QUAD GODS

А потом время потекло, будто бурлящий водопад — как бывает, когда исчезает понятие «учёба» и «сессия». Пётр постоянно тренировался и пропадал на гала-шоу. Илья гуглил его в социальных сетях и с ошалевшими глазами листал видео о фигуристе, которые плодились с бешеной скоростью. Пётр взорвал интернет своим перфомансом — налетели новые фанаты, подтянулись старые, и он снова обрёл возможность беседовать с поклонниками, когда выходил со льда в холл или на улицу. Чужая поддержка придавала ему сил, живая русская речь задавала импульс. Если бы не заинтересованные люди, Пётр не вытерпел бы и месяца в чужой стране. Родители Ильи, бывшие фигуристы, поощряли пробудившуюся в сыне тягу к фигурному катанию. Они давали денег на шоу, где выступал Пётр, и однажды даже посетили концерт вместе с Ильёй. Естественно, ведь Пётр был интеллигентным, надёжным и обаятельным — он покорил родителей Ильи за одну случайную встречу в их доме. Но со временем Малинина свели с ума огромные суммы, которые утекали на билеты гала-шоу, и Гуменник рискнул притащить Илью через служебный вход. Как оказалось, никто за этим не бдел, так что Илья шатался по служебным помещениям, как самый настоящий спортсмен. Там, под трибунами, среди фигуристов и фигуристок, его захватывала тоска. Он смотрел на их коньки в разноцветных чехлах, и думал о том, что упустил что-то важное. «Оно» ждало его на этой арене когда-то давно, и Малинин упустил свою возможность. Он наблюдал за тренировками, сгорбившись на пустых трибунах, и в его глазах отражался блеск от лезвий фигуристов, пока он угадывал прыжки по заходам, и размышлял, возможно ли прыгнуть его излюбленное сальто на льду. Малинин опробовал себя на коньках — Гуменник ради этого притащил его на арену в восемь утра. По технике катание на них почти не отличалось от роликов. Но остальное разнилось. Лёд оказался крошечным — на нём нельзя было разогнаться навстречу ветру и жаркому солнцу, чтобы промчать от одной станции метро к другой, облетая торопливых прохожих. Неба на арене тоже не было. Зато лёд прикольно трещал под ногами. И он был стихией Петра. Илья чувствовал это особо глубоко, когда кожа покрывалась мурашками из-за холода на арене, пока на улице разгоралось жаркое лето. После этого баловства Малинин валялся у Гуменника на коленях в своей кровати и умирал, пока тот гладил его волосы. Илья жмурился от солнца, и думал о том, насколько Петя целеустремлённый и храбрый, раз он сменил страну, чтобы выбить возможность выступить на чемпионате мира — и претендовать на пьедестал. Вернее, Гуменник стремился именно к участию, а не к победе. Часть про пьедестал додумал Малинин. И тогда Илья спросил, нравится ли Петру в Нью-Йорке. Пётр ответил: «не знаю». Малинин сжался от этих слов. Гуменник добавил, что рано делать выводы, и что до чемпионата США — осенью — он в любом случае никуда не денется. У Ильи есть одно лето, чтобы влюбить Петра в Америку и в себя. Всего одно лето. Целое лето. Малинин знал, что Гуменник боится заводить новые знакомства с иностранцами. Он понимал, на чём завязан этот страх, и потому притащил Петра в скейт-парк, чтобы втянуть в свой круг общения, состоящий из панков и либералов. Эти люди — парни и девушки, прожигающие свою жизнь на исписанной граффити площадке — примут к себе кого угодно, если этот человек — не насильник. Но от этого Пётр не переставал быть белой вороной со своим русским акцентом, вдумчивыми паузами между словами, длинными конечностями и штанами «Adidas». Гуменник стоял вплотную к Малинину и сжимал его руку, спрятанную за их спинами. Илья сжимал в ответ, вверяя ему всю свою уверенность и подбадривая смелость. А потом Пётр втянулся. Это было самым большим совместным достижением Петра и Ильи. Теперь, когда Гуменник приходил в скейт-парк, он не сидел на дальней лавочке, а врывался в диалог с тончайшей шуткой, и все ржали, потому что Пётр реально смешно шутил. Гуменник обрастал друзьями, захватывающими историями и философскими