QUAD GODS

1. Соревновательный лёд отличается от показательного. 2. Состязательные прыжки не то же самое, что тренировочные. 3. Эмоции на турнирах требуется выплёскивать мощнее, чем на генеральных репетициях. Вероника Анатольевна вбила Петру эти правила на подкорку мозга, но он всё равно их позабыл, когда вышел на незнакомую арену в Лейк-Плэсид на короткую программу чемпионата США. Он растерялся, когда трибуны оказались не накрыты мраком, а перед глазами замелькали бортики с американскими спонсорами, которых не было на шоу. Гуменник разогнался, объезжая арену по краю, пока его объявляли. Ловил единение со льдом. Как космонавт после приземления, привыкал к тому, на что другие люди не обращают внимания — к гравитации. Его вжимало в лёд. Придавливало грузом ответственности. Пётр был единственным российским спортсменом против турнирной таблицы, целиком состоящей из американцев. Бля. Он случайно об этом подумал. Как Гуменник, в одиночку, выступающий самый первый, попавший на это соревнование по специальному приглашению, одолеет семнадцать участников? «Так же, как и всегда» — попытался успокоиться Гуменник, занял начальную позу своего Парфюмера и ощутил неустойчивость в ногах. Странно всё это. Неправильно. Пётр, как и все присутствующие здесь, представляет Америку. Почему же у него ощущение, будто он ворвался на чужие соревнования со своим флагом? Гуменник начал программу вместе с первыми тактами музыки и вдохнул полной грудью, желая уловить запах льда, пытаясь заразиться его хладнокровием. Раньше он не думал о том, насколько глубоко в нём живёт Россия. Предполагал, что без знакомых соперников станет неуютно, но не думал, что ощущение международных соревнований появится раньше, чем он действительно выйдет на них. Пётр упал с флипа — сорвал каскад. Настолько рассредоточился, что услышал, как ряды над ним охнули. Он замедлился, когда отталкивался руками от льда, и вгляделся в его белую поверхность. Она была пуста и беспристрастна. Видишь? Здесь нет стран. Нет границ. Льду всё равно, что он американский, а ты — русский. Ты спортсмен, а не политическое оружие. Думать во время проката, конечно, непозволительно, но раз Пётр уже потерял контроль, следовало забить голову позитивными мыслями. Он вспомнил, как Вероника Анатольевна позвонила ему за несколько часов до проката, и убеждала, что Петя всё может, ему нужно лишь выйти на лёд, и откатать, как он умеет, и что за него болеет вся страна. Подумал о том, как он в скейт-парке прыгал кривенький триксель в кедах, а Илья, Миша, Эмбер, Стивен, Алиса, Изабо и другие — Пётр даже не всех знал — хлопали так, будто он исполнил каскад из пяти четверных. Вспомнил вечер в кругу семьи — с единственными людьми, которые перебрались из прошлой жизни Петра в Нью-Йорк, и то, как во время ужина ему позвонил Дикиджи и приказал: «Порви там всех за меня!». И Гуменник вырвал себе ряд из зелёных квадратиков. 80 баллов. Ровно столько, сколько можно набрать с сорванным каскадом — не больше, и не меньше.

