The Unmarked Mixtape

В предрассветные часы всегда есть что-то потустороннее. Время вне обычного дневного цикла. Освобождение от привычных правил. Сонные глаза, сонный разум, за окнами непроглядная тьма. Ощущение, что все в доме, в городе, на этой стороне света, спят. Кроме тебя. Это одна из причин, почему Майку в общем-то нравятся его вечерние смены. Ему не в тягость задерживаться допоздна, чтобы прибраться. Обычно. Содержимое аптечки разбросано между ними. На полу, в нескольких мокрых кучах, их одежда. Первое, что они сделали, когда вернулись домой, это сняли грязную, промокшую под дождем одежду и надели пижамы. Наверное аптечка должна была быть в приоритете, но Майк не уверен, что соображал в тот момент ясно. Руки все еще дрожат. Уилл, опустив голову, перебирает пластыри. — Ты все еще... хочешь этого? — Залечить друг другу раны? Они говорят вполголоса, чтобы не разбудить Джойс или Джонатана. Уилл едва заметно качает головой. — Этого. Нас. Майк замирает с рукой внутри аптечки. Жесткий пластиковый корпус приоткрыт под странным углом, словно челюсть, готовая сомкнуться у него на запястье. Уилл не смотрит на него. — О чем ты? Уилл медленно перебирает пластыри разных размеров. Кусочки телесного цвета шелестят у него в пальцах. — Ну смотри, такое... — он указывает сквозь стену, словно указывает на то самое место, где его голова ударилась об асфальт в центре города. У него за ухом до сих пор осталась полоска грязи. — ...то, что случилось там, никуда не денется. Это не последний раз... Его тело напрягается, словно он собирался встать, но передумал и он замолкает. Майк смотрит на него с края кровати. Смотрит, как продолговатые кусочки пластыря проходят под большим пальцем Уилла. — Такое случается с людьми постоянно. Но... — Мне не нравится к чему ты клонишь. — Я просто говорю, тебе же нравятся и девушки... — Эй. — Нет, просто послушай, послушай. Тебе нравятся и девушки, у тебя есть выбор. Тебе не обязательно проходить через всё это... — Уилл, заткнись. — Не говори мне «заткнись». Я пытаюсь... эй, послушай! — Тсс... — Я пытаюсь... я не знаю. Я просто говорю, я бы полностью понял, если... — Ты разбудишь свою маму. Уилл замолкает, делает неглубокий вдох и бросает взгляд в сторону коридора. Потом снова показывает рукой, на этот раз абсолютно серьезно, пока Майк сверлит его взглядом. — Такое не прекратится. Ясно? Так устроен мир. — Нет. На хрен это. — Так устроен мир... — Не навсегда. — он говорит это сквозь сжатые челюсти. Он пытается убедить не только Уилла, но и себя. Он хватается за первый попавшийся луч надежды.— Сейчас всё лучше, чем пятьдесят лет назад, разве нет? Уилл наклоняет голову и поджимает губы. — Ладно, допустим, но через пятьдесят лет нам будет почти семьдесят. Я говорю о ....о следующем годе, о следующей неделе, не о... — Уилл щипает переносицу, а потом делает резкий жест, словно отмахиваясь от отступления. — Суть в том, Майкл, что это случится снова. — его голос хриплый от слез, словно запоздалая реакция на всё, что произошло сегодня ночью. Майк делает вдох, чтобы что-то сказать, губы приоткрываются, а потом он просто сметает все, что разбросано между ними и пододвигается на ближе. — Наверное, мне стоит спросить у Нэнси, где она покупает свой перцовый баллончик. Уилл смеется, качает головой и позволяет своему лбу с глухим стуком опуститься на плечо Майка. — Мы просто будем осторожны, — говорит Майк, и Уилл кивает прижавшись к нему. Он обнимает Уилла, та самая вещь, из-за которой они вляпались в историю, и тихо добавляет, — Мы осторожны. Всё будет хорошо. Чего бы он ни ожидал в ответ, это точно не странная, дикая усмешка. — Что с тобой? — говорит Майк и Уилл тихо смеясь качает головой. — Знаешь что? Они обмолвились именем. Даже двумя. Марв и Трип. Завтра же с утра навещу Хопа. — Знаешь что? Это неплохая идея. Они прибираются и молча чистят зубы. Майк уже некоторое время держит в голове кое-что, но он чувствовал, что сейчас не время спрашивать. Не сейчас, когда они всё еще дрожат и в шоке. Но ведь... — Итак... Уилл бросает на него взгляд, уже наполовину забравшись под одеяло. Свет выключен, его глаза блестят в тусклом свечении лавовой лампы. — Мм? Этот звук притворно-небрежный. Он знает, какой вопрос его ждёт. Сидя на краю кровати Майк раздумывает, не отложить ли разговор до утра. Уже поздно, они оба устали. Но это ведь важно. Может не стоит откладывать. Он решает оторвать пластырь одним рывком. — Твои способности? Уилл замирает на короткую секунду, а потом продолжает укладываться в кровать. Движения осторожные. Он забирается под одеяло и пододвигается, прислоняясь спиной к стене. Поправляет одеяло вокруг себя, просто чтобы занять руки. Он тянет время, чтобы продумать ответ, подбирает слова. Майк ждет. — Я хотел подождать, пока не научусь их контролировать, — наконец говорит он тихо. — Не мог сказать немного раньше? Я п.... — он трет глаза. Делает вдох. Ладно. Вернёмся к началу. — Как давно...? — Я думаю, это началось ещё тогда… со всего, — медленно говорит Уилл. Майк понимает, он имеет в виду Вселенское-Все. Всё, что было, когда им было по двенадцать и тринадцать. У него голова идёт кругом. Так долго? — Но осознал я это только пару месяцев назад. Он смотрит на часы, словно тоже взвешивает, хочет ли ввязываться в этот разговор сейчас. Затем приподнимает угол простыни. — Залезай. Это займет несколько минут. Уилл теребит край простыни пока говорит. Сминает ткань в руках, пропускает между пальцами. Майк сразу узнаёт эту суетливую привычку. Она всегда проявлялась во время самых откровенных разговоров на их прошлых ночёвках. История выходит неровными, бормочущими обрывками, сшитыми в немного неправильном порядке. Уилл вспоминает какую-то деталь и возвращается, чтобы добавить ее. Майк вставляет пару реплик, когда что-то щелкает в его голове. Постоянные помехи, радио, в которое словно вселились демоны, привычка Уилла бить током любого несчастного, кто прикоснется к его руке. Кусочки начинают складываться в картину. Свет. Проблемы с электричеством. Искры. Трой. Кошмар Уилла перед выпускным. Его приступ паники. Отключение электричества. Сарай. Эл. И сегодня. — Мне было так стыдно, — говорит Уилл, уже в четвертый раз. Он имеет в виду отключение света в школе. Из всего перечисленного именно это...и то, что он чуть не ударил током Майка после своего кошмара... кажется, больше всего мучает его. — Машина электриков стояла снаружи три дня... — Не три дня. Один день. — Школу закрыли. Ты представляешь, сколько нужно разрушений, чтобы закрыть целую...? — Да ладно, проводку там не меняли с момента постройки, всё равно пришлось бы скоро менять... — Может быть, а может я... — Вообще-то... — он несильно стучит по груди Уилла тыльной стороной ладони, когда его осеняет новая мысль. — Знаешь что? Это наверное чертовски хорошо что ты поджарил старую проводку. Знаешь же нашу любимую старшую школу Хоукинса, они иначе никогда бы не заменили ее. Такие жмоты. Старые, никудышные провода рано или поздно всё равно бы загорелись. Может ты спас нас всех от смерти. — Я не думаю... — Уилл осекается и тихо смеется. — Ладно, да. Да. Может быть. Тревожный скрип-треск откуда-то из дома. Они замолкают прислушиваясь. Может разбудили кого-нибудь, но ничего не происходит. Ни одна дверь не открывается, нет шагов. Никто не приходит, чтобы заспанно уставиться на них и спросить, почему они не спят и чего это они шумят в такой час. Просто дом оседает на своем фундаменте. Тишина приносит новую тревогу в голову Майка вспыхивая беззвучно, словно зажигалка. — Хотя... — тихо говорит он и Уилл поворачивается, уловив перемену в интонации. — Может, тебе стоит... поумерить пыл. С этими... — он машет руками в ответ на недоуменный взгляд Уилла. — С мощными электрическими разрядами. — Да, надо будет над этим поработать, — говорит Уилл сухо. Легкое раздражение проскальзывает в его голосе. — Нет, Уилл...лаборатория. Секунда замешательства и до Уилла доходит. — О господи. — Некоторые из тех, кто делал это с Эл, всё еще где-то там... — Я даже не подумал о... — ...и они наверняка особенно следят за Хоукинсом. — Если я продолжу вызывать... такие аномалии... — Кто-нибудь может заметить. Уилл сворачивается калачиком, подтягивая колени к груди. — Господи. — Можем попросить Эл последить. — Уилл кивает, но не смотрит на него, поглощенный этой новой тревогой. Майк поднимает руку и Уилл неуклюже падает в объятия. — Она бы узнала, если бы что-то было. Правда? — Она бы узнала, — соглашается Уилл. Он тихонько стучит лбом о колени, в знак какой же я дурак. — Я даже не подумал об этом. Я просто переживал, что не могу это контролировать, я даже не... — Но ты можешь, — напоминает Майк. — Ты же сказал, что разобрался. — Я всё еще тренируюсь. — он наклонил голову. — Да. Майк не может удержаться. Любопытство копилось в нем всё это время, и теперь, когда повисает тихая пауза, он пододвигается чуть выше на кровати и произносит. — Тренируешься...