обсуждениями об ужасах неравноправия. Он загорел, его волосы отросли, он всё реже собирал их в хвостик, и даже покатался на трамплинах в роликах Шайдорова. У него получилось неплохо, и все аплодировали, но Гуменник сказал, что лёд ему больше по душе. Малинин часто прокручивал в голове эту фразу и улыбался. Илья любил свою жизнь. Он обожал лето, не снимал квады с ног, ценил своих друзей, рисовал «QUADS GOD» в центре штата, и на следующий день надпись закрашивали. Рассветы были ранними, дни насыщенными, пьянки незабываемыми. Жизнь всегда бурлила особенно сильно, когда шло лето, но в этот раз к ней ещё и добавили приправу в виде любви. Илья болтал с Петром так много, что закончились темы для разговоров. Они целовались так долго и сладко, что начинали скучать спустя пару дней разлуки. Они захлёбывались друг в друге. Илья знал, что его так ведёт с Петра, потому что он отдал бразды правления своему сердцу. Когда Гуменник появлялся в поле зрения, мозг отходил на перекур, и Малинину ничего не оставалось, кроме как наслаждаться реакцией своего тела от любого взаимодействия с Петей. Они часто нежились, баловались в объятиях друг друга. Пётр любил водить пальцами по рукам и торсу Ильи, а Малинину нравилось покрывать кожу Гуменника поцелуями. Но дальше — ниже — обмен ласками не заходил, потому что страсть ещё не плескалась через край. Ей нужно было время. Она ждала, пока Пётр и Илья узнают друг друга достаточно близко. И она дождалась. Кончался август. Родители Ильи с его сестрой уехали, так что Пётр примчался к нему домой на ночёвку. Малинин курил, сидя на подоконнике, и его спину облизывал ночной воздух. Гуменник тряс ногой на кровати напротив — его тускло освещала настольная лампа, стоящая на стопке книг. Илья был без футболки, а от Петра пахло шампунем, потому что он недавно был в душе. И Гуменник был взвинченнее, чем обычно, потому что завтра собирался прыгать пять квадов в программе вместо привычных четырёх. С упоением объяснял, что это тактика такая — волноваться заранее, чтобы не впасть в истерику на льду. Малинин внимал объяснениям, точечно кивая головой, будто он сам завтра выходил на лёд. Потом в его голову пришла мысль о том, как приятно будет прервать речь Петра внезапным терпким поцелуем, и... он так и сделал. — По тебе видно было, что ты меня сейчас поцелуешь, — Гуменник улыбнулся и игриво провёл пальцем по губам Малинина, чем заслужил одобрительно-недовольное бурчание. Илья рухнул на кровать, застеленную его самым лучшим, мягким, леопардовым пледом и пристроил голову у Петра на плече. Пётр не продолжил свою речь про панические атаки, и Илья уставился на ночное небо в окне. Погода портилась, вдалеке даже сверкала и глухо громыхала гроза. Жалюзи стучали о стену, подгоняемые ветром. Футболка на плече Петра, к которой щекой прижался Илья, напоминала свежую наволочку на подушке, так что Малинина потянуло бы в сон, если бы плечо Гуменника не было так неудобно высоко. — Илья... Пётр произносил это имя так, как не произносил никто другой. По-русски оно звучало более тягуче, чем по-английски. Так же ласково его говорила только мама Ильи, но материнская любовь шла вразрез со смыслом, который вдыхал Пётр в четыре буквы. Гуменник продолжил: — Спасибо, что ты помогаешь. Я очень ценю это. — Да? Без проблем. Я пытаюсь сделать так много, как могу. — Мне с тобой повезло. Малинин улыбнулся, болтая ногой. Захотелось сказать, что с Петром ему повезло больше, но он решил, что это слишком банальный флирт, и сердце застучало, прогоняя идею о том, что Гуменнику нравится Малинин, и Илья так ничего и не ответил. Пётр вдруг провёл рукой по обнажённому животу Ильи. — Ты почему без футболки? — Э-э... — Малинин уставился на ладонь Гуменника, как на инородный объект. Он глядел на пальцы, которые выводили медленный круг на коже, и ощущал, как мышцы под касаниями непроизвольно напрягаются. — А ты как думаешь? Илья поднялся с плеча Петра и хитро прищурился. Гуменник не увидел этого, потому что не