***

Вечер выходного перед произвольной программой Пётр пожелал провести вместе с Ильёй. Гуменник не гласил себя отпетым романтиком, но считался с фактом: времяпрепровождение с Малининым заряжает энергией. Его взгляд, его слова, его касания — они ворошили в Гуменнике нежные и громкие чувства, и на следующее утро он гарантированно просыпался в хорошем расположении духа. Часть стратегии! Пётр зашёл в свою комнату на втором этаже частного дома и закрыл дверь на защёлку. Илья болтался на компьютерном кресле возле стола, где стоял ноутбук с наклейкой «Sex Pistols» возле тачпада, а экран мерцал произвольной программой ритм-танцев. Малинин не отрывал глаз от эфира, и Гуменник тоже внимательно вгляделся в неизвестную ему пару. Душевное катание, в унисон — Пётр скосил глаза на Илью, который прижал руки к подбородку и заворожённо наблюдал за фигуристами. Гуменник улыбнулся, поставил на стол диетическую кока-колу и тарелку с фруктами (мама приказала угостить гостя), а тетрадку, в которой он учил грамматику английского языка, прибрал на полку сверху. Очень пустую полку. Всего пара книжек на нерусском языке и старые тетрадки с учёбы. Многие вещи Пётр выбросил, не увидев смысла тащить их в другую страну, а новыми ещё не обзавёлся. Зря. Гуменнику не хватало признаков его прошлой жизни. — А с футболкой что?! — ухмыльнулся Малинин, отлипший от эфира. Гуменник даже подумал, что с футболкой что-то не так у фигуриста на льду, а потом увидел взгляд Малинина и посмотрел на себя. Серая ткань с неясным, потрескавшимся принтом покрылась свежими тёмными пятнами. — Бля. Я колу уронил, потом открыл, и она разбрызгалась... Я не заметил, что на футболку попало, — с досадой заметил Гуменник, а потом вздохнул и подвёл итог: — Рукожоп. — Рукожоп... Прикольное слово. Пётр стянул с себя майку и бросил на край кровати — ему неохота было переться по лестнице вниз, чтобы кинуть одежду в стирку. Потом отнесёт. — А почему ты упал с флипа? — Малинин вертелся на кресле, разглядывая Гуменника, пока ноутбук тихо гудел повтором выступления фигуристов. — С технической точки зрения? Пётр почесал макушку, перебирая стойку для одежды в поиске его любимой футболки с Раммштайном. — Криво зашёл и из-за этого не докрутил. — Криво – это как? — Мазнул зубцом, — Пётр отвёл правую ногу и провёл по полу. — Скользнул по льду, а не воткнулся в него. — А-а... — Илья покивал, подоткнув коленом челюсть. — А это сложный прыжок? — По стоимости он третий после акселя и лутца. У меня с ним проблем нет. — Круто. Пётр кивнул и нахмурился, так и не найдя Раммштайна. А он уже захотел надеть именно его, и на компромиссы идти не хотелось. — Ты не грустишь? Из-за того, что упал? — Малинин, склонил голову на бок. Гуменник поставил руку на пояс, а другую положил на перекладину вешалки, всерьёз задумавшись над этим вопросом. — Расстроился, конечно, — Пётр вспомнил лёд перед глазами в самом начале программы. — Но я был к этому готов. Потом я собрался и откатал чисто. Сделал всё, что было в моих силах. — А у тебя... есть шансы на пьедестал? Ох... Пётр посмотрел под ноги, на полосатый чёрно-белый ковёр. Вопрос Ильи неприятно задел внутренности. — Пьедестал – не моя цель. Главное – выложиться на максимум. Но... Гуменник подумал о своём плачевном месте по результатам короткой программы. Число «13» нагоняло грусть. Вообще, Пётр никогда не ставил медаль своей главной целью, а стремился к качественному и уверенному прокату. Поэтому он редко грустил после неудачных выступлений, а думал о том, что каждый провал, как и победы, приближают его к чему-то грандиозному. Но в этот раз... Если Гуменник займёт низкую позицию в результатах чемпионата, у него ещё останется шанс выгрызть путёвку на международные этапы, вот только это станет ещё сложнее. А Петра уже ноги не выдержали. — Не нужно об этом думать, — оборвал себя Гуменник. — Не сейчас. Я не справился с нервами, упал, занял низкое место. Всё справедливо. Я отыграюсь завтра. Он произнёс эти слова, как мантру, и, что самое главное, действительно в них верил. Подкравшийся