как? Что ты умеешь? Впервые с начала разговора Уилл улыбается. Он делает движется потом колеблется, словно что-то обдумывая. Затем выскальзывает из-под одеяла, перелезает через Майка, поднимает его на ноги и ведет к металлической настольной лампе. — Держи, — инструктирует он. Майк поднимает лампу недоумевая. Уилл фыркает. — Нет, просто... просто держи на ней руку. Не надо ее держать, просто прикоснись. Она включена в розетку. Если тебя ударит током, он просто пройдет через тебя и уйдет в провод. Наверное. — Утешительно, — бормочет Майк, а Уилл отходит. Встряхивает рукой, выдыхает сквозь надутые щеки. — Ты сказал ударит током, — осторожно замечает Майк, пока Уилл сосредотачивается. — Значит, это как... Лампа на другой стороне комнаты зажигается сама собой. Потом гаснет сама собой. Потом лавовые лампы начинают мерцать и пульсировать, вместе с гирляндами, развешанными вдоль стен. Гирляндами, которые, отмечает про себя Майк, не включены в розетку. Майк отрывает взгляд от мягких переливов радужных огней и смотрит на Уилла. Его рука поднята и на мгновение Майку кажется, что он видит в нём Эл, в ее излюбленной позе с вытянутой правой рукой. Но рука Уилла повернута ладонью вверх, пальцы расслаблены и слегка подрагивают, пока он сосредоточен, а его подбородок откинут назад, чтобы следить за мерцанием гирлянды, а не прижат к груди. — Ничего себе, — просто говорит Майк, ослепленный пульсирующим светом. — Подожди. Огни успокаиваются, возвращаясь к обычному тусклому, теплому свечению лавовых ламп. Игрушечный робот, реликвия прошлых лет, включается, его красные глаза загораются, и он идет вдоль книжной полки. Включается радио, слишком громко, и звук поспешно убавляется. Песенка тихо жужжит из динамиков. У Майка вдруг возникает догадка, откуда взялся ожог на одном из углов. Уилл поворачивает шею, потирает руки и между ладонями проскакивают синие искры, бегут вниз по рукам, отбрасывая призрачный свет на нижнюю часть лица, и снова поднимает руку. Сосредоточившись. Ладонь вверх как у Питера Паркера, выпускающего паутину. Его пальцы напрягаются, на запястье выступает сухожилие. Бело-голубое, такое тонкое и яркое, что оставляет трещину послеобраза в глазах Майка. Все заканчивается прежде чем он успевает осознать. Это была молния, жужжащая и хрупкая, прыгнувшая от пальцев Уилла к переделанной в пенал банке из-под супа на другом конце комнаты. Один из карандашей внутри тихо загорается. — Блин, — говорит Уилл и хватает чашку с пыльной водой, которая простояла на комоде последнюю неделю. Он выливает ее на маленькое пламя, эффективно заливая водой всю книжную полку, где стояла банка. — Черт возьми. Каждый раз. — Можно я ... — начинает Майк, делая полшага и Уилл оборачивается. — А, да, можешь отпустить. Я закончил. Он приближается к Уиллу, осторожно протягивая руку, чтобы провести по его плечу. В ладони покалывает статикой. — У тебя бывают носовые кровотечения? — Как у Эл? — Майк кивает и Уилл наклоняет голову. — Только иногда. Если переусердствовать. Думаю, мои способности работают немного иначе, чем у нее. — Хм. — Но я устаю. Не всегда идет кровь, но это высасывает силы. Раз или два я почти терял сознание, потому что перестарался. — Господи, — бормочет Майк. — Будь с этим осторожнее. Уилл отмахивается от него жестом да-да, конечно. Они вытирают разлитую воду одеждой поднятой с пола, когда из-за дверного косяка раздается тихий стук. Джойс. Их взгляды встречаются. Мгновенная паника. Вот это да. Попались. — Я сам, — беззвучно говорит Уилл и идет открывать дверь. Прямо перед тем, как открыть, он дергает головой в сторону лавовой лампы и последний свет в комнате гаснет. — Привет, извини... — Что у вас тут происходит? Они оба говорят вполголоса, стараясь не разбудить Джонатана, а Майк зависает на другом конце комнаты в надежде, что его не втянут в разговор. — Извини, мы не хотели... — Я чувствую запах дыма? — Кажется, у нас вылетела пробка. Мы включили радио в ту же розетку, что и телевизор, и там немного искрило... — Так вот что я слышала. — Ну, мы выключили, вроде всё нормально... Джойс тянется к выключателю, щелкает им вверх-вниз. Света нет. — Уилл, — стонет она. — Я могу сходить переключить автоматы. — Почему вы до сих пор не спите? — У Майка была ночная смена, мы только собирались лечь. Майк тем временем пытается принять такую позу, чтобы царапины на предплечьях не слишком бросались в глаза. И, если подумать, его правая щека тоже, наверное, выглядит не лучшим образом. Он непринужденно разворачивается боком, отворачивая опухшую щеку от нее. Уиллу повезло. Худшие из его ран спрятаны под волосами и одеждой. Завтра, при дневном свете, она не сможет не заметить, что что-то не так, но темнота избавляет их от этого разговора сегодня. — Вы себя током убьете, — говорит Джойс и вздыхает. — Слушайте, никакого телевизора... или игр, или чем вы там занимались.... после полуночи, договорились? — Мам, сейчас летние каникулы, нам не пять лет... — Вам нужен сон. — Всё равно же нет школы... — И я тоже хочу спать. У вас может и нет школы, но у меня завтра работа... — Ладно, прости. Мы не хотели тебя будить. Джойс качает головой, движение заметно только по взмаху ее волос. Она замечает Майка, и на мгновение ему кажется, что она видит его опухшую щеку, но... нет. Слишком темно. Он поднимает руку, виновато кивая. — Извините. — Почините автоматы, пожалуйста, — говорит она им обоим. — И спать. — Хорошо. — Хорошо? — Хорошо. Извини, мам. — Спокойной ночи, мальчики. — Спокойной ночи, — говорят они хором и Уилл закрывает за собой дверь, прислоняется к ней спиной и строит рожицу боже-что-было. — Нам придется ей это объяснить, знаешь, — шепчет Майк, бросая мокрую футболку в корзину для белья и показывая на свою щеку, а потом на голову Уилла. — Она заметит. — Думаешь? Они забираются в кровать. Майк приоткрывает окно пошире, чтобы выпустить запах дыма, вспугнув ближайшего сверчка, тот замолкает. — Пойдешь чинить автоматы? — дразнит он, и Уилл смотрит на него отсутствующим взглядом. Свет включается. — Починил. — Хвастун. Свет выключается. Слишком жарко, чтобы обниматься. Они в основном держатся по разным сторонам кровати. Комфортное разделение, если не считать того, что костяшки Майка касаются запястья Уилла, когда они переворачиваются. Понятно, что никто из них не засыпает. Они ждут, пока стихнут приглушенные звуки движений Джойс, а потом ждут еще немного, на всякий случай. Майк переворачивается на бок, давая понять, что он не против поговорить, если Уилл хочет, и через мгновение тот тоже поворачивается к нему лицом. — Как думаешь, почему у тебя...? — шепчет он и изображает. Он прокручивал это в голове, и его охватила пугающая мысль. — Ты не думаешь, что лаборатория что-то с тобой сделала? Но Уилл качает головой на подушке. — Я не думаю. Нет. Не думаю. Это началось раньше. После того ноября, но до...до истезателя. Думаю, это пришло из Изнанки, — тихо говорит он. — Каким-то образом. Я пробыл там так долго, это, наверное... изменило меня. Он пожимает плечами, словно пытается отмахнуться, и этот жест такой тринадцатилетний, что на долю секунды он кажется младше. Тонкие плечи, шапка тупо стриженных волос. Потом Майк моргает и перед ним снова его Уилл, которому почти восемнадцать, худощавый и сильный, привлекательный своей тихой, настороженной красотой. Что-то в нем есть немного тревожное, если не знать его. Как горный лев крадется, выслеживает, оценивает местность. Легкая тень настороженности в каждом движении. Темные круги под глазами, старая одежда, которая сидит чуть великовата. Но потом он улыбается, или смеется, или погружается в набросок и всё это исчезает, и вдруг видишь только свет в нем. Свет в его теплых ореховых глазах, искусную нежность его рук. Намек на древнюю Грецию в очертаниях скул, в разрезе глаз Аполлон. В темноте трудно разглядеть, но Майк знает что синяк там, светлое красноватое пятно у переносицы и вдоль линии скулы. Не такой страшный как у Майка на щеке, но он есть. Майк смотрит на него, и Уилл смотрит в ответ. Они оба знают, что на это нет хорошего ответа. Изнанка не изменила тебя? Конечно изменила. Но способности это же хорошо? Ничего плохого из этого не выйдет? Они не знают. Твоя мама совсем не испугается, когда увидит наши лица при свете дня? Удачи с этим. В конце концов Майк просто сгибает пальцы, снова касаясь запястья Уилла, и тот дарит ему крошечную кривоватую улыбку и они переворачиваются на спину, чтобы заснуть.