отрывал глаз от пресса Малинина. Илья тоже посмотрел на свой живот. Да, реально классные кубики. Особенно с рукой Петра сверху. — Ты меня искушаешь? Малинин закусил губу. В голове застучало. Он не знал, как переводится «искушаешь», но предполагал по контексту и голосу Петра, который затух на последних слогах. Такое бывало: Малинин не понимал некоторых слов, которые произносил Гуменник, но не переспрашивал, потому что не хотел лишний раз напоминать Петру о том, что русский — не родной ему язык. — Ye-es, — сладко протянул Малинин. — У меня получается? Илья с вызовом заглянул под ресницы Петра. Гуменник поймал его взгляд и томительно повёл руку выше. Гуменник не дразнил и не игрался — он дарил настоящую, ощутимую ласку своей ладонью. Он знал, что Илье нравилось, и он хотел, чтобы Илье было приятно. Малинин немножко терялся от такой прямолинейности. Пальцы Гуменника сжали сосок, и Малинин выдохнул, дёргаясь. Он бросил взгляд на свою грудь, а потом потянулся к Петру, скользящим поцелуем оставаясь на губах. Поцелуй был привычным, как сотни до него, но вот ощущение пальцев Гуменника на сосках — это чувство новое и головокружительное. Малинин оторвался от Гуменника и снова опустил взгляд, разглядывая и ощущая, как Пётр осторожно крутит один сосок, и проводит пальцем по ореолу другого. Это было совсем уж откровенно. Слишком сексуально. Малинин исподлобья взглянул на Гуменника, одновременно желая, чтобы он не останавливался, и желая схватить руки Петра, поднять над его головой, обездвижить, чтобы Петя был под его руководством, и... Малинин сильно растерялся, когда произошло то, что он себе вообразил, но наоборот. Он спиной почувствовал ворсинки своего пледа, а Гуменник навис сверху, кончиками волос пощекотал лицо. Илье было очень непривычно видеть Петра на фоне своего потолка — потолка, который встречал его каждое грёбаное утро на протяжении двадцати лет. Популярный фигурист, который появился в Америке три месяца назад, прижимал его к кровати, на которой он спал, валялся в телефоне, ужинал, писал шпоры... Гуменник забрался намного глубже в личное пространство Малинина, чем мог предположить сам. «Обнаглел» — улыбнулся Илья и закрыл глаза. Малинин решил не жадничать и позволил Гуменнику вести. Ненадолго. Пётр прижался поцелуем к щеке, между бровей, к губам. Его запах щекотал ноздри, и его дыхание впитывалось в кожу. Малинин лежал без движения, уплывая на волнах кайфа. Только сжал простыни пальцами и положил руку на глаза, когда выдох Гуменника обжёг ухо. Илья больше услышал, чем почувствовал поцелуй. Очень громкий поцелуй. Почти внутри мозга. — Хочу, чтобы все знали, как ты меня сейчас целуешь, — мечтательно выдохнул Илья. — Зачем? Пётр отодвинулся, и Илья выглянул из-под век и своих пальцев. Лицо Гуменника было расслабленным и румяным. Его зрачки были очень большими, и Малинин, на самом деле, плохо его видел, потому что лампа светила тускло. — Ну, чтобы... Гуменник положил руку на щёку Малинина, погладил большим пальцем. Другая рука замерла на груди. Илья закусил губу, и Пётр положил голову ему на грудь. Малинин вздохнул, наслаждаясь тяжестью Гуменника и тем, как он выводил узорчики вокруг соска. — Я не знаю, как тебе ответить, — протянул Илья, разглядывая флаг США на стене. — Хочу, и всё. Ты понял. Ты знаешь, почему. Малинин почувствовал вибрацию в груди Гуменника, когда тот задумчиво хмыкнул. Малинин понял, что Гуменник хорошо разбирается в людях, когда Пётр рассказывал ему об ощущениях после знакомства с ребятами с площадки. Он подмечал мелкие детали в их поведении, которым Малинин никогда не придавал значения, и делал какие-то выводы об их характерах. Пётр был либо очень чутким, либо просто много думал. В любом случае Илья сделал ставку на то, что Петя и без его объяснений знает, что он ревнивый. Потому что Малинин зависит от чужого внимания, и поэтому сходит с ума от мысли, что Петя — его. Петя, который кажется недосягаемым, как диковинный экспонат в музее, ограждённый