страх рассеялся. Пётр постучал пальцами по плечикам. Так и куда он футболку-то дел? Когда Гуменник снова закопался в одежду, кресло ожидаемо заскрипело, и Малинин оказался сзади, кончиками пальцев коснулся между лопатками. Пётр подготовился, но всё равно напрягся и вытянулся, когда Илья провёл рукой по позвоночнику вниз. Рефлексы потребовали срочно развернуться и проверить, что Илья коснулся спины именно пальцами, а не кончиком ножа, а сознательная часть Петра шикнула и приказала наслаждаться моментом. — Не одевайся. Я хочу тобой любоваться. Илья чмокнул Петра в плечо и обнял за талию. Гуменник понял, насколько сильно он нуждался в этом поцелуе, когда его глаза сами закрылись, а лёгкие набились сахарной ватой. На стене тикали часики, ноутбук продолжал вещать о чемпионате, а на первом этаже болтали братья Петра. — Ты такой спокойный. Я бы на твоём месте... даже не знаю, — выдавил Малинин и крепче сжал Гуменника. Пётр спиной ощутил шероховатость его одежды, острые кончики волос и горячее дыхание. — Я переживаю. Но стараюсь отвлечься от плохих мыслей. Разговорами с тобой, — засиял Пётр. — Я твой инструмент? — Ты мой... возлюбленный. Гуменник сглотнул, потому что это слово, произнесённое вслух, показалось излишне интимным, даже пошлым. Оно предназначалось только для ушей Малинина, а его ещё услышали стены, кровать, стол, кубки... — Как это переводится? — Илья потёрся о плечо Петра, будто кот, выпрашивающий ласки. — Lover. Sweetheart. Малинин забурчал что-то на нечеловеческом, и вдохнул запах кожи Гуменника. Пётр зажмурился, положил свои ладони поверх цепких рук Ильи на животе. Они шатались. Будто у обоих подкосились колени. — You take my breath away, — нараспев протянул Малинин, уткнувшись в спину Гуменника, так что слова проникли напрямую в позвоночник. Ни с чем несравнимое чувство. Безнаказанно глубокое. — Ты часто читаешь книги? — Гуменник растянул губы в широкой улыбке и слегка расслабил тело, разваливаясь в объятиях Малинина. — Э-э... Не очень. А что? — Ты иногда такие слова говоришь, как будто ты... не знаю. Не в амплуа панка с площадки. Илья хмыкнул и развернул голову, вжавшись щекой в плечо Петра. — С чего ты взял, что все панки необразованные? Фу, Петя, стереотипы. А эта строчка вообще из «Queen». Гуменник пожал плечами. — Прости. Я действительно привык к стереотипному образу панка, а не к тому, что это идеология. Я научусь. Илья застал врасплох Петра поцелуем в затылок, мурашки рассыпались по коже. Гуменник самозабвенно вздохнул, а Малинин заскулил: — Ты такой хороший... Пётр улыбнулся и откинул голову, касаясь затылком макушки Ильи. Сердце Гуменника билось медленно, но громко, с особой чуткостью и внимательностью. Он плавился, пока Малинин горел сзади него. И всё это было так интимно, так осторожно... потому что оно происходило в доме Гуменника. В одном помещении с родителями Петра и его братьями. Никто из них не подозревал, что Пётр так не по-дружески нежится с Ильёй. Гуменник никому не раскрывал свою любовь, а потому она дышала внутри него, заполняла его насквозь. Глубоко и беспросветно. Пётр гладил пальцы Ильи, а затем поднял голову и спросил: — Илюш. Ты чего такой грустный? Малинин драматично вздохнул и заёрзал, щекоча Гуменника волосами. Он забурчал, и слова еле скомкались в осмысленный ответ: — С чего ты взял? Пётр переплёл пальцы с Ильёй. — Я же чувствую. Малинин грустил нечасто, но если грустил — то нарочно приметно. Ждал, пока кто-нибудь заметит и поинтересуется, что случилось, а только потом размывался в своём расстройстве. Малинин молчал. Гуменник понял, что ему жарко, и что Илья прижался к нему очень близко, но не шевелился, не двигал своими проворными руками по телу. Это было нетипичным для него поведением. И тогда Илья невесомо выдохнул: — Я хочу быть фигуристом. Фраза капнула изо рта Ильи, через спину Петра просочилась в капилляры, к сердцу. Гуменник сжал руку Малинина. — Илюш... Пётр вздохнул. Он давно заметил это. Страсть, которая проснулась в Малинине, когда Пётр притащил его под трибуны. Та печаль, которая притаилась в уголках его глаз после того, как он понаблюдал за чужими тренировками со зрительного места. Его любопытство к тонкостям фигурного катания, которыми он донимал Петра, и слушал — действительно слушал, а не засыпал под речи о биотехнологиях. И то, как Илья расплывался после выступлений Петра. Он тогда становился совсем пылким — прижимал Гуменника к себе, и целовал, целовал так долго и много, что Пётр не успевал вставить ни слова, а когда возможность появлялась, говорить уже не хватало воли. Малинин накрывал Гуменника комплиментами, и вечно повторял: «больно, от того, как ты профессионален», «у меня болит сердце, когда я смотрю на тебя на льду», «мне плохо, когда ты тренируешься». Постоянно связывал восхищение с болью. Сначала Пётр решил, что Илье просто нравятся такие фразы, что он пытается звучать романтичным, а потом подумал о том, что это истинные чувства сочатся в слова, и... и всё. — Да. Я знаю, — в итоге сказал Пётр. Илья разомкнул объятия и развернулся. Пётр обернулся следом, и заранее знал, на что смотрит Малинин. На полку с кубками и медалями. Их Гуменник увёз с собой из России в полном составе. Они, словно маяк, всегда сверкали в комнате, служили напоминанием о том, как много Пётр сделал и сколько ему предстоит сделать. Илье они напоминали о том, сколько он всего упустил. — Много факторов должно сойтись, чтобы суметь войти в профессиональный спорт, — спокойно заметил Пётр. Он задумался, тщательно выбирая слова. Илья, как всегда, не дождался продолжения. — Мама и папа хотели, чтобы я стал фигуристом, — выдохнул он, обнял себя руками и опустил голову, будто на него давил воздух. — Они ставили меня на коньки в пять лет, но... но на этом всё и закончилось, потому что это было слишком дорого. Сраный Нью-Йорк. Всё завязано на деньгах. — Тебя пытались отправить в фигурное катание? Ты не говорил мне. — Yes. Я не помню этого. Да и мне похер было. Пока я на тебя не посмотрел... — Малинин судорожно вздохнул и закрыл лицо руками. — Петь, мне бы не понравилось фигурное так сильно от ничего. Это знак. Я... если бы я.... Ой, нет-нет-нет. Это хуже всего: выдумать вариант своего счастливого настоящего и расстроиться, потому что оно нереально. Гуменник схватил Малинина и усадил на кровать. Сам опустился рядом, положил голову Ильи на плечо и приобнял. Малинин сочился тихой грустью. Меланхолией стекал по коже. Это была совсем свежая рана, ещё не успевшая разрастись, загноиться и покрыться коркой, так что у Гуменника были все шансы залечить её осторожными словами и аккуратными касаниями. Вот только он не мог придумать, что сказать. Гуменник уставился на гирлянду с жёлтыми фонариками, которая висела на шторах. Вся его жизнь была завязана на фигурном катании. Он не представлял себя без коньков — это стало настолько важной и неотъемлемой частью его дней, что он просто... не мог. Не мог и всё. Как люди живут без вечной борьбы с собой, чем заполняют часы, которые Пётр отдаёт на тренировки? Как существовать без прекрасного ощущения, что ты становишься сильнее, что тело тебе подчиняется, что ты можешь делать то, что может далеко не каждый? Он не знал. Так же, как зрячий не предполагал, как выглядит слепота. Зато Гуменник часто представлял, как было бы хорошо, если бы для участия в международных соревнованиях ему не нужно было переезжать из родной страны. Тогда он вместе с друзьями и Вероникой Анатольевной ездил бы на турниры, а рядом с его фамилией стоял бы значок «RU». Так же и Малинин мечтал о том, как он будет покорять лёд, как Гуменник, как тот крутой японский фигурист Юдзуру и Трусова, на пятиквадке которой помешался Илья. — Мне кажется, что я бы с лёгкостью прыгнул любой четверной прыжок... — совсем тихо и тоскливо согласился Илья с мыслями Петра. — Почему ты так решил? — Не знаю. Я просто чувствую. Гуменник потянул Малинина вниз, и Илья бегло улыбнулся, опуская голову на колени Петра. Он свернулся печальным клубочком, а Гуменник медленно и томительно пригладил его прядки. Малинин схватил свободную руку Гуменника, переплёл