***

Что, черт возьми, я чувствую? Чувствую ли я? Сложно сказать. Одиночество было настолько постоянным, что она начинает к нему привыкать. Но оно есть, решает она. Итак, это первое. Одиночество. Она чувствует одиночество. Не жалость к себе. Нет, жалость к себе она чувствовала последние полтора месяца. Жалость к себе вместе с тяжелыми качелями самообвинения составляли большую часть ее лета до сих пор. Солнце светит, пчелы жужжат, местный бассейн каждый день полон орущих детей, а единственный сын Карен Уилер сбежал от нее. Можно мне букву О? Д? И? Н? О? К? О? Так держать! На днях она даже водила Холли в бассейн, и ей не стало легче. Она откинулась в шезлонге и игнорировала то, как липкий пластик впивался в кожу. Она наносила солнцезащитный крем на сморщенное личико Холли, смеясь «Не вертись!» а потом отправила ее играть. Она разговаривала с другими мамами. Ей не стоило никаких усилий улыбнуться молодому спасателю без рубашки, который скользнул по ней взглядом, проходя мимо. Это самое ужасное в притворстве...оно такое легкое. Ты делаешь это так часто, так долго, что совершенно забываешь, что это не по-настоящему. Что это не нормально. Что не все просто читают реплики, играют роль, как ты. Мышечная память и инерция удерживают тебя в рамках социальных правил, и тебе даже не нужно стараться. Как по волшебству. Ты улыбаешься спасателю, возвращаешься домой, препираешься с мужем, готовишь лазанью и, вуаля! Только всегда есть какая-то маленькая, тихая, зловещая часть тебя, которая знает. Тоненький голосок где-то в грудной клетке, который знает, что что-то не так. Что ты лгунья, притворщица, лицемерка. Что с тобой что-то не так. По большей части ты можешь забыть, что он там. А если и вспомнишь можно отмахнуться, назвать это хандрой. Чем-то глупым, иррациональной паранойей, которую можно похоронить под счетами, телефонными звонками и следующей серией «Чудесных годов». Какая-то глубинная и в конечном итоге несущественная тревога, которую, должно быть, время от времени испытывает каждый. Ведь так? Но с тех пор, как Майк ушел, Карен не может забыть. Она не может отогнать это чувство, как назойливого комара. Счета и телефонные звонки больше не отвлекают ее, только раздражают. И «Чудесные годы» ей нравятся, они напоминают о ее собственной молодости, но когда серия заканчивается, она снова возвращается к своим проблемам. Возвращается в ту же комнату, в тот же дом, на то же место на диване. Полностью в ловушке. Так что, возможно, можно списать это на одиночество. Эта мысль грызла ее всю неделю, точила изнутри, но она никогда бы не отнеслась к ней серьезно, если бы не осталась в доме одна так долго. Расхаживает туда-сюда со своими мыслями. Недолго раздумывает, не переодеться ли из халата и пижамы, и решает не надо. А смысл? Она никуда не собирается. Ей даже не нужно забирать Холли. Рэмси отвезут ее после игр. Она проходит мимо бара, делая вид, что просто идет мимо, уговаривая себя, что не собирается его открывать и заглядывать внутрь. Холли в гостях. Нэнси где-то, Карен она больше ничего не рассказывает. Тед на работе. Майк... Она включила радио пораньше, надеясь поймать какую-нибудь радиопередачу. Услышать в доме человеческие голоса. Сейчас радиопередач так мало, теперь всё по телевизору. Она не нашла передачу и оставила радио на FM-волне, для фона. Теперь, когда она берет книгу и тут же кладет ее обратно, она смутно осознает, что играет какая-то песня. — Я слышу тиканье часов, лежу здесь, в комнате в полной темноте, — напевает певец. О нет, думает она. Она знает эту песню. Она пересекает гостиную с внезапной решимостью. — Я гадаю, где ты сегодня ночью, в трубке молчание. И ночь тянется так медленно, о, я надеюсь, она не закончится, хоть я и один. — Заткнись, — рычит она, хлопая по кнопкам, пока радио не выключается. Да, она определенно списывает это на одиночество. Она говорит себе это, направляясь к лестнице, ведомая навязчивым побуждением, которое мучило ее последнюю неделю. Она знает, что не должна. Разве не это втянуло ее во всю эту историю? Вторглась в комнату Майка, нашла то, что не должна была? Но она не видит, как сейчас может стать хуже, и, в конце концов, ей нужно понять. Это грызло ее, и теперь она больше не может терпеть. Ей нужно узнать своего сына, понять, кем он стал, потому что он кажется ей чужим. Она стучит. Это совершенно глупо, и она это знает, но у нее в животе сворачивается узел от нервов, и почему-то стук перед тем, как войти, делает все это менее запретным. Дверь открывается с тем же тихим щелк-скрип, что и всегда. Она задерживает дыхание, это похоже на взлом. На вторжение на священную землю. Свет тихо разливается по теплому, спертому воздуху. Майк никогда не раздвигал шторы перед уходом. Солнечный свет сквозь полуприкрытые жалюзи выжигает полосы на ковре. Это как в фильме-катастрофе, место, наспех покинутое, дверца шкафа распахнута, вещи разбросаны, кровать не заправлена, тарелка с крошками все еще стоит на стопке старых домашних заданий. И в то же время она пуста. Постеры, которых на стенах нет. Подушка и одеяло исчезли с кровати. Ящики комода открыты, наполовину пусты. На столе и подоконнике ни одной безделушки. Сердце начинает биться сильнее. Он возвращался сюда после той ночи? Прокрадывался, когда знал, что никого нет, оглядываясь по углам, чтобы убедиться, что он один? Уилл был с ним? Они поднимались по лестнице вместе, шепча быстрее, быстрее, они могут вернуться с минуты на минуту и наполняли коробки и рюкзаки всем, что Майк нажил за свою жизнь? Как давно здесь был ее сын? Месяц назад? Неделю? День? Стоит ли она сейчас на том же месте, где стоял он? Тед хотел забрать у Майка ключ от дома, после того как он ушел, но Карен кричала и умоляла, пока он не отступил. Она не будет усложнять сыну возвращение к ней сильнее, чем это уже есть. В комнате все еще пахнет им, и долгое время, так долго, что она начинает терять счет времени, она просто сидит на его кровати. Она ожидает, что заплачет... хочет заплакать, но не плачет. И вместо этого, обливаясь потом под слишком большим количеством слоев пижамы и халата, она отправляется на поиски. Сначала не уверена, что именно ищет, но все равно находит: доказательства. Маленькие кусочки отношений Майка. То, что она бы полностью проглядела, если бы уже не знала. Записки, сложенные в бумажные футбольные мячики, два знакомых почерка заставляют ее сердце сжиматься... В пятницу в кино? д / н Дома или в кинотеатре? В кинотеатре, глупый вопрос. Что хочешь посмотреть? Рэмбо 3, без вариантов. Ха-ха. А как насчет Битлджуса? Пара фотографий, ничего такого же компрометирующего, как ее первая находка, но достаточно, чтобы она замерла. Цветы. Завядшие и высохшие теперь, навеки застывшие в своей печальной поникшей позе. Одуванчики, полевые ромашки, веточка ваточника, тяжелая головка садового флокса. Маленький букетик, собранный из чужих палисадников или с опушки леса. Месяцы назад Майк поставил их в бумажный стаканчик вместо вазы. Вода давно испарилась, оставив только хрупкие цветы и легкий налет плесени вокруг стеблей. Уилл собрал эти цветы. Должно быть, он. Он собрал их, осторожно обломав все стебли на одну длину, перевязал резинкой, чтобы они держались вместе, и подарил их сыну Карен. А Майк взял их и поставил в бумажный стаканчик на тумбочку у кровати, спрятав за фотографией с компанией двухлетней давности на Хэллоуин. Цветы видно, только если лечь на кровать, с порога ты никогда бы не узнал, что они там. Ложился ли Майк в ту ночь, когда Уилл подарил ему эти цветы, и смотрел на них? Заставляли ли они его улыбаться перед сном? Порывисто Карен наклоняется, подхватывает букетик вместе со стаканчиком и выбрасывает в мусорное ведро. Они же заплесневели. Смысла их хранить нет. Когда Тед в последний раз дарил ей цветы? Когда она в последний раз ходила на свидание в кино по пятницам? Как только этот поезд мысли трогается, она не может его остановить. Она думает о том, какими Майк и Уилл были всегда, с самого детства. Как они доверяют друг другу, как сильно заботятся, как они могут говорить обо всем на свете. Болтали, болтали, болтали, каждый раз, когда Уилл приходил в гости. Майк в детстве был разговорчивым, но в подростковом возрасте стал угрюмым и замкнутым, как большинство подростков. Но между Майком и его... парнем, кажется, никогда не было неловких пауз. Вселенная насмехается над ней. У ее собственного сына отношения с его парнем лучше, чем у нее с мужем, данным ей Богом и освященным законом. Она уже собирается выйти, злясь на себя за то, что вообще сюда пришла, когда ее мизинец врезается во что-то твердое и острое. Она шипит проклятие и снова опускается на край кровати, наклоняясь, чтобы сжать ноющий палец. Это Уокмен Майка. Должно быть, упал на пол и так и пролежал все это время под кроватью. Он слушал его в ту ночь, когда вернулся домой. Она поднимает его за наушники и открывает, ведомая мрачным любопытством. Что он слушал в ту ночь, когда она его потеряла? Но внутри пусто. Кассета прозрачная, видна смотанная лента. Ни этикеток, ни надписей, ничего. Что ж, раз уж зашла так далеко... Она вставляет кассету обратно в Уокмен, надевает поролоновые диски на уши и нажимает воспроизведение. — И если в этом мире закончатся любовники... Громкость заставляет ее подпрыгнуть, и она на мгновение судорожно ищет нужную кнопку, пульс подскочил от испуга. Он оглохнет, слушая музыку так громко. —... мы все еще будем друг у друга. Ничто нас не остановит, ничто не остановит нас сейчас! Карен слушает каждую песню на кассете. И пока слушает, она обкусывает кожу на нижней губе, пока та не становится красной и припухшей. И она думает.