стеклом и красной ленточкой. И пока все вынужденно смотрели издалека, Малинин мог подойти и даже потрогать. Естественно, он хотел заявить об этом всему миру. — О чём ты думаешь? — снова завибрировал Пётр, и Илья опустил взгляд, обнаружив, что Гуменник пристально смотрит на него. Увидел, как Малинин улыбается потолку. — Я... — Малинин сглотнул. — О том же. Радуюсь, что ты мой. Гуменник тихо рассмеялся, и смех дрожью проник в тело Малинина. — И что? — выгнул бровь Пётр. — Что «и что»? Ты мой бойфренд. И ты лежишь на мне в моей кровати. Я не знаю, почему я не кричу от счастья. Гуменник приподнялся с груди Малинина и открыл рот, будто собирается что-то сказать, но передумал. Он улыбнулся, потом нахмурился, и уронил взгляд в сторону. Его губы дрогнули, и он заправил прядку волос за ухо. Илья проводил этот жест жадным взглядом. А потом его голову озарила догадка, и он не удержал её в себе. — Ты что, смущаешься?! Гуменник застенчиво почесал затылок. — Мне нравится, когда ты так говоришь, — оправдался Пётр. — Хоть ты и преувеличиваешь. Малинин выпучил глаза, обескураженный тем, что заставил смущаться Гуменника словами — случайно! Его окатило азартом, гордостью, радостью, и Илья схватил Петра за плечи. Знаете, какой единственный минус был в этих словах? Малинин всё ещё был под Гуменником. — Петя... Илья повалил Петра на кровать и запрыгнул сверху. Волосы Гуменника разлетелись по подушке, и он схватил Малинина за руки. God, эта позиция нравилась Илье раз в триста больше. Его захлестнуло мощным и порочным возбуждением, когда он уселся на Петре, разглядывая его поднятые брови и розоватые щёки. Оказывается, Гуменник на фоне его кровати выглядит ещё более заманчиво, чем на фоне потолка. — Ты... будешь сверху? — Ты против? Гуменник проморгался, скользя взглядом по нагому телу Малинина. Ладони Петра заскользили по предплечьям и плечам Ильи, остановились возле шеи. — Нет. Вернее, я не знаю. Я никогда не думал, что буду снизу. Пётр улыбнулся и закусил губу, поднимая глаза к лицу Ильи. Малинин прищурился и поёрзал на Гуменнике, ощущая, как тот поджал ноги и упёрся коленями в его спину. — Ты думал об этом? О нас? Пётр начал массировать плечи Ильи неторопливыми лёгкими движениями. Как кот, который чувствует, где болит, и ложится точно на это место — плечи Малинина гудели после тренировки на площадке. Наслаждение, смешанное с приятной болью, потекло по телу. Илья закинул голову и прикрыл глаза, будто он был Богом, который разрешает подданному его трогать. — Ага. — И о чём ты думал? — О том, как это будет. — И как ты думал, это будет? — Малинин опустил голову и провёл пальцами по шее Гуменника, с огромной досадой заметил, что Пётр всё еще был в футболке. — По-другому. — По-другому – это как? Гуменник щёлкнул Малинина по лбу, широко улыбаясь, и Илья засмеялся, отмахнувшись от него, как от комара. Пётр опустил взгляд на тело Ильи и бескомпромиссно озвучил: — Не скажу. Илья встряхнул волосами, выдумывая, что сделать с этим ответом, потому что он безумно хотел послушать о фантазиях Пети. Он не стал бы так настаивать, если бы не сидел сейчас на нём, без футболки, с его руками на плечах. Илья поджал губы, сдерживая ревущие эмоции, как обычно он делает, когда в его голову приходит гениальная и шаловливая идея. Он пальцами забрался Петру под шею, защекотал затылок, залезая в волосы, и Гуменник откинул голову назад, зажмурившись и резко выдыхая. У Малинина побежали мурашки по шее. У Петра они разлетелись по всему телу. — Петя, — позвал Илья и снова заёрзал, чтобы опуститься вплотную к лицу Петра. Он дождался, пока Гуменник откроет глаза и выдохнул ему в губы: — Ты не в том положении, чтобы ставить условия. Малинин остался возле лица Гуменника, поэтому слышал, как он сглотнул, и видел, как забегали его зрачки. Ему показалось, что Пётр хочет спрятаться от взгляда Ильи, но Илья был безумно близко, и он был везде. Их ноги, животы, грудные клетки и кончики носов соприкасались. Руки Гуменника, дарящие