их пальцы, прижал к груди. — Я мечтатель, заметил? — с иронией хмыкнул Малинин. — Вот только ты со мной даже не споришь. Понимаешь про что я, да? — Илья прикрыл глаза. Пётр поджал губы, представляя Малинина на коньках, и тот продолжил: — Я завидую тебе. Извини. Гуменник покачал головой. — Не зацикливайся на этом. Прошлого не изменишь, — он постарался, чтобы его интонация звучала стойко и убедительно. — Ты уже нашёл себя в другом. — Только за сальто на квадах медали и кубки не дают. — Ну... вообще, есть же... — Нет, — оборвал Малинин и перевернулся на спину, встречаясь глазами с Гуменником. — Я не собираюсь участвовать в соревнованиях по роликам. Я хочу заниматься настоящим спортом. — Жаль, — Гуменник смахнул прядки со лба Малинина. — Ты был бы победителем везде. — Of course, — закусил губу Илья. Он уставился в потолок, а на его лице расцвела несмелая улыбка. Разговор про квады действительно вмиг изменил его настроение. Пётр зачесал чёлку Ильи и вгляделся в короткий, но глубокий шрам на его лбу. Он вспомнил, как филигранно и эффектно Малинин выглядит на трамплинах, покрытых импрессионистскими пейзажами уличных художников. Илья гнулся, будто кошка, и взлетал в воздух, словно его тянуло к небу, а вращался так, будто был для этого рождён. И самое главное — он даже не осознавал, насколько он профи. Потому что для него это было легко. — Ты профессионал. Я уважаю таких людей, как ты, — с чувством проговорил Гуменник. Малинин посмотрел на Гуменника тем взглядом, после которого, как уже привык Пётр, всегда шёл поцелуй. Малинин приподнялся и схватил Гуменника за голову, прижимаясь к нему губами, а Пётр засмущался так, будто это был его первый поцелуй на школьном дворе. Он стыдился своих горячих чувств, потому что если вдруг кто-то прямо сейчас постучится в двери, Малинин и Гуменник перепугаются до одури, и надо будет срочно сводить розовый цвет с щёк и приглаживать лохматые волосы. А это, как-то... Короче, Пётр плохо справлялся с неожиданностями. И пока он разыгрывал в голове этот смешной сценарий, Малинин прижимался к нему ближе, и целовал жарче, усугубляя всю ситуацию. Господи Боже мой, точно нужно съезжать. Спустя несколько часов Петя и Илья переплелись конечностями на кровати Гуменника под одеялом, и на его животе стоял ноутбук с «Круэллой» Александры Трусовой. Малинин залип, будто то было видео с чисткой ковров, а вот Пётр упал куда-то глубоко в себя. Он думал про «Онегина», думал про Россию, вспоминал о льде и тяжести проигрышей. Он очень хотел хорошо выступить на завтрашнем этапе. Чтобы доказать, — самому себе — что нет ничего страшного в чужой арене. Что не так это ужасно, как ему кажется. И чтобы пойти дальше, выше... Пётр начал засыпать, и мысли от лезвий заплутали к колёсам. Перед глазами мелькал вечер, когда он пел песни в скейт-парке вместе с толпой подростков и молодых ребят, среди которых был и Малинин, и Шайдоров, и все-все-все. Он вспомнил, как Илья встал на руки и открыл ноги в шпагат... Гуменник вдруг распахнул глаз. — Илюш. А ты не думал о том, чтобы стать уличным... танцором? Малинин отреагировал не сразу. Он отлип от экрана и уставился на Гуменника. Пётр потёр глаза. — Как музыканты, только ты будешь танцор. Поставишь хореографию на квадах. И будешь танцевать на улице. Дарить людям праздник, заниматься искусством, а позже, может, и популярным станешь, и деньги зарабатывать будешь... Малинин поставил запись Олимпиады на паузу и сел. Его лицо освещалось экраном ноутбука, и глаза отражали высшую степень обескураженности. Потом зрачки Ильи забегали, и в радужке заискрились глаза радуги... Брови поползли наверх, а челюсть — вниз. — Петя... Это реально круто звучит! — Да, — удивлённо кивнул Гуменник. — Реально круто. Малинин судорожно вздохнул и вскочил с кровати. — Под NF! — кричащим шёпотом заявил он. — И Мишин пиджак с шипами надену, голографический, помнишь?! А ты мне с танцем поможешь?! — Конечно. С радостью. Илья засиял, пританцовывая на месте. Возможно, он уже начал постановку своей программы. Показательной программы.