QUAD GODS

Перед важными прокатами Пётр уходил в себя. Оставался наедине с дыханием и чуть ускоренным сердцебиением, наводил порядок в голове. Как игра в сапёра: заранее наступал на бомбы, чтобы случайно не наехать на них, когда выйдет на лёд. Он боялся плохого проката точно так же, как любой другой фигурист, но не позволял себе волноваться. Пётр умело избегал взрывоопасных мыслей, а потому стал негласным символом непоколебимости в сообществе фигурного катания. Но в Америке правила оказались другими. Бомбы накрыли все клеточки. О чём бы не подумал Пётр, к какой мысли бы он не обратился — всё резало по сердцу. Паника поджидала его в каждом углу разума. На Петре был его костюм Онегина, и он только что залил лаком для волос пучок на голове. Он стоял в раздевалке вместе с другими мужчинами-одиночниками, и до его разума еле доходили чужие нерусские разговоры. Характерный аромат лака витал вокруг Петра, и он застыл, разглядывая баллончик в руке. Раньше причёску ему делала Вероника Анатольевна. В Нью-Йорке не было никакой Вероники Анатольевны. — Эй, Пётр, — Максим Наумов подбадривающе ткнул в плечо, — take it easy. Люди будут в восторге. Пётр механически улыбнулся коллеге. Ещё один человек с русским именем и фамилией, но произносящий его имя с иностранным акцентом. Хороший парень. Улыбчивый. С непростой судьбой. Только это не Семененко, с которым Гуменник провёл тысячи совместных тренировок. И тем более не Дикиджи, с которым у него были локальные шутки. У Гуменника больше нет друзей фигуристов. Они все остались в великой и непобедимой России, которую он бросил. Ядовитые мысли из головы ползли по сосудам в сердце. Сердце качало их в кровь, и руки Петра начали дрожать, а живот — скручиваться. Гуменник стоял у выхода на лёд и смотрел на белые софиты под потолком. Они крепились высоко, очень далеко, прямо как верхушки небоскрёбов Манхеттена. И из-за их благородного, концертного света совсем было не видно зрителей. Гуменник закрыл глаза, перебирал в голове комбинации «Парфюмера» и «Дюны». «Онегина» не вспоминал — примета плохая. Холод льда лез ему под широкие рукава-фонарики, а эхо музыки обволакивало мозг. Пётр незаметно покачивал головой, вёл плечами, шевелил кистями, прокручивая в голове размашистые и объёмные движения его номеров. Мысли о прокатах помогли. Когда Пётр выехал на лёд, он сосредоточился так, как вообще можно было сосредоточиться, катаясь по минному полю. Коньки застучали, колонки торжествующе и гордо озвучили его фамилию. Пётр свёл лопатки, затянул колени, вдохнул и не выдохнул, когда занял начальную позицию. Он видел лишь полотно льда под ногами и тьму там, где должны были сидеть зрители. Софиты теперь освещали его. Пётр двигался отточено и собранно. Подчинял себе лёд, командовал телом, а внутри разжигал несмелый огонёк. Тепло в груди давало сил на высокие прыжки, на чёткие вращения и гибкие дорожки шагов. Пётр раскрывался на льду, потому что там, где начиналось искусство конька, страны заканчивались. Исчезали человеческие взаимоотношения. Бытовые проблемы становилсь мелкой крошкой под лезвиями. В плавном танце растворялась родина — своя и чужая. Пётр закончил гордо. Как всегда, резко — сотни часов тренировок ради пяти минут блеска на льду. Оно того стоило. Пётр улыбался и кланялся с уверенностью в своих силах. С верой в себя. Но когда он выехал со льда, тяжёлый воздух арены обрушился на него. Акустика была иная, зрители чужие, и аплодисменты незнакомые. Никаких тебе плакатов «Пётр Первый» и фанатов в цилиндрах. Они все остались в России. Пётр всех их покинул. Променял на иностранную речь и американский менталитет. Уже позже, снимая костюм в раздевалке, Пётр выдохнул. Он прокручивал в голове горькие, тоскливые мысли, и дышал, дышал, дышал — выдыхал тоску из своих лёгких, позволял ей вытекать