тепло плечам, вдруг обожгли. Предвкушение раскрылось в грудной клетке. — И вообще, ты почему всё ещё в футболке? — недовольно подметил Малинин, вместо желанного горячего тела ощущая под собой ткань. — Прости. Снять? Малинин наградил Гуменника поцелуем в висок. Ему безумно понравилось слово «прости» из его губ. Будто Пётр и правда в чём-то провинился перед Ильёй. Goddamn. Илья приподнялся, наблюдая за тем, как Пётр стягивает футболку и торопится, но сворачивает её и кидает на дальний край кровати. После этого Гуменник захотел удобнее устроиться на подушках, а Малинина закружило от вида его обнажённой груди. Гуменник нечасто ходил без футболки, в отличие от Малинина, так что Илья не был искушён открывшимся видом. Боже. Это было несравнимо с тем кусочком кожи, что выглядывал из-под горловины футболки. Огромный холст. Чистая, не загорелая из-за одежды кожа. И Илья может коснуться где угодно. Он отчаянно захотел сделать что-то, чтобы выбить из Петра неконтролируемый вздох, пробраться под кожу, задеть пальцами нервы и целовать, целовать, целовать... Илья провёл кончиками пальцев от груди Петра выше, к ключицам, к шее. Он касался невесомо, щекотал, заставлял следить за своими прикосновениями. Малинин и раньше, конечно, трогал Гуменника, но только в этот раз ему выпал случай сделать это так подробно и томительно. — Так и что ты там думал? Пётр вздохнул. Либо он по-прежнему пытался слиться с вопроса, либо позабыл о нём, когда отвлёкся на ласку. — Я нечасто об этом думал, — сдался Гуменник. Его голос был очень тихим. Малинин решил, что это достойный повод, чтобы наклониться ниже. — Почему? — Илья поцеловал Петра в челюсть. — Это, м-м, не очень... уважительно по отношению к тебе, — Пётр нервничал, и это было слышно по тому, как плывут его паузы между словами. — Но всегда, когда я представлял, ты был снизу. Потому что я привык так. Малинин вдохнул запах шампуня, впуская слова внутрь. Он наслаждался знанием о том, что голову Гуменника тоже забили горячие мысли, которые он ещё и пытался откинуть, потому что это «неуважительно». Не страшно, что его идеи не совпали с реальностью. Так даже интереснее. Малинин оставил сразу несколько поцелуев на шее Гуменника. Пётр дёрнулся, его ноги упёрлись между ног Ильи, и он обхватил его спину руками. — Щекотно, — сквозь зубы выдохнул Гуменник. — Потерпи. И что ты делал со мной в своих фантазиях? Илья провёл языком по ключицам Петра и вдохнул запах шампуня. Это, так-то, был шампунь Малинина, и навряд ли он когда-нибудь сможет им нормально мыться. Потом Илья выдохнул, и внимательно следил за тем, как по коже Петра сыпятся мурашки. — Я... хм. Примерно... то же, что делаешь сейчас ты. — Мгм... А потом? — Больше я ни о чём не думал. Малинин отлип от шеи Гуменника. — Серьёзно? Пётр улыбнулся и зарылся пальцами в волосы Ильи. — Не все такие пошлые, как ты. Малинин нахмурился, прикидывая, что означает слово «пошлые». — Я не думаю о сексе каждую секунду своей жизни, чтоб ты знал, — Илья вдруг ощутил острую необходимость вступиться за свою честь. Пётр выставлял его слишком грязным на фоне своей одухотворённости. — Ну-ну, — игриво протянул Гуменник. — И как часто ты думал о том, что происходит сейчас? В среднем? Fuck you, Peter. Малинин разглядывал повеселевшего Гуменника. Он не знал, что ответить, чтобы обернуть ситуацию в свою сторону. Ну, ладно. Отвечать не обязательно. Илья метнулся к ключице Петра и присосался к его коже, будто пиявка. Живот свело от предвкушения, и Малинин впустил в ход зубы, оттягивая кожу, а Гуменник заматерился. Илья отлип, когда хватку Петра на волосах игнорировать стало невозможно, и быстренько зализал красный след на груди. Он поднял глаза к Гуменнику, проверяя, не собрался ли тот выбросить его с кровати и из жизни после такого поступка, потому что Малинин встречал людей, которые так поступали. Не всем нравятся засосы. Гуменник потрогал след на ключице, потому что не мог его увидеть, и улыбнулся. — У тебя что, фетиш? Малинин