку Майка, когда пальцы Уилла касаются его, но тепло ладони смывает это за секунды. В конце концов, Майку вообще не нужно заканчивать фразу. Джойс молча заключает их обоих в объятиях, прежде чем они успевают что-то сказать, выдавливая из них воздух. Майк чувствует ещё одну руку, обвивающую плечо, Джонатан присоединяется. Дождь грохочет по крыше одноэтажного дома, и сквозь шум голос Уилла произносит. — Так... я гей. Майк не может сдержаться. Он фыркает. Внезапный смех сотрясает рёбра, и Уилл тоже начинает нервно хихикать, и неловкие групповые объятия колышутся от их движений. Даже Джойс и Джонатан усмехаются, когда напряжение спадает. Майк поднимает руку, слабо указывая на себя. — Я, эм...тоже. — Я знаю, — говорит Джойс. Майк снова срывается. Опять. Но в этот раз, когда он цепляется за Уилла, словно за единственный спасательный круг в бушующем океане, они вдвоём зажаты между братом Уилла и его матерью, ему становится чуточку легче. Больно, и ему страшно, и ничего не хорошо. Но впервые за этот вечер слёзы кажутся почти как очищением.