вместе с пóтом и опущенными уголками губ. Юная любовь к США, которая зародилась в сердце Гуменника после дней, проведённых в штатах рядом с Малининым, утекала так же, как вода с расплавленного льда. У неё не было шансов против всего российского, что ютилось в Петре с рождения. Гуменник быстро собрался под разговоры фигуристов, в которых он не участвовал. Хлеще: он даже не знал, о чём они говорят, потому что для понимания английской речи нужно было вслушиваться. Пётр надеялся, что не ведёт себя слишком грубо, потому что он уважал своих коллег, особенно после того, как те искренне и бурно поздравили его с дебютом после окончания шоу. Пётр спускался по широкой лестнице и рылся в большой сумке через плечо. Он хотел пройтись до дома пешком, заглушив звуки мегаполиса привычным плейлистом. Пётр еле выцепил из-под чехла с коньками большие накладные наушники и толкнул входную дверь плечом, попрощавшись с охранником. На улице оказалось безумно тепло и светло для десяти часов вечера. Кончался июль, так что планета как раз находилась впритык к солнцу, и Гуменник практически не видел абсолютно тёмного неба в эти дни. А, возможно, дело было в том, что Нью-Йорк настолько яркий город, что освещает даже небо. Или в том, что небоскрёбы штатов загораживают облака. Только бы не свалились Гуменнику на голову. Пётр по привычке замедлил шаг, когда увидел людей, которые толпились возле ледовой арены. Обычно, когда он выходил после выступления, к нему подбегали несколько человек за фотографией и коротким разговором. Пётр надеялся, что кто-то так же сделает в Нью-Йорке. Он же не единственный мигрант в мире, должны же в штатах быть люди, которые знают о нём ещё со времён юниорских стартов в Москве? Пётр хотел поговорить с кем-то на русском. Настоящем русском. Тёплый ветер теребил кофту Петра, гудели дороги и английские разговоры. Пётр отходил всё дальше от арены, и всё сильнее замедлял шаг. Он не ожидал, что ему так захочется поговорить с фанатами. Пожалуйста. Кто-нибудь. Гуменник остановился за воротами арены и вздохнул. Повезло, что у него с самооценкой всё в порядке, и он не впал в истерику из-за того, что никому не нужен. Но всё равно расстроился. Ничего. Эту мысль тоже нужно выдохнуть. Пётр пошёл дальше, разглядывая на наушниках право и лево. На тротуарах Манхеттена было многолюдно, но это не помешало толпе выскочить поперёк дороги и хором закричать: — Пётр Первый! Гуменник замер. — Мо-ло-дец... Мо-ло-дец! Три незнакомых девочки растянули плакат «Petr Gumennik» с изображением Петра в образе парфюмера, и на головах у них были цилиндры. Рядом стояла женщина (вероятно, мама кого-то из девочек) и снимала процесс на телефон. А затем взорвалась хлопушка. Пётр открыл рот, когда увидел радостных и визжащих Илью с Мишей. Эмбер тоже была там, аплодировала. — Quad's God! — заявил Малинин с высоко поднятыми руками и прыгнул на Гуменника. Петра закрутило, как листик ураганом, и он еле устоял на ногах, обнимая Илью в ответ. На их макушки и плечи посыпались блестящие конфетти, которые отражали неон уличных вывесок. Внутри Петра что-то забурлило, завибрировало, и он сильнее прижал Илью к себе. — Our champion! — хлопала Гленн в ладоши. — People, there is a champion! — она широко раскрыла руки и обратилась к спешащим прохожим, которые бросали на компанию заинтересованные взгляды. Гуменник понял, что его глаза слезятся, когда двое случайных тинейджеров остановились и заулюлюкали ему, как родному. Илья отлип от Петра, крича радостное «WO-HO-O» и запрыгал вместе с Мишей. Пётр вцепился в ремень от сумки, и озорная улыбка растянула его лицо, когда он посмотрел на девочек, которые трясли его плакат как флаг. Они светились, и Пётр засветился в ответ. Ветерок вырвал золотую ленточку конфетти из пучка Петра и унёс к верхним этажам небоскрёбов.