закатил глаза. Потому что у него был фетиш. Жалко, что Гуменник так быстро его раскусил. — Да. Люблю сосать беспомощных красивых мальчиков. — Господи Боже мой, — зажмурился Пётр, закрывая глаза руками. — Это звучало не сексуально. — Ты просто стесняешься, потому что относишься к этой категории, — улыбнулся Илья. — Нет, я... — Чш-ш, — Малинин приложил палец к губам Гуменника. Он зашептал совсем тихо, будто рассказывал мировую тайну: — Я чувствую, что тебе нравится. Пётр отвёл взгляд. Илья говорил о стояке Петра, который упирался ему в ногу. — Тебе тоже, — только и сказал Гуменник в свою защиту, и это было правдой. Уже потом, когда Малинин водил пальцами по коже, изучал чужое тело, наблюдал за сбитым дыханием и приоткрытыми губами, он любовался расцветающим следом его любви. Илья хотел ещё. Он хотел упиваться Петром, пока не заболят губы, пока он не начнёт стонать и умолять опуститься ниже. Искусить его до беспамятства. Но чем сильнее зажигался Гуменник, тем сильнее он отбирал инициативу. Тянул за волосы, не давая поцеловать, царапал талию и спину, пытаясь отвлечь. Он изворачивался под Ильёй, и Малинину нравилась эта маленькая игра. Пётр пытался найти к нему подход, пока сам разваливался под прицелом Ильи. Потом Гуменник поймал руку Малинина и поднёс её к губам. Пётр крепко схватил ладонь и стал выцеловывать пальцы, невинно глядя снизу вверх. Малинин с честью принял поражение. Каждое невинное прикосновение стреляло в голову, сердце и член. Собственное возбуждение расцвело и потекло по телу. Когда они сняли всю одежду, возбуждены были настолько, что нагота не смущала. Гуменник сел, откинувшись на подушки и изголовье кровати, а Малинин придвинулся к нему вплотную напротив. Они вспотели, по шее Ильи стекал пот, и их члены соприкоснулись, налитые кровью. Малинин обхватил их рукой, скользнул, на пробу — выбил из себя стон, а из Петра — тяжёлый вздох. Илья упал лицом в сгиб шеи Петра, и не слышал ничего, кроме его тяжёлого дыхания и мокрых звуков снизу. Свободной рукой он хватался за изголовье кровати. И дрожал. — Медленнее, — задыхаясь, предложил Пётр. Илья переспросил дважды, пока до него дошло, чего хочет Пётр, и заглянул ему в глаза, замедляя темп. Нельзя сказать, что Илья был на грани оргазма, но он только-только начал к нему приближаться, и его тело капризно отреагировало на внезапно сбавленный ритм. Рука ускорилась против воли. — I can't. — Дай я, — Пётр отодвинул руку Ильи и обхватил головки. Малинин застонал в полный голос, потому что касание чужих длинных пальцев ощущалось вообще не так, как прикосновение собственных. И Гуменник правда двигался медленно. Невыносимо. Они дышали быстрее, чем двигалась рука Петра. — Петя, я сейчас умру. — Нет. — Петя... — Не манипулируй мной, — хмыкнул Гуменник, прижимая Илью к себе. Малинин набрал полную грудь воздуха, выдыхая рывками, пока его таз дёргался в попытках выбить больше стимуляции. — Петруша, — Илья захлёбывался в словах, — это я сейчас думать не могу. А потом я тебе отомщу. Сработало. Малинин увидел вселенную, когда Гуменник набрал темп. Испугался? Вдохновился? Неважно. Илью выгнуло в удовольствии, и он зажмурился, отдавая себя на волю ярких, громких и объёмных чувств. Гуменник продолжал тяжело дышать ему в ухо, и Малинин, еле соображая, заменил его руку своей. Безумно быстро и суетливо. Пётр кончил, вжавшись в Илью. — Как после проката, — тяжело дышал Гуменник. — Чего? — Так же быстро и резко, как после проката. Спустя несколько минут, когда тело чуть оправилось от взорвавшейся эйфории, Малинин вытер их животы от спермы салфетками. Кинул их в мусорку, а потом поднялся с кровати и припал к своему вейпу. — Зависимый, — беззлобно протянул Гуменник, который уже засыпал, спрятавшись под пледом. — Я переволновался! — оправдался Илья, потому что он реально очень переживал. Пётр зевнул. — Я всё время смотрел на этот флаг, — он кивнул на флаг США, который висел напротив кровати. — Надеюсь, сегодня мне приснится Америка.