***

— Мам? То есть, Джойс? — А? Если Джойс и удивилась оговорке, она этого не показывает. Уилл не торопясь выскрёбывает остатки джема со дна банки ножом для масла. Ему не приходилось вставать так рано уже несколько месяцев, и его мозг совсем не в восторге. А еще он нервничает, что совершенно нелепо. Он не нервничал перед первым днем учебы с младших классов. Просто они так привыкли быть дома, или с компанией, или вдвоем. А если они оступятся? Если кто-то из них автоматически потянется к руке другого или по привычке назовет ласковым прозвищем, и... А это еще кто? Парочка педиков, да? Знаешь, что мы делаем с педиками там, откуда я родом? Что с ним сделаем, Марв? Давай в мусорный бак закинем... У кого-нибудь есть зажигалка? По крайней мере, его мама перестала быть такой воинственной по поводу того, чтобы выпускать их после наступления темноты. О, да, Джойс заметила их травмы. В тот день, когда они вернулись, они избегали ее, пока она была на работе, но дольше того вечера прятаться не смогли. Что и говорить, разговор был долгим и неловким. Никто из них не горел желанием пересказывать всю эту историю, но она вытянула из них каждую болезненную деталь, по очереди кипя от ярости, плача и утешая. А потом она позвонила Хопу. И весь этот унизительный процесс пришлось начинать заново. Вопросы, вопросы, вопросы. Которые требовали ответов, ответов, ответов. Ответов, которыми ни Майк, ни Уилл совсем не были рады делиться с начальником полиции, грозным и внушительным в своей форме, молча делающим пометки в мини-блокноте. Каким бы он ни был другом и союзником после всего, через что они прошли вместе с Байерсами, этот разговор Уилл совсем не хотел с ним вести. Планировал ли он рассказать Хопу о «Марве» и «Трипе»? Да. Но хотел ли он рассказывать все? Не совсем. Потом вернулся Джонатан. И пришлось объяснять в третий раз. К этому моменту повторения уже граничили с комедией. Коротко говоря, был составлен официальный полицейский отчет. В нем, согласно правде, говорилось, что Майкл Уилер и Уильям Байерс, оба семнадцати лет, подверглись преследованию и нападению со стороны группы пьяных мужчин студенческого возраста примерно в полночь 9 июля 1988 года, когда Уилл поехал забирать Майка домой после его смены. Результаты таковы: с одной стороны, ушли целые недели на то, чтобы Джойс перестала убеждать их не выходить из дома поодиночке после наступления темноты. Как в двенадцать лет.Однажды вечером, через несколько дней после разговора с начальником полиции, Уилл чуть не сорвался на крик в споре с ней. С другой стороны, Хоп обнял их обоих, отрывисто и с некоторой неловкостью и сказал звонить ему, если они когда-нибудь попадут в беду. Джонатан купил им обоим перцовый баллончик. Нэнси купила им нож. — Святые угли, Нэнс, — было первым комментарием Уилла, когда они его получили. Он смеялся сквозь шок. — Где ты вообще это взяла? Она просто пожала плечами. — Мужик в магазине охотничьих товаров уже знает меня по имени. Сделал скидку. Просто держите его в бардачке или где-нибудь. — У нас есть арахисовое масло? — Майк роется в шкафу. Уилл видит, что его щеки слегка розовеют. За все эти годы это далеко не первый раз, когда Майк называет Джойс «мамой». Но, возможно, это первый раз, когда это почти правда. — Должно быть, — говорит она. Она моет два апельсина в раковине, и Уилл знает, что они окажутся в их ланч-боксах, попытка заставить их есть фрукты. Это обычная утренняя суета первого учебного дня. Конец лета тяжелым грузом давит на плечи, но, эй, это хотя бы сулит новизну. Новые предметы, новые учителя, новые... ну, новые испытания и трудности, наверное. Это же выпускной класс. Последний год в школе. Грядут тесты, особые мероприятия для выпускников, собрания посвященные колледжам, выпускной, заявления в колледжи, попытки собрать деньги на выпускные мантии. Еще один учебный год и они свободны. Но сначала нужно преодолеть еще один рубеж. День рождения Майка меньше чем через три недели. Через три недели он станет свободным юридически, родители ничего не смогут сделать, когда он станет совершеннолетним. Так близко...и так далеко. Уилла регулярно мучает тревога, что они попытаются что-нибудь предпринять в последний момент. Они все еще могут заявить в полицию, что он сбежал из дома. Они могут попытаться записать его куда-нибудь без его согласия. Три недели это долгий срок. Если они заполучат его в свои руки, отправят куда-нибудь... Уилл слишком хорошо знает, что может случиться с человеком за одну неделю, не то что за две или три. Два дня назад он проснулся в холодном поту от кошмара про лабораторию, какую-то странную версию Бреннера и Майка, подключенного к тем самым машинам, о которых Эл рассказывала ему всего раз. Майк кричал в том сне, и Уилл разбудил настоящего Майка, просто чтобы убедиться, что ему не больно. Многое может случиться за три недели. Но они почти у цели. Они так близко, а пока новый учебный год поможет занять себя. — Нашел! — кричит Майк. — Он был в самом конце. Джойс шлепает его. — Майк, слезь со стойки. И побыстрее собирайте ланчи, уже почти пора. Ты тоже, Уилл. Уилл выныривает из своих мыслей и закатывает глаза. — Ладно, ладно. У нас есть целых десять минут. — Если хотите опоздать в первый день... — Всё нормально, мам... — Разве вы не хотите прийти вовремя? Честер путается у Уилла в ногах, глядя вверх печальными глазами. Он знает, что они вот-вот уйдут. Уилл наклоняется и чешет собаку за ухом улыбаясь. Три недели. Пролетят незаметно.

***

Обычный первый учебный день. Программы, списки принадлежностей. Неразбериха в коридорах... кто вообще знал, что существует этот кабинет естествознания у лестницы? И, конечно, отвратительные тренинги. Давайте все встанем в круг и назовем свои имена, где мы родились и один забавный факт о себе, несмотря на то, что это маленькая школа в маленьком городе, и все и так всех знают, и, вероятно, вы ненавидите как минимум треть присутствующих. Урааааа. А теперь возьмемся за руки! Убейте меня сейчас. Макс и Майк оба в одном классе с Уиллом, а Дастин на пятом уроке. У Лукаса и Дастина вместе естествознание, но Уилл через коридор от них. Они таращились на него через дверь, проходя мимо, дожидаясь, пока он заметит, чтобы скорчить рожи и притвориться, будто убегают. У Эл нет с ним общего урока, но учителя их любят, и договориться о небольшом изменении в расписании оказалось не так сложно. Теперь они могут тусоваться на самоподготовке, делиться закусками и вместе строить планы убийств. День пролетел быстро, и прежде чем Уилл успел опомниться, он снова отпирал свой велосипед на стоянке. Это первый год, когда Уилл работает после школы. Ему нравится. Это заставляет его чувствовать себя, возможно, незаслуженно важным. Убегать после последнего звонка, извините, некогда болтать, мне на работу! Будто он уже совсем взрослый, а не просто ребенок, которому после школы особенно нечем заняться, кроме как гонять на великах, бродить по городу с друзьями и смотреть телевизор. У него есть работа. Он зарабатывает деньги, копит. Это, больше чем что-либо, заставляет его чувствовать, что он действительно видит свет в конце туннеля. Семнадцать с половиной лет в этом городе и он почти у цели. Он почти выбрался. Они почти выбрались. Скоро они будут листать брошюры колледжей, просматривать списки специальностей, разглядывать картинки кампусов. Нью-Йорк, Чикаго, Бостон, Лос-Анджелес. Настоящие города. Сверкающие горизонты на буклетах, от которых сердце бьется чаще. Куда угодно. Куда угодно, лишь бы не здесь. Они смогут уехать и начать все заново где-то еще, и им больше никогда не придется жить в маленьком городке, где оскорбления выцарапаны на кабинках в туалетах. Майк и Эл поехали с ним до работы. Потом они отправились вместе, разговаривая друг с другом мультяшными голосами или указывая на случайные предметы и говоря «динозавр», или покупая мороженое, чтобы потом украсть кусочек у другого, или чем бы они там ни занимались, когда остаются без присмотра. Уилл тем временем расставляет подержанные книжки Беверли Клири и Джуди Блум на специальную детскую полку. Миссис О’Райли сидит за кассой, читает, держит оборону, как она говорит. День жаркий, но кондиционер наверху пыхтит и грохочет, стараясь изо всех сил охладить пыльный воздух внутри. В магазине тихо. Единственная покупательница заплатила за книгу и ушла минуту назад. Уилл напевает себе под нос работая. Дверь открывается с дребезжанием колокольчика. — Здравствуйте, добро пожаловать, — автоматически произносит Уилл, задвигая еще две книги на место. Потом встает, стряхивает пыль с коленей и поворачивает за угол, чтобы посмотреть, кто вошел. И он внезапно очень рад, что Майк уже ушел из книжного. Карен Уилер, кажется, удивлена увидеть Уилла не меньше, чем Уилл увидеть ее. Она говорит первой. — Уилл. — ее взгляд опускается на его бейдж. Этого любителя книг зовут ★УИЛЛ★ — Ты здесь работаешь? Он обдумывает возможность огрызнуться с сарказмом нет, я просто люблю носить бейдж и расставлять книги для удовольствия но потом вспоминает, что его начальница в двух шагах. — Ага. Могу я вам помочь что-нибудь найти? — Майк здесь? Он весь напрягается. — Боюсь, что нет. Вам что-то конкретное нужно? Она сверлит его неодобрительным взглядом я взрослая, а ты подросток, и я считаю, что ты ведешь себя грубо и непозволительно, но ему все равно. Если она пришла за книгами, пожалуйста, но через него она к Майку не подберется. Теда и Карен Уилер, с его точки зрения, можно отправить на солнце катапультой. — Ладно, такой тон мне не нравится, — надменно фыркает она, и Уилл оглядывается на миссис О’Райли, проверяя, не влетело ли ему за дерзость с покупательницей. Нет. Она спит в своем кресле. Он поворачивается обратно, изо всех сил стараясь не ненавидеть эту женщину. Стараясь чувствовать жалость к усталому, изможденному обвисанию ее лица. Стараясь смотреть в ее темные глаза и видеть в них Майка. Но все, что он видит, это человека, который чуть не отправил его парня на конверсионную терапию. — Слушайте. — Он гордится тем, насколько ровно звучит его голос. — Извините, но я не могу сейчас разговаривать. Я на работе. — Можно я просто... — она делает шаг вперед, он шаг назад. Она раздраженно выдыхает, совсем как Холли, когда злится. — Я просто хочу с ним поговорить. — Его здесь нет. Можете позвонить нам домой и оставить сообщение на автоответчике. Наш номер у вас есть. А сейчас, извините, я на работе. Могу я вам что-нибудь найти? Она закатывает глаза к потолку и отворачивается, бормоча что-то себе под нос, затем щипает переносицу, будто он капризный ребенок, у которого от нее разболелась голова. — Нет, — наконец говорит она. — Не думаю. Она уходит, и колокольчик снова весело тренькает, а Уилл смотрит ей вслед, надеясь, что она не повернет в ту же сторону, куда пошли Майк с Эл. Но нет, она сворачивает в другую сторону и направляется мимо юридической консультации Фрейзера и Белла в сторону Клир-Ривер-Серкл. — Ох ты. Уилл резко оборачивается, испуганный скрипучим старушечьим голосом. Миссис О’Райли выглядывает одним приоткрытым глазом, выпрямляясь и закладывая закладку в книгу, убедившись, что покупательница ушла. — Что это ее так разозлило?

***

Карен собиралась поискать какую-нибудь книгу по самопомощи. Ясно? Вот, она сказала это. Она никогда раньше не опускалась до такого уровня жалкости. И, честно говоря, так ей и надо. Идти смотреть в букинистический магазин вместо того, чтобы заплатить полную цену. Но ни за что на свете она не стала бы выбирать, покупать и уносить с собой что-то под укоризненным взглядом этого веснушчатого подростка, который ее явно ненавидит. Этого презрительного парня, который украл у нее сына и заманил его в... Она говорит себе успокоиться. Остыть, как сказала бы Нэнси. Он просто подросток, и она знает, что то, о чем она думает неправда. Это не так, и это несправедливо. И во всем этом, по сути, нет его вины. Если уж на то пошло, она должна быть благодарна ему за его стальной взгляд и защитную стойку. Если он защищает Майка от нее, и ее смешит сама мысль, что кто-то пытается защитить ее собственного сына от нее, то есть большая вероятность, что он защитит Майка и от реальных опасностей тоже. Она забирается в машину и раздраженно отмахивается от бумажной елочки, свисающей с зеркала заднего вида. К счастью, у нее есть план. Бумаги уже несколько дней лежат у нее, спрятанные в запертом ящике прикроватной тумбочки. Каждый раз, когда она думает достать их, у нее подскакивает давление и ее начинает слегка трясти. Она может. Она действительно может. Ей не обязательно продолжать это. У нее есть власть, она не беспомощна. Она не беспомощна. Ей хочется кричать об этом с крыш, чтобы убедить весь мир и себя. Карен Уилер не беспомощна! И одного этого, этого тихого, тайного знания о своей власти, достаточно, чтобы и поддерживать, и пугать ее несколько дней. Но она не может вечно тянуть время. Если она собирается это сделать, нужно сделать скоро. Сейчас, чтобы успеть до дня рождения Майка. У нее есть бумаги. Все, что нужно...подписать их и уговорить Теда подписать. Это не будет сложно, она уверена. Тед хочет этого не меньше нее... может быть, даже больше. Когда она возвращается домой, она идет и садится на кровать, достает бумаги... а потом снова засовывает их обратно, захлестнутая волной возбуждения и тревоги. Встает, отходит, потом порывисто возвращается через всю комнату и снова достает их, листает, пробегает глазами, сердце колотится. Она может это исправить. Она может все исправить. И в этот момент домой приходит муж. Она слышит его ключ в двери, слышит голосок Холли, и Карен делает шаг к тумбочке, останавливается, делает шаг к двери, снова останавливается. Пальцы снова дрожат, она небрежно складывает стопку бумаг пополам, пряча текст, и направляется к лестнице на ватных ногах. Она надевает улыбку и спускается по лестнице, говорит «привет» своей маленькой дочери с сердцем, трепещущим в горле. Холли рассказывает ей о первом дне третьего класса и о том, как ходила в парк с папой, и на мгновение у Карен глаза и нос начинают гореть и щипать. А потом она сглатывает и говорит. — Звучит здорово, малышка. Эй, может, сходишь поиграть с Ноэль? А? Можешь заодно проверить, не оставила ли ты там свою Ласку-Удачу. — О да! Холли упрыгивает в сторону дома подруги, едва обернувшись, хвостики подпрыгивают, и Карен кричит ей вслед. — Смотри по сторонам! Она смотрит, как дочь переходит улицу и стучится в дверь Рэмзи, а потом подходит к своему столу и берет ручку онемевшими пальцами. — Что-то случилось? — говорит Тед. Она сделает это сейчас? Она действительно делает это сейчас, когда Холли всего в двух шагах, а Тед все еще в рабочей одежде? Сейчас? Да, решает она, пока Тед снимает туфли. Бумаги в ее руке становятся влажными от пота. Сейчас.

***

— Я вызову на вас полицию. — Джойс говорит через плечо, загоняя Майка обратно на кухню. — Вызову полицию, если придется, и поверьте, это плохо для вас кончится. Они меня знают. Он попросил вас уйти, теперь, пожалуйста, уходите. Джонатан, не мог бы ты...? Джонатан кивает, становясь у двери как охранник, между бровями залегает встревоженная складка. Две недели. У них оставалось ровно две недели до его дня рождения, и теперь, прямо на финишной прямой... Майк начинает паниковать. Он чувствует, как сжимается горло, несмотря на все усилия сохранить невозмутимость. — У нее были бумаги, Джойс. — она заводит его на кухню, подальше от входной двери, и его попытка сохранить невозмутимость рассыпается, как кусочек сахара. Голос срывается. — У нее были какие-то бумаги... — Не волнуйся об этом. — А вдруг это от врача, или какие-то юридические...? — Я разберусь. Эй. Эй. — она сжимает его плечи, наклоняя голову, пока он не встречает ее взгляд. — Я не позволю случиться чему-то, с чем ты не согласен. Хорошо? Если ты не хочешь с ней разговаривать, ты не обязан с ней разговаривать. И тупо, потому что он не может выбросить этот образ из головы, он просто повторяет. — У нее были бумаги. — Бумаги? — на кухне появляется Уилл. Похоже, он услышал, что произошло у двери, потому что даже не спрашивает, о ком они говорят. Майк кивает и делает глубокий вдох, отставляя миску, которую держал в руках, на стойку, чтобы прижать холодные ладони к горячему лицу. — Какие бумаги? — в голосе Уилла появляется жесткая, требовательная нотка, и Майк просто качает головой. Он пытается сказать я не знаю, но получается хрипло и сбивчиво, больше похоже на обрывки слов, чем на сами слова. Все, что он может думать это нет, нет, нет, этого не может происходить. Не сейчас. Не тогда, когда они так близки. Не тогда, когда жизнь снова начала казаться нормальной, когда он только начал верить, что они, возможно, прошли через бурю. Он так устал сражаться. Он не хочет этого. Уилл выходит в коридор и встречается взглядом с Джонатаном она все еще там? Да? и выдыхает. — Может, стоит посмотреть, что у нее, — говорит он. Он встречает страдальческую гримасу Майка и вздыхает. — Я знаю. Но альтернатива... не знать. И если это что-то плохое, я лучше узнаю сейчас и буду готов. Майк берет себя в руки. — Наверное. Да. Ладно, пусть войдет.

***

Всё началось со стука в дверь. Майк подумал, что это Эл. Или, может, Нэнси. Может, посылка от курьера UPS, который ненавидит их длинную подъездную дорожку и каждый раз при каждой доставке сообщает им об этом. Он крикнул «Я открою!» и пошел через дом босиком, с миской, надежно зажатой в сгибе локтя, и ложкой в другой руке. Он пытался сделать маринад по довольно сложному рецепту из старой кулинарной книги, которой Джойс почти никогда не пользуется. Он распахнул дверь, уже улыбаясь в предвкушении встречи с лучшим другом или сестрой... и там была его мать, волосы немного примялись от жары, на ней была белая блузка и персиковые шорты до колен, такие знакомые, что он замер. Воздух вышибло из легких. А потом волна удивления-ностальгии схлынула, и его накрыло, бам, ледяной волной ужаса. Его родители никогда не пытались найти его здесь. Не то чтобы они не знали, где он, они просто никогда раньше не заходили так далеко, чтобы вторгнуться в дом Байерсов. И в этот ужасный момент он почувствовал себя загнанным в угол, пойманным, беззащитным. — Что вам нужно? — сказал он бесцветно. — Я бы хотела поговорить. — она сжимала пачку бумаг так, что побелели костяшки, и запоздалой реакцией ужас усилился вдвое. — Нет, — выдавил он наконец пересохшими губами. — Нет, я... извините, нет. — Полчаса. — Я не хочу с вами разговаривать, пожалуйста, уйдите. — он попытался говорить официально, будто это просто дело, ничего личного. Но его начало душить, всё тело напряглось. В последний раз он видел мать лицом к лицу в ту ночь, и все мышцы разом заныли и затекли, пока он заново переживал всю ту ночь за несколько секунд. — Пятнадцать минут, — настаивала она. — Пожалуйста, уйдите. — Десять. Десять минут. — она остановила дверь рукой и ногой, не давая ему закрыть её. Отталкивая обратно. И вот тогда Джойс заметила, что происходит.

***

Майк сидит за кухонным столом. Напротив него сидит его мать, а на столе перед ней сложенная пачка бумаг. Всё это до ужаса, до тошноты знакомо. Байерсы все толпятся поблизости, излучая разные степени недовольства, тревоги и раздражения. — Я хотела, чтобы ты знал, — начинает Карен, ее голос тихий, а слова текут плавно и отрепетированно. — Что твой отец и я подписали бумаги на этой неделе. Майк физически чувствует, как бледнеет, щеки и лоб становятся холодными. Пищевод сжимается, будто его вот-вот вырвет. Краем глаза он видит, как головы Уилла и Джойс резко поворачиваются друг к другу. — Я не поеду. — Хорошо, Майк, просто подожди и выслушай меня... — Я уже сказал, что не поеду. Я сказал это, когда ушел. Ее пальцы переплетены поверх бумаг, и теперь она приподнимает их и опускает, мизинцы один раз стучат по столу, словно привлекая его внимание. — Майкл. Просто послушай меня... Он перебивает ее, их слова смешиваются в кашу, его голос поднимается, заглушая любое объяснение, которое она пытается выдавить. — Мне плевать, что ты скажешь, что ты сделаешь, я сказал тебе, что не собираюсь... Ее ладони с грохотом опускаются на стол, заставляя его вздрогнуть. — Да послушай ты меня! — Хорошо. — Джойс делает шаг вперед. — Хватит. За столом начинается небольшой хаос. Карен вырывает руку из хватки Джойс, которая пытается оттащить ее от Майка, Честер начинает заливаться лаем у холодильника. Он уловил напряжение, как только Карен вошла в дом, и с тех пор всё время прячется, поджав хвост. Никто даже не пытается велеть ему замолчать. Всё заканчивается так же быстро, как и началось. Карен вырывает руку из хватки Джойс с придушенным восклицанием. — Господи! Вы все просто может послушайте меня? — полусмех-полурыдание вырывается из ее горла, когда она оглядывает их жесткие лица. Кончик носа розовеет. — Господи, — повторяет она, — Вы все меня ненавидите. Как я могу что-то объяснить, если мне никто не дает говорить? Уилл все это время мерил шагами комнату где-то за спиной Майка, кипя, и теперь Майк чувствует жар тела своего парня у локтя. Легкое покалывание статики обжигает руку. — О, мы все тебя ненавидим? Мы все тебя ненавидим, тебе от этого тяжело? Тебе тяжело? Что ж, мне чертовски жаль. Джойс резко бросает. — Уилл. — Ладно, — говорит Майк достаточно громко, чтобы привлечь всеобщее внимание. Он поднимает лицо с ладоней, проводит рукой по волосам. — Ладно, говори. Если тебе есть что сказать, говори. Покончим с этим. Вместо того чтобы говорить, она пододвигает к нему бумаги. Майк не может оторвать глаз от ближайшего к нему угла, от мельчайших его деталей. Изрезанная зернистость стола, узор дефектов, царапин и следов ожогов, знакомый, как тыльная сторона собственной ладони. Мельчайшие волокна белой бумаги. Он протягивает руку и разгибает сгиб со странно пустой головой, даже не испуганный, просто двигаясь из чувства долга. Ему нужно открыть эту пачку бумаг и увидеть, что там написано, поэтому его руки разворачивают, а глаза читают. Взгляд скользит по какому-то юридическому жаргону, а затем цепляется за первое знакомое слово, которое он может найти. Развод. Эмоции возвращаются к нему, и он чувствует, как сердце начинает слегка трепыхаться, подхваченное последствиями онемевшего страха и зачатками облегчения. За спиной он слышит, как Уилл выдыхает. Майк листает страницы, выискивая то, что ожидал увидеть. Он вздрагивает, когда взгляд падает на слово условие, но это была только часть фразы, при условии, что... Джойс начинает нервничать. — Майк? Он собирает бумаги в одну стопку и протягивает ей. Его мать делает порывистое движение, словно собираясь их забрать, а затем вместо этого тянется к сумочке. Пока Джойс листает бумаги, наклоняя их, чтобы показать Джонатану, Карен достает угловатый предмет и кладет на стол. Майк тянется к нему, нерешительно. Его пальцы скользят по пластиковым изгибам, словно проверяя, настоящий ли он. — Где это было? — наконец говорит он. — Под твоей кроватью. Он поднимает свой Уокмен, проводит большим пальцем по поролону наушника. Потом открывает его... и да, он там. Он почти улыбается. Он думал, что потерял его. — Майк, — тихо говорит его мать, и Майк встречается с ней взглядом. — Я знаю, что совершила ошибку. Она дает ему время ответить, но что он может на это сказать? А если он откроет рот, он знает, что начнет кричать... он чувствует, как его гнев шипит прямо за зубами, расплавленный, едкий как рвота. Поэтому он молчит, и через мгновение его мать продолжает. — Но я пытаюсь это исправить. Я должна была сделать это много лет назад. — она опускает взгляд, словно собираясь с мыслями, затем расправляет плечи. — Я хочу, чтобы ты вернулся домой. Ты можешь вернуться, как только он съедет. Можешь вернуться прямо сейчас... — Она тянется к его руке через стол, и он отдергивает ее. — Нет. — Малыш, я не собираюсь тебя ни к чему принуждать. Пожалуйста, знай это. Пожалуйста. Он смотрит на нее исподлобья, не веря ей ни на секунду. Она продолжает. — Если ты захочешь, когда-нибудь, может быть, обратиться к какому-нибудь... Вот оно. Он этого ждал. Он становится пустым и встает. Ладно, мы здесь закончили. Она запинается и торопливо пытается договорить, прежде чем он успеет выйти. — К... к... ну, это было бы твоим решением. Ты уже взрослый, и я больше не могу принимать за тебя решения. Я это знаю. И если ты счастлив, то я... — она плачет. — Тогда я рада за тебя. Это всё, чего я хочу. Майк хочет выйти из этого аттракциона. Он ненавидит видеть, как его мать плачет, ненавидит, что он причина этого, и он ненавидит ее и всё, что она говорит. Ему стоило усилий держать голос ровным. — Ты угрожала отправить меня на конверсионную терапию и выгнала из дома. — Это несправедливо, я никогда этого не хотела. Тед... — Но ты согласилась. — Я не... — Кроме того, что согласилась, мам. Она взрывается в отчаянии. — Что, черт возьми, я должна была делать? И это было то самое...разрешение, которого ждал Майк. Ее крик прорвал плотину, и теперь всё может хлынуть наружу. Он кричит в ответ с наслаждением, облегченный тем, что наконец-то может дать отпор, не сдерживаясь больше. — Только не это! Что, черт возьми, со мной не так, что это нормально? Может, это не у меня проблема, ты когда-нибудь думала об этом? Вся остальная комната мертвенно молчит. У его матери красное лицо и красные глаза. Джонатан, застывший у двери, руки плотно скрещены на груди. Джойс, нахмурившись, выглядит так, будто хочет вмешаться, но знает, что не стоит. И Уилл, молча наблюдающий, позволяющий этой перепалке идти своим чередом. Майк продолжает, подхваченный инерцией, разгоняясь к ... он сам не знает к чему. — Слушай, я не собираюсь лечиться, понятно? Так что можешь уже забыть об этом! Не собираюсь, потому что мне не нужно лечиться, потому что со мной всё нормально! И я не вернусь жить с кем-то, кто обращается со мной как с бракованным. — его голос срывается на последних словах, и внезапно наступает полная тишина, только тяжелое дыхание и гул сердцебиения в ушах. Краем глаза он готов поклясться, что видит, как Уилл кивает. Это странное, не имеющее названия чувство... осознавать, что он действительно верит в то, что сказал. Кричать во всю глотку на кухне, босиком, распугав Честера всем этим шумом. Возможно, это был первый раз за долгое время, когда он действительно и полностью поверил, что он не сломан. Что с ним всё нормально. На лице его матери всё еще слезы, но она уже не плачет. Она смотрит на него, растерянная, а потом ее выражение меняется на что-то другое. Она переплетает пальцы на колене, сжимает губы, кивает и встает. — Ладно. — она звучит странно легко, будто они только что обсуждали продукты или планы на выходные, а не орали друг на друга. — Я... — она оглядывает комнату, неуверенно качая головой, а затем сдается и поворачивается к двери. Майк плетется за ней, скрестив руки, обдумывая слова, пока она не поворачивает ручку. — Поздравляю с разводом, — наконец выдавливает он. Она оборачивается, и он ожидает яда в ее взгляде. Он удивлен ее тихим смешком. — Спасибо. — и с этим она выходит, дверь закрывается за ней. С легкой головой Майк возвращается на кухню и упирается руками в спинку стула. Уилл появляется рядом и медленно придвигается... их безмолвный сигнал ты сейчас готов к прикосновениям? Он кивает и прижимается к торсу Уилла, возвращая себе равновесие. Тишина затягивается. И Майк измотанный и смущенный тем, что устроил такую сцену, поднимает голову и смотрит на миску на стойке. — После такого я точно не готовлю. — О господи, нет. — Уилл трет глаза, качая головой. Он смотрит на мать. — Кризисная пицца? — Кризисная пицца, — просто соглашается она и идет к холодильнику проверить, есть ли у них купоны. Кризисная пицца стала в доме Байерсов этим летом чем-то вроде повторяющейся шутки, особенно теперь, когда у Майка и Уилла появился свой доход, а значит, возможность добывать себе еду самостоятельно. Когда Джойс задерживается на работе допоздна и у нее нет времени готовить? Кризисная пицца. Когда у Джонатана сломалась машина и всем пришлось загрузиться в машину Джойс, чтобы ехать его выручать? Кризисная пицца. Когда мать Майка неожиданно заявляется в дом, чтобы объявить, что разводится с его отцом, и, кстати, почему бы ему не переехать обратно к ней, чтобы она могла продолжать уговаривать его обратиться за «помощью»? Вы угадали. Он мягко отстраняется от Уилла, ему нужно пространство, и Уилл в ответ бодается головой, прежде чем пойти смотреть варианты пиццы. Майк удивлен, заметив, что к нему приближается Джонатан. Обычно Джонатан держится подальше от таких драм, разве что маячит на периферии как подстраховка. — Эй, — говорит он, толкая Майка плечом, проходя мимо. — Это было круто, знаешь. Что ты так ей ответил. — Ага. — он отмахивается пожатием плеч. Обоим немного неловко, и оба это чувствуют. Джойс, возможно, изо всех сил старалась выглядеть непринужденно, принимая в дом еще одного сына, но Майк сомневается, что Джонатан был в восторге от такого нарушения его привычного уклада. Майк ему не брат, брат ему только Уилл. И Джонатан примет Майка, ради Уилла, но это не одно и то же. Джонатану странно изображать из себя старшего брата для него. — Ага. — Я серьезно. Майк случайно поднимает взгляд, и Джонатан ловит его. И на мгновение Майку приходит в голову мысль а точно ли это игра? — Ага, — повторяет он, и в этот раз ему удается улыбнуться, и Джонатан криво улыбается в ответ и отпускает его. На ужин у них пицца и чесночные палочки. У Майка немного болит горло от криков и от слез, и он чувствует себя чертовски уставшим и в то же время неестественно легким. И весь вечер его не покидает странное ощущение, что, возможно, всё действительно будет хорошо.