***

Фанатки заглядывали Гуменнику в рот и желали успехов на международных соревнованиях, к которым у него теперь есть доступ. Гуменник даже расписался на их листовках, чем заслужил обескураженные лица друзей. Ну да, он не говорил им, что обладает небольшой популярностью. А зачем? Радость, которая взорвалась в Петре вместе с хлопушкой, так и витала по телу, пока он гулял вместе с Ильёй, Мишей и Эмбер. Золотой трепет заполнил его внутренности, и Пётр сделался разговорчивым. Произошедшее так его взбудоражило, что вместо привычных обдуманных пауз между словами из его рта летели смазанные гласные и запинки. Но зато он рассказал про то, как его ознаменовали «банановым стратегом», и друзья ржали с этого всю дорогу. Будто маленькая пёстрая птичка влетела Гуменнику в грудную клетку, и теперь порхала там, раскачивая море, с которым не случалось цунами. Впервые многоэтажки штата не пытались вдавить Гуменника в асфальт, а смиренно стояли рядом, признавая его статус. Английские вывески магазинов больше не заставляли вспоминать русские, а просто были. И даже слова на иностранном языке стало подбирать проще, чем пару часов назад. До Бруклина они добрались на метро, потому что пешком тащиться было безумно долго. Пока они стояли на станции, Пётр, словно фокусник, достал из сумки два цилиндра. Один достался ему, как чемпиону, а за второй вели нешуточный спор его друзья. Они как раз шли мимо таунхауса, когда Пётр вспомнил о шляпе, и о том, что Эмбер, которой она досталась, так и свернула к своему дому в ней. Блин. Надо будет забрать. После Гленн отсалютовал Шайдоров, и Гуменник остался с Малининым наедине. Они неспешно двинулись вглубь Бруклина, где было несравнимо тихо, темно и безлюдно, в отличие от Манхеттена. Пётр не переставал улыбаться, вертел в руках свою шляпу, которая долгое время была его верным спутником во время озвучивания результатов произвольной программы, а теперь сопровождала его в прогулках по Манхеттену. — Петя, — Илья резко остановился, вырвал цилиндр из пальцев Петра и шмякнул ему его на голову. — Ты невероятный артист. Гуменник застыл, туговато переваривая сказанное, а его пальцы замерли так, будто в них по-прежнему была шляпа. Малинин вцепился в Гуменника проницательными глазами, сияющими в блеске фонарей. Нахмурил бровки так, будто собирается плакать. — А? — Ты... — Илья уронил глаза и сжал губы. — Incredible. Fabulous, unbelievable. Прости, я... не знаю этих слов по-русски, — выдохнул Малинин, и Гуменник ощутил, как Илья несмело тронул его пальцы. Фраза зазвенела в воздухе. Ярко. Неожиданно. Гуменник сглотнул. Ему не хватало воздуха. Во всём мире не хватило бы воздуха, чтобы Гуменник сумел вдохнуть полной грудью. Ему показалось, что планета слетела с орбиты, и гравитация больше не тянет его к земле. Он стал лёгким и воздушным. Гуменник попытался сказать «спасибо», но его губы едва шевелились. — Мы же всё выступление смотрели, — промямлил Малинин, сжимая ладони Гуменника. — И ты... так, как ты, не катался никто. Илья то подскакивал глазами к глазам Петра, то ронял взгляд в землю, застенчиво шоркая ногой по асфальту. Он сжимал губы, и его зрачки бегали под веками. Он прокручивал в голове прокат Петра. Такой грандиозный и впечатляющий прокат. — Ты был, как ангел. Как, как... — Спасибо, — скомканно перебил Гуменник и тоже опустил глаза, ощущая, что краснеет. Малинин разбивался в словах перед ним, и Гуменника вело из-за того, как он выдыхал слоги. — Я... я... я никогда такого не видел в своей жизни. Тишина, которая повисла после этой фразы, обострила всю ситуацию ещё в десять раз. Пётр запыхался, будто бежал, и не до конца понимал — дрожат его пальцы, или пальцы Ильи. Гуменнику показалось, будто всё сказанное не предназначалось для его ушей, и при этом, напротив, будто это то, что он не мог не услышать. Малинин специально дождался, пока они останутся одни, потому что эти слова — до той степени личная, интимная часть его души, что произносить в слух их невыносимо физически. Такие мысли рождаются в твоей голове, захватывают её, и остаются только при тебе до конца жизни. Но Илья раскрыл их Петру. Возможно, его восхищение было настолько мощным, что схватило под контроль даже его самообладание. — Спасибо, — Пётр сжал пальцы Ильи, еле выдавливая из себя слова. — Мне очень приятно это слышать. Что ещё он мог сказать? Разве есть такая фраза, которая станет достойным ответом услышанному? Одобрение Ильи Пётр воспринимал так, будто его хвалила вся страна. И Россия, и Америка. Что на это отвечать? — Мне... я... да... — в результате бессвязно огласил Гуменник. Они стояли на краешке тротуара, и мимо редко проходили люди, которых они не замечали. Они выглядели довольно любопытно, когда, как школьники, держались за руки и стеснялись наткнуться на взгляд друг друга. Тонули в ворохе собственных чувств. И спасаться не спешили. Пётр поднял руки Ильи к лицу, чем заслужил его сдавленный взгляд. Гуменник подушечками пальцев ощущал шероховатости, царапины на ладонях Малинина — старые, новые. И он усыпал поцелуями костяшки его пальцев. Каждую, по очереди, не спеша, чтобы никого не обидеть. Чтобы Илья прочуствовал это. Чтобы неожиданность не смогла смазать нежность прикосновений. Мизинец, безымянный, средний, указательный. Другая рука. — Знаешь, на кого ты похож? — тихонечко спросил Илья, в край потерявшись в Петином жесте. — М? — На принца. Гуменник посмотрел на Малинина, не отнимая его рук от лица, а Илья улыбнулся, закусив губу. — В цилиндре ещё этом... — оправдался Малинин, поднимая глаза к шляпе Гуменника. Ветерок шумел вокруг них, и когда он стихал, становилось тихо-тихо. Так тихо, что когда Илья вновь заговорил, заглянув в глаза Петра, он шептал: — Can I kiss you? Петра будто ударили в грудь, но это был не болезненный толчок, а целительный — из спины вспорхнули крылья. Он замер в нерешительности и, наверное, кивнул, а может, Илья не дождался ответа, но в следующий миг их губы соприкоснулись. Пётр насторожился, потому что трепет от поцелуя смешался со страхом о том, что их кто-то увидит. Потом он вспомнил, что они в прогрессивной Америке, и здесь парням можно целоваться на улице. Пётр отпустил руки Ильи и обнял его, притягивая за талию, а Илья коснулся пальцами его шеи и ушей. Он хотел зарыться пальцами в мягкие волосы, но у Гуменника был зализанный пучок. На кончиках их языков зародилась очень девственная и очень аккуратная любовь. Их чувствам ещё не приходилось так откровенно встречаться друг с другом, и поэтому они осторожничали. Но быстро вошли во вкус. Илья, который сначала стоял на носочках, компенсируя разницу в их росте, надавил на затылок Петра, вынуждая его наклониться и занять дискомфортную позицию. Он сжимал кофту Петра, тянул к себе, и у Гуменника сложилось впечатление, что Малинин хочет сильнее вцепиться в него, быть плотнее, но не может этого сделать, потому что Гуменник слишком высокий, а рядом нет поверхностей, куда можно было бы его прижать или уложить. Пётр усмехнулся в губы Ильи, размышляя об этом, и ласково гладил его спину. Он хотел растянуть момент. Замедлить. Распробовать Илью, прочуствовать его тело, но улица была очень неподходящим для этого места. Они отлипли от губ друг друга, но объятий не разорвали. — Илья, скажи мне, — сразу напал Гуменник, ведомый игривым настроением, — кто принца заставляет горбиться? Они пристроили голову на плечах друг у друга, и Илья щекотал затылок Петра кончиками ногтей. Малинин фыркнул. — Ну так. Ты-то принц. А я? Король. — О, Господи... Они рассмеялись. Выпутались из объятий. Неловкость быстро свалилась на голову, и Илья наклонился, поднимая с асфальта цилиндр. Пётр и не заметил, как тот упал. — Ещё хочу, — капризно заявил Малинин, отряхивая шляпу от пыли. — Не всё так сразу, — Гуменник выхватил цилиндр из его рук и надел на голову, благородно улыбаясь.