QUAD GODS

Влечение разогнало кровь в венах и отобрало у Петра часы сна. Разум требовал ластящегося Илью под бок, а возбуждение рвалось в бой. Пётр вслушивался в завывания ветра на улице, впитывал тепло одеяла и упругость матраса, напоминая сердцу, что он один, и никакого Ильи рядом нет, так что вопить — бесполезно. Но чем сильнее Гуменник пытался усмирить непозволительно грязные мысли про раскрасневшегося и потонувшего в удовольствии Малинина, тем глубже его затягивало. Он любил, когда Илья захватывал его голову, но только не в таком жанре. Ну не привык он дрочить на реальных людей. Даже на собственного парня. Но кусочек сознания неустанно твердил, что Гуменник с собой слишком жесток, и об этом всё равно никто не узнает. Кожа горела пламенем, а низ живота настойчиво и болезненно пульсировал, пока Илья запрокидывал голову, пытаясь отдышаться — и не мог. Он прижимался к Петру, согревая горячим и влажным телом, требуя Гуменника повторять признания в любви, хотя Пётр уже не мог собирать слова в предложения. Гуменник переворачивался на другой бок, отсчитывал до десяти и выбрасывал образ из головы. Он вступил в соревнования с собой: сможет перебороть, или нет?.. Смог! Извёлся, уснул только под утро и очнулся абсолютно разбитым. Зато гордым. Даже похвастался об этом виновнику извращённых мыслей, на что получил многообещающий ответ: illuha: сдержался? shit значит я недостаточно стараюсь Гуменник сглотнул вязкую слюну, держась за поручень в забитом вагоне метро. Поднял счастливые и заспанные глаза от экрана, когда поезд выехал из туннеля, озаряя лицо синевой неба. illuha: интересный ты я вот не сдерживался даже не пытался) Пётр усмехнулся, выключая телефон. Он не собирается играть в эти игры, не сейчас. Тренировка выжала из Гуменника всю душу. Руки были деревянными, ноги — неподъёмными, а прыжки — медленными. Пётр спотыкался даже на хорео-дорожках, чем заслужил двойную порцию строгости и замечаний от тренера. Домой он брёл грустный. Всю жизнь считал, что умело справляется с критикой, не расстраивается из-за неё, использует с пользой. Оказывается, он просто привык к Веронике Анатольевне. И ещё к тому, что последнее время его физические возможности возросли до невиданных раннее высот. Но мышцы — структура требовательная, и от одного дня недосыпа отказали в работе. Пётр шёл по улице, смешиваясь со студентами. Они бросались в глаза — молодые парни и девушки, абсолютно разные, но провоцирующие воспоминания о том, как Пётр учился в университете. Тогда — год назад — Гуменник заучивал билеты, пока ждал своего выхода на лёд. Трудился над домашками, искренне интересуясь предметами. Иногда прогуливал пары. Совсем редко, и на это подбивал его Дикиджи. Они слонялись по Питеру, сидели друг у друга в квартирах, рубились в приставку и вместе шли на тренировки. Там, в Питере, у Петра было полно друзей и знакомых. Там остались сотни посиделок с друзьями, нечастые вечеринки, первый поцелуй и первые слёзы. Там же остались плакаты «Своих не бросаем!» и приложения, не работающие без ВПН. Гуменник зашёл в ТЦ, который размером напоминал маленький городок. Он бесцельно слонялся мимо магазинов с кричащими английскими вывесками, разглядывая бренды, которые из Питера пропали, по ощущениям, лет сто назад. Гуменник наткнулся на «Starbucks» размышляя, как его угораздило породниться с таким панковатым парнем, как Илья — цены в Старбаксе, кажется, причиняли ему физическую боль. Пётр загляделся на меню, вспоминая, как купил Илье здесь латте, и чуть не умер, когда хлебнул из его стаканчика, пока тот расслабленно попивал эту невероятно приторную пародию на кофе. Гуменник широко улыбнулся. Малинину идёт любовь к сладкому. Вот прям смотришь в эти светлые черты лица, и не сомневаешься, что этот человек кладёт в кофе три ложки сахара. Илья и сам был сладким. Как десерт. Пётр же заказал капучино без добавок. Он разглядывал людей на эскалаторе, удивляясь тому, что они носили не однотипные чёрные куртки, а цветастые пальто, кожанки, ветровки, в сочетании с узорчатыми шарфами и иногда совсем смешными шапками. Все — яркие. Будто поднявшие бунт против тоскливых красок осени. Блин. Осень. Ролики. Гуменник забрал стаканчик с кофе, поблагодарив бариста, и сел за пустой столик. Сделал задумчивый глоток. Насколько уместно будет подарить Илье ролики — без повода, без причин, просто... так? Пётр представил, как его обнимет Илья крепко-крепко, до хруста в костях и сжатых лёгких. А потом будет кататься в них долгие сезоны, надевая чаще, чем ботинки. Вполне вероятно, что Малинин даже расплачется. Гуменник прикрыл глаза. Вдруг это будет чересчур? У Ильи плохие отношения с деньгами. Вдруг он так подчеркнёт пропасть между их финансовым состоянием? Будет выглядеть так, будто хочет привязать его к себе дорогим подарком? Пётр почесал затылок. Что-то не похоже. Это будет такой жест, который всем в округе даст понять, что они встречаются. Потому что если не Гуменник, то как Малинин купит новые ролики? Навряд ли он успеет к моменту, когда асфальт окончательно покроет снег. Ну нет, так совсем нельзя. Пётр глотнул кофе, поднимая глаза на рекламу какого-то бренда, идущую по телевизору. Если он подарит квады скрыто от чужих глаз, то Илья наверняка потом будет рассказывать: «Мне парень подарил!», и загадочно улыбаться на вопрос про имя. Про Илью приятно думать. Он, скейт-парк и все, кто там обитают — та хорошая часть Нью-Йорка, которой Пётр не нашёл бы в Питере. Гуменник достал самсунг, желая отправить бессмысленное видео Малинину, но увидел уведомление о пропущенном вызове от Дикиджи десять минут назад. Видимо, не услышал из-за невероятного шума вокруг. Пётр приложил телефон к уху, вместе с количеством гудков отсчитывая деньги, которые уйдут на этот звонок. — Ало, братан, занят? — родной, ни на каплю не забытый голос (потому что Дикиджи регулярно записывал кружочки в телеграмме) разрезал динамик, и Гуменник выпрямился. — Не. Не услышал просто. — Слушай, я так соскучился, что уже не могу. Хочу хоть немного с тобой поговорить по-нормальному, а то мне кажется, будто ты за пределами телеги не существуешь. Пётр поднялся на ноги и торопливо зашагал к выходу из ТЦ, потому что шум музыки и чужих голосов вынуждал слишком плотно к уху прижимать телефон, чтобы не упустить речь Влада, лишённую уже приевшегося американского акцента. — Влад, — Гуменник облизнул губы. — Ты... ты чем вообще занимаешься? Дикиджи отпустил смешок и тихо сматерился. Очень просто и натурально, — «блять» — так, как никто, кроме Гуменника, в Америке не матерится. — Я прям щас не знаю, что надеть на треню, — голос Дикиджи слегка шумел, видимо, волнами океана, что разделяли его с другом. — Стою в трусах у шкафа, и резко про тебя вспомнил. — О. Вау, — рассмеялся Пётр, выходя на улицу. — Да ты не удивляйся! У меня про тебя спрашивают даже чаще, чем про меня. Ты прям... местный феномен у нас. Манера речи Дикиджи, его строения предложений, шуршание динамика — всё это подействовало на Гуменника, как морской бриз. Пётр резко ускорил шаг, обгоняя людей на улице, и раскрыл глаза, смеясь после каждой фразы Влада. Стало волнительно. Раньше они болтали так часто и много, что всё выболтали — лишний раз гулять не ходили, потому что всё равно говорить нечего. Поэтому теперь торопливый обмен новостями навевал дискомфорт и даже лёгкую панику. Но, всё равно, с голосом Влада было по-домашнему уютно. Так спокойно, как бывает с человеком, который прошёл проверку временем. Они перебивали друг друга, суетились, боялись не успеть выговорить всё. Дикиджи уже опоздал на утреннюю тренировку, а Гуменник полчаса топтался у входа в метро, потому что внутри пропала бы связь. Они долго прощались в стиле: «Ладно, всё, давай... А! Знаешь, что?!», и прервались, пообещав созвониться как-нибудь ещё раз. Без голоса Влада сразу стало одиноко. Людно, шумно, мусорно и одиноко. Пётр поднял глаза к небу. Где-то там, за океаном, его лучший друг бежал по лестнице в раздевалку. Солнце, которое уже садилось для Гуменника, только поднялось для Дикиджи. Через несколько часов Пётр наконец обошёл бесконечный Нью-Йорк и добрался до маленького магазинчика в своём таунхаусе. Улицы вымотали его, убили ноги мозолями, но зато голова сделалась кристаллически чистой. Пётр преисполнился в своём познании, — с музыкой в наушниках, газировкой в руках, голыми ветвями деревьев вокруг — ему стало всё равно, какого цвета небо над головой. В этом состоянии он наткнулся на Алису и Изабо, которые фотографировали друг друга на фоне загорающегося мегаполиса. Они обрадовались, заприметив Петра, и он расплылся в улыбке — невозможно остаться недовольным, когда другие искренне радуются твоему появлению. Он нечасто виделся с этой парочкой, потому что Алиса не была помешана на квадах так, как Илья или Миша, а Изабо и вовсе призналась, что ей не очень нравится кататься. Купила, мол, заглядевшись на Лью, а это оказалось слишком «rapidly». Пётр понимающе кивнул. С ними он говорил по-английски, почти не ощущая дискомфорта. Потому что это были Алиса и Изабо — более миролюбивых людей ещё надо поискать. Петру тоже фотография на мыльницу Алисы досталась. Он над ней постарался: пальто распахнул, шарф развязал — лишь бы мама не увидела. Залез на низкий столб, который ограждал проезд для машин и выставил руку вперёд, показывая «V» — «Victory». Фотография получилась особой. Она была сделана возле закрытого магазина, исписанного граффити, поэтому с одной стороны за спиной Гуменника расцвёл Манхеттен, а с другой — совсем близко — уже посеревшая и покрытая чужими граффити надпись «QUAD GODS», которую он вместе с Ильёй написал вечность назад. Гуменник эту фотку в инстаграм выложил. Она ему понравилась настолько, что её захотелось распечатать и положить в фотоальбом, несмотря на то, что фотоальбома у него нет.

***

На утро Гуменник проснулся из-за телефонного звонка. Пётр разлепил глаза, сталкиваясь с кромешной темнотой. Он рукой шарил в поисках устройства, орущего мелодию, которая резко показалась ему чужой и неизвестной. Поднял телефон к лицу пальцами, напоминающими макароны, и зажмурился, прячась от обжигающего света экрана. Убрал яркость. Сквозь сонную плёнку на глазах разглядел ник «illuha». — Ало? — так хрипло и туманно спросил Пётр, что даже усомнился, действительно ли он произнёс слово или только подумал. — Петь, доброе утро, прости, разбудил? — голос Ильи был бодрым, задорным, и гласные буквы вбивались в голову гвоздями. — Мг-хм-м, — Гуменник закрыл глаза, накрылся одеялом с головой. Динамик шуршал в ухо, и гул ветра в телефоне сливался с ним же за окном. Пётр лениво вертел стопой, наслаждаясь теплом, которое спряталось под одеялом вместе с ним. — Ты сейчас звучал очень горячо, — после паузы выдал Малинин. Пётр открыл глаза, а потом сразу закрыл. Хотел что-то ответить, но стало лень. — Okay, okay... — вдохнул Илья, и Пётр по звуку определил, что то была ягодная затяжка вейпа. — Можно я к тебе приду прямо сейчас? Я вышел в институт, и понял, что вообще не хочу. На улице холодно, а дома родители, и вообще, я соскучился... Пальцы Гуменника расслабились, а телефон прилип к уху. Голос Ильи удивительно сильно напомнил мурчание. А ещё мозг Петра с поразительной точностью визуализировал, как Илья стоит посреди пасмурной улицы, курит вейп, трясёт рукой и кошачьим взглядом ловит образы прохожих. — Петя, Пе-тя-я... Гуменник перекатился на спину, растирая глаза пальцами и почти наяву увидел, как Малинин улыбается и кокетливо елозит ботинком по асфальту. — Да-да, приходи... — Пётр покосился на настенные часы, которые показывали восемь утра. — Тебе мама откроет. — Love you! Прости, что разбудил, спасибо! Гуменник отрубился в этой же позе — лёжа на спине, с рукой у головы и телефоном, упавшим на подушку. Малинин вырвал его из глубокой фазы сна, поэтому прерванные сновидения превратили разум в кашу. Пётр затаил дыхание, выжидая, когда хлопнет дверь на первом этаже, когда лестница застучит характерными шагами Ильи — он всегда поднимался лёгким бегом — и он зайдёт в комнату. Наконец исполнится мечта Гуменника полежать со своим возлюбленным в обнимку. Боже мой, Илья выжимает из Петра все сантименты. Гуменник впустил холодного Малинина к себе под одеяло, тут же попав под обстрел поцелуями. Илья тихо хихикал, удивляясь тому, что Пётр такой засоня — девять утра почти! Гуменник показательно отвернулся к стене, и Малинин виновато-обиженно вздохнул. Он погладил Петра по плечу и сел, спиной облокотился на спинку кровати. Гуменник шустро развернулся обратно и уложил свою голову Малинину на бедро. Шея одобрительно расслабилась, оказавшись в самом удобном положении из всех возможных. Илья смотрел Тик-Ток на минимальной громкости, и тихий звук действовал на Петра, как колыбельная. Он часто ёрзал, хотел быть ближе, плотнее, обхватить ногу Малинина рукой крепче, просто потому что может. Потому что у Малинина приятные на ощупь мышцы — упругие и сильные. В какой-то момент Малинин отложил телефон и положил свою руку на ладонь Гуменника, которой он мял его бедро. — Петя! — то ли недовольно, то ли смущённо осадил Малинин. Гуменник послушно перестал терроризировать его ногу. Потом Илья принялся заплетать маленькие косички в тёмных волосах Петра. По макушке скользило мелкое копошение, и Гуменник провалился в бессознательное, затылком видя, как Малинин улыбается. Рядом с Ильёй было хорошо. Безопасно. Малинин вставал щитом между Гуменником и Америкой днём, а сейчас — когда Нью-Йорк не нависал над головой грозными небоскрёбами — обращал свою защиту в утешительную ласку. В комнате даже воздух притаился, чтобы не шуметь движением молекул, а темнота нарочно не рассеивалась, чтобы оставить Илье и Петру больше времени наедине. В тайне от всего мира. Гуменник выплыл из мрака, когда Малинин вдруг дёрнулся и зашевелился, как-то странно зашарил по волосам и спине Петра. Он, кажется, что-то говорил. И кто-то ещё что-то говорил. Пётр разлепил глаза, уже приподнявшись на руках, и уставился на маму, которая стояла в его комнате. — Спи-спи, Петь, — шёпотом успокоила она Гуменника, махая рукой. — Извините, я ухожу. И скрылась за дверью. Гуменник поднялся, вытирая влагу с глаз, и осознал, что сильно вспотел. Вдвоём под одним одеялом было жарко. — Fuck, — зашипел Малинин. Он притянул ноги к груди, а голову вжал в плечи, напряжённо глядя на Гуменника. — Зачем она приходила? — Пётр хрипел. — Она увидела, как мы лежим. Гуменник встряхнул головой, выгоняя сладкий сон из внутренностей. Он неуклюже размял плечи и зевнул. Малинин зевнул тоже. — В смысле? Зачем она приходