QUAD GODS

Никогда прежде Гуменнику не мешали его длинные руки и ноги. Даже на льду высокий рост не был помехой, а, напротив, источником похвалы. Его бывшая наставница, Дайнеко, говорила: «Твой рост — твоё преимущество!», а Пётр все слова Вероники Анатольевны хранил в своей голове в отдельной коробочке, с которой смахивал пыль. Но в данный момент, поздним июльским вечером в Манхеттене, колени Гуменника мешали локтям. Он ёрзал, выискивая удобную позу, и этим только сильнее напрягал Малинина, сидящего рядом. — Эмбер, тебе реально в кайф работать на заправке? — задал вопрос Стивен. — Там платят нормально, — Эмбер глотнула пива «Natty» из сине-белой банки. Она сидела на картонке на асфальте. — Это не ответ, — зевнул Миша, опираясь на раздолбанную кирпичную стену. — Нет, — цокнула Эмбер. — Что за тупой вопрос? Естественно, мне не нравится работа на заправке. Гуменник уткнулся локтями в колени и поднял глаза на свет в окне многоэтажного дома, в грязном дворе которого они сидели. Переживал, что оттуда высунется какая-нибудь недовольная рожа и выгонит стайку многонациональной молодёжной компании. Пётр сидел на ступеньке у подъезда вместе с Ильёй. На ступеньку ниже сидели Алиса и Изабо — девушки были в одинаковых серых худи с принтом «Chicago», а у Лью было прикольное полосатое окрашивание, на которое пялился Пётр, просто потому что её макушка маячила перед глазами. Эмбер оказалась в менее комфортных условиях: она пристроилась на картонке, которая была накрыта клетчатым меховым одеялом (из-за этого Петр думал, что здесь ночуют бездомные). У Эмбер были длиннющие ресницы, и через её свитер просвечивался кружевной топ. А Миша и Стивен вовсе стояли, потому что никто не изъявил желание сесть на картонку, покрытую большим тёмным пятном. — Мишаня, правда или действие? — Малинин тряс ногой. — Действие, — скучающе ответил Шайдоров и опустил глаза в телефон. Гуменник повторил его жест. Циферблат показывал смелое: «10:46 p.m». Пётр сунул телефон в карман и провёл рукой по меху на воротнике, жалея, что надел пальто, потому что, во-первых, ночь оказалась тёплой, а во-вторых, он точно его замарает. Но Гуменник как-то не думал о том, что он будет коротать время с друзьями Малинина в подворотне, ведь, с расплывчатых слов Шайдорова, в 23:00 (в смысле, в 11 p.m) куда-то испаряются охранники из главного клуба Манхеттена, куда им обязательно нужно попасть. — Скажи чё-нибудь такое по-русски, чтобы понял только Петя, — озвучил Малинин. Гуменник улыбнулся задумчивому Шайдорову. Ему нравился этот парень, он был по-хорошему очевидным и добрым. Простым. И он был лучшим другом Малинина. И говорил по-русски. — Дай придумаю. Закуток вновь погрузился в молчание. Тишина не нагнетала и не расстраивала, она... подготавливала. Ночь обещала быть жаркой и громкой, а сейчас — настоящее затишье перед бурей. По крайней мере, в это верил Гуменник. Потому что он безумно хотел попасть в крутой трёхэтажный клуб в центре Нью-Йорка. В компании двадцатилетних авантюристов. Пф. А по законам России все они уже совершеннолетние. Гуменник вздохнул и обнял локти руками. Не, неудобно. Сел обратно. Правда, Пётр, какая разница, какие законы в России? Ты ведь в Америке. В сердце Нью-Йорка. Малинин толкнул колено Гуменника своим коленом. Пётр внимательно посмотрел на протянутый вейп, а потом осуждающе уставился на Илью. — Разочек, — тихонечко попросил Малинин. — Не хочу. — От одной затяжки ничего не будет. — Это дело принципа. — Ну Петя! — Илья нахмурился. Пётр рассмеялся и отвернулся. Как-то поздновато Гуменник попал в плохую компанию, где люди впервые пробуют сигареты, алкоголь и наркотики. Хотя, стоит упомянуть, что Малинин даже обиделся на друга, когда тот спросил, употребляют ли они что-то. Но сигареты и пиво – это другое. — Изподвыподверта! — радостно воскликнул Миша, подняв палец вверх. — Еле вспомнил. — Ещё раз? — с интересом наклонился Стивен. — Изподвыподверта, — повторил Миша. — Ипотыперта, — попыталась Эмбер. — Не, ты рандомные буквы говоришь. Миша выжидающе уставился на Петра. — Изподвыподверта, — пожал Гуменник плечами и постарался, чтобы это прозвучало наиболее беззаботно. — Йес! Изподвыпотв... Изподвыподверта, — уже запутался Шайдоров. — Изподвыподверта, — утвердительно кивнул Гуменник. — По слогам давайте! Щас я повторю! Из-под... — Малинин подскочил, перепрыгнул через Алису (выглядело страшно) и встал в центр их компашки. Шайдоров объяснял произношение мифического слова Малинину, Стивену и Эмбер, а Гуменник наклонился к Лью и Изабо. Петру нравились эти девушки. И они очень пытались выговорить «изподвыподверта», но отсутствие малейшего знания русского языка играло против них. У Эмбер, как у коренной американки, тоже не шло. В результате, лучше всех получилось у Стивена, который, как рассказали Петру, в шесть лет занимался фигурным катанием в Екатеринбурге, но бросил и уехал в США. У Ильи получалось неплохо, но он вставлял по десять лишних «р» в слово, а Пётр так сильно смеялся с этого, что Малинин покраснел, как помидор, и обиженный вернулся на ступеньку. Малинин зачесал свою лохматую чёлку и закатил глаза в ответ на колкую фразу Алисы, которую Гуменник не разобрал. Илья был доволен собой. Пётр давно это приметил — Илье нравилось находиться в центре внимания. Он говорил много, громко и быстро. Всегда активно жестикулировал и не мог устоять на месте. Когда Малинин только начал раскрываться с этой стороны, Гуменник даже расстроился: Пётр носил звание «хорошего слушателя», а потому в его жизни было полно людей, которые приходили, вываливали на него свои истории, и уходили. Но Илья оказался не таким. Когда его эмоциональный поток слов заканчивался, он всегда говорил: «А у тебя?», «А ты?» — приходила очередь Гуменника рассказывать. И Малинин слушал, не перебивал, расспрашивал и, что самое важное, запоминал. Пётр даже сумел пересказать Илье свои любимые лекции по биоинформатике. По лицу Малинина было видно, что он ни словечка не понимает, но слушает не из уважения, а потому что ему... нравится слушать? Гуменник глянул на Малинина, который, как всегда, откровенно пялился на него, и прищурился. Илья сделал затяжку. Выдохнул ягодный дым Петру в лицо, а Гуменник улыбнулся и лениво отмахнулся. — Правда или действие? — Малинин боднул Гуменника в плечо. Пётр почесал бровь. Загадывать действие не было никакого желания. Гуменник представил, как ему скажут станцевать что-то типа макарены, и он, конечно, станцует, и будет выглядеть при этом так, будто он не фигурным катанием занимается, а испанскими танцами, но на деле ему будет очень некомфортно и стыдно. — Выбирай действие, — вдруг повернула голову Изабо. — Я придумала классное действие. — Ого. Какое? — отозвалась Эмбер. Они привстали со своих мест и зашептались. К ним наклонилась Алиса, а после подлетели и Миша со Стивеном. Поднялся гул шёпота, и Илья закопошился, желая тоже принять участие в обсуждении, но он сидел дальше всех, и вставать ему было неудобно. В результате, пока он мялся, кружок по интересам резко рассосался, и все уставились на Гуменника. Пётр понадеялся, что макарена не могла поднять такое обсуждение. — Я надеюсь, это что-то интереснее, чем облизнуть ту картонку, — пессимистично заметил Илья. — God, Илья, не вымещай свои сексуальные фантазии на нас, — попросил Гоголев. — Фу, — передёрнул плечами Малинин. Он повернулся к Гуменнику: — Правда или действие? — Действие. Илья махнул рукой в сторону друзей, как бы говоря: «вперёд, предатели, которые не сказали мне, что задумали». Изабо заёрзала и улыбнулась: — Ты же хорошо уже со всеми познакомился? — Э-э... в каком плане? — Всех уже различаешь, чуть-чуть запомнил? Пётр мельком оглядел всех присутствующих. — Ага. Изабо переглянулась с Алисой. — Тогда поцелуй самого красивого человека среди нас. Фраза упала, будто первая капелька дождя, разбилась об асфальт, оставив после себя тишину. Гуменник выпучил глаза, а Малинин использовал элегантное рука-лицо с сокрушительным «fu-u-uck». — Ну и кринж, — согласился Миша. По улыбке было видно, что этот кринж ему нравится. — Сам ты кринж, — хмыкнула Эмбер. — Тебе неинтересно, кто самый красивый у нас? — Ой, и так все знают, что я! — встряла Алиса. — Даже мартышка красивее тебя, — очень нежно и подло заметила Изабо. Образовался шуточный обмен оскорблениями, такая его разновидность, которая в какой-то момент скатывается в полный абсурд. Гуменник обрадовался, что ребята организовали этот балаган, а не замолкли, ожидая его вердикта. В таком случае он бы просто умер на этой лестнице. В голове появилась мысль о том, что всем так это действие понравилось, потому что все знали, кого выберет Пётр. Гуменник скосил глаза на Малинина, который тряс вейп и улыбался, гуляя взглядом между спорящими друзьями. У Петра мурашки побежали по спине. Он чувствовал, как напрягся Илья. Понял по тому, как он зарылся рукой в волосы, по его дёргающейся руке и по глазам, которые смотрели не на него. И чем дальше шли секунды, тем больше волнение разгоралось и внутри Гуменника. Идея о том, чтобы поцеловать Малинина, всегда держалась в голове Гуменника, но он не давал ей разгуляться. Она маячила на задворках сознания, и редко-редко Пётр представлял этот сладкий момент, и ему сразу становилось так хорошо, что он стыдливо жмурился и отбрасывал фантазию. Похоже, зря. Потому что, если бы он позволил себе утонуть в этой идее, то он бы знал, как вести себя в подобной ситуации, а не теребил бы мех на воротнике и жевал щёки от нервов. Целовать в губы? Так сразу? Ну нет. А если в щёку не засчитают? Тогда придётся целовать второй раз?! Гуменник посмотрел на Эмбер и Стивена, которые вступили в несерьёзную драку, и представил, какое шоу откроется им, когда разволновавшийся Пётр начнёт целовать покрасневшего Илью. Нет, это было в разы хуже, чем макарена. Он хотел, чтобы их поцелуи остались между ними. Действовать надо было быстро. Пётр заправил распущенные волосы за уши и положил руку Илье на спину. Тот отреагировал не сразу, и нервно закусил губу, когда повернул голову. Взгляд Гуменника сразу упал вниз, и он задумался, знал ли Малинин, что Пётр захочет поцеловать именно его, или он так беспокоился, потому что боялся, что Гуменник считает самым красивым кого-то другого? Пётр осмотрел голубые глаза Ильи, его нахмуренные брови и румяные щёки… Гуменник убрал волосы со лба Малинина и чмокнул его в шрам. Когда он отстранился, не ощутил прилива эйфории. Только затяжное волнение. Возможно, нужно было спросить разрешение, но Гуменник поздно сообразил. Малинин покраснел и отвернулся, бубня себе что-то под нос. Пётр всё пялился, пытаясь переварить произошедшее. Илья вдруг дал щелбан Петру и беззлобно шепнул: — Fuck you. А потом подорвался и спрыгнул с лестницы к Эмбер и Стивену. Гуменник вытер вспотевшие ладони о штаны, и проверил время, которое наконец достигло одиннадцатого часа. Ночь только начинается.

***

В «Nebula» они всё-таки попали. Эмбер и Пётр долго искали по карманам документы на входе, задавали тупые вопросы и наблюдали, как весь несовершеннолетний сброд крадётся ко входу за спиной одного грозного, но невнимательного «security». Миша не наврал, часть охраны действительно смоталась после одиннадцати — у Петра возникли вопросы к организации правоохранительных органов в Манхеттене. Но вопросы растворились, когда он зашёл в клуб. В Небуле всё было неоновым, синим и розовым, орали басы, люди, текли водопады алкоголя, флирта и улыбок. Ещё там стояли наркоторговцы, которых чурался Гуменник, и была блевотина под ногами, в которую наступил Малинин. Зато в Небуле играл настоящий рок. Гуменник сорвал себе горло, когда вместе с Малининым и новыми друзьями кричал: «IT'S MY LIFE!». В результате Гуменник взмок и запыхался, как после хорошего кардио. Он был слегка пьян, и голова больше кружилась от танцев в душной и нетрезвой в толпе. Ещё ему раздирало горло жаждой, и он сообщил об этом Малинину, и тот потащил его к барной стойке. — Тебе нравится? — закричал Илья сквозь музыку, наклонившись близко-близко. — Очень! — Это важно для меня, seriously. Я боялся, что тебе не понравится, — расплылся в улыбке Малинин. Илья небрежным жестом подозвал к себе бармена с шипами из волос и нарисованной молнией на лице, как у Дэвида Боуи. Пётр подумал о том, что это противоречивое сочетание, а Илья вдруг придвинулся к другу вплотную и забросил руку ему на плечо. — В семнадцать лет я встретил здесь парня, который угостил меня коктейлем, а потом очень классно и круто целовал, и больше я его не видел, — выдал душещипательную историю Малинин, размахивая свободной кистью, как француз. Гуменник приподнял брови, представляя, как Малинин обжимается с какими-то человеком в туалете клуба, запрокидывает голову, стонет так сильно, что голос переходит в скулёж, и цепляется за плечи партнёра, потому что ноги не выдерживают. За спиной танцпол взрывала Lady Gaga, а Петру пришлось встряхнуть головой, чтобы прийти в себя. Бармен поставил на стойку бокал с высокой ножкой и треугольной чашей. Он бросил туда льда, лимончик, налил какого-то алкоголя, и добил красной жидкостью. Выдвинул к Гуменнику. Малинин убрал руку, чтобы достать свой убитый худой кошелёк и закричал в ухо: — Угощаю. Пётр ощутил, как заныли внутренности, и приказал себе собраться, а не мусолить в голове мысль о том, что Илья специально подобрал такие слова к подаренному коктейлю. Гуменник уставился в красную жижу. Значит, если он выпьет напиток, он подпишет себе приговор «очень крутые и классные поцелуи от Ильи»? Господи Иисусе. И когда его жизнь приняла такой оборот? В судьбе Петра было немало клубных вечеров, но такой наглой и откровенной романтики не случалось ни разу. И дело было не в Америке. Дело было в Илье. — Скажи что-нибудь, — потускневшим голосом окликнул Малинин и толкнул Гуменника в бок. Пётр пошатнулся и посмотрел в пьяные глаза Ильи. Действительно, нужно было сказать хотя бы «спасибо», но рот отказывался двигаться. Тогда Пётр взял бокал и прислонил его к губам. В нос ударил запах винограда, и он делал крупные глотки, не отпуская взгляда Ильи, и видел, как блики в его глазах поменялись, а тёмные зрачки заполнили голубую радужку. Малинин выглядел очень сексуальным во всём этом неоновым освещении. Об этом подумал Гуменник, прежде чем ужасно закашлял в сгиб локтя, потому что напиток оказался безумно крепким. — Тут что, четыреста градусов?! — недовольно прокашлял Гуменник. — Это ликёр, baby, — Малинин хлопал его по спине. Когда коктейль перестал бить в горло, Гуменник посмотрел на Малинина, который разом допил из бокала. Он тоже поморщился, и Пётр с ноткой отчаяния осознал, насколько много он выпил, и представил, как через двадцать минут его будут искать под столом. — Ну ты и сука, — озвучил вердикт Гуменник. Малинин широко улыбнулся и вытер губы. Он громко поставил бокал на стойку и прильнул к Гуменнику, громко зашептал в ухо: — Как насчёт второй части нашего уговора? Пётр слышал, как на танцполе началось оживление, а уличный ветер облизнул ноги, но не обратил на это внимание, потому что перед ним был Илья: очень настойчивый, соблазнительный, слегка пьяный и ужасно манящий. Гуменник открыл в своей голове спор «за» и «против» секса в туалете, но не успел начать перебирать варианты, когда между ними резко появилась Алиса. — Там копы! — заверещала она, и они втроём обернулись, глядя на то, как внутрь клуба лениво заходит небольшой отряд патрульных. То, что произошло дальше, смазалось в голове Гуменника конской долей адреналина. Но они бежали. Вся их компания (по крайней мере, Пётр увидел Алису, Изабо и Мишу) и около десятка других разукрашенных подростков вылетели из бара, как пепел из пороховой бочки. — Если папа узнает, мне пиздец! — пояснил Малинин, когда летел по Манхеттену вместе с Гуменником. Пётр на ходу оглянулся, и в размазанном от бега пейзаже за собой увидел парочку копов, и прибавил скорости, вспоминая, с каким печальным лицом рассказывал Илья о том, как на его родителей повесили штраф. Потом Пётр подумал ещё, что будет с его далёким американским гражданством, если его засекут на административном нарушении, и побежал так, как не бегал никогда. Гуменник расталкивал таких же гуляк, как они, а Малинин показывал факи недовольным. Оба были без верхней одежды (Господи, лишь бы пальто и ветровка не пропали из гардероба бара), но ночь была такой тёплой, и они так боялись, что с каждой милей становилось только жарче. Пётр чувствовал, как на него пялятся многоэтажки, магазины, эти красные пожарные гидранты и зелёный свет светофора, который они не ждали. Они были всё глубже в Манхеттене, и Пётр крепче сжимал руку Ильи, потому что он совершенно не знал, куда они движутся. Малинин со всей дури налетел на тяжёлые двери метро, и они забежали внутрь. Илья хотел перепрыгивать турникеты, но Пётр остановил его, пиликнул карточкой, и они сорвались с места, когда за спиной раздался топот. Гуменник слышал прибытие поезда ещё когда только подбегал на лестницу к станции, а когда они были на середине ступенек, увидел, как вагон остановился. Илья скатился по перилам, а Пётр за раз перепрыгнул ступенек десять — и они успели. Как пули залетели в закрываюшиеся двери, и поезд тронулся, унося их в туннели. Гуменник схватился за поручень, как пират за палубу, когда вагон разогнался, а Малинин шмякнулся на пустой ряд сидений, развалившись на них, как король. Пётр обхватил вертикальный жёлтый поручень двумя руками, прислонившись к ледяному металлу разгорячённой щекой и старался не плеваться лёгкими. Илья широко раздвинул ноги, а руки раскинул на спинках сидений. Он тяжело дышал и зажмурился: — Delicious. Лучше бы так за насильниками бегали, чем за нами, — Малинин прозвучал, как главный оппозиционер страны. Гуменник подозрительно оглянулся на двух других единственных пассажиров вагона, вот только мужчинам в джинсовых комбинезонах было настолько всё равно на двух взмокших парней, что на них даже не смотрели. Пётр снова уставился на Илью, шатаясь вместе с вагоном. Сердце бомбило в ушах. Малинин выглядел, как Бог этого места. Этого поезда, метро, района, города, штата и всей страны. Малинин вёл себя, как король, и мир ему в этом подчинялся. И сейчас, он, когда зачесал взорванную причёску на голове и улыбнулся, выглядел как самый уверенный в себе человек в мире. — Ну как? — ошалевший Малинин облизнул губы. — Наверное, я прошёл инициацию, — прохрипел Гуменник. Голос он всё-таки сорвал. Малинин рассмеялся. Гуменник сглотнул. — Копы... могут нас отследить по камерам? — пробурчал Пётр и посмотрел в окно поезда, когда они выехали на пустую станцию. — Не. Им похер. Хорошо, что я не надел куртку «Trump's fucker», — покачал головой Малинин. Двери поезда открылись и тут же закрылись, вагон понёс их дальше. — У тебя есть такая? — Обижаешь. Покачивания поезда не баюкали, а кружили голову только сильнее. Грёбаный ликёр, адреналин и скорость нью-йоркского метрополитена — убийственное комбо, знаете ли. Гуменник пялил в стены туннеля за окнами, и чувствовал, как дрожат руки и темнеет по краям глаз. Громкоговоритель огласил новую станцию, и два рабочих в конце вагона встали, направляясь к дверям. Пётр сжал поручень, разглядывая яркую станцию, и с облегчением выдохнул, когда на ней не оказалось копов. Двери закрылись, и в вагоне они остались одни. О, Нью-Йорк, три часа ночи. Метро работает только для них двоих. Малинин схватил Гуменника за свободную руку. — Не волнуйся, — серьёзно сказал он, глядя снизу вверх. — Они нас не догонят. Теперь не догонят. Гуменнику показалось, что он упал в море, и волны понесли его не на берег, а в Бермудский треугольник. — Небо уронит, ночь на ладони... — хрипя, запел он. — They don't gonna get us, — подхватил Малинин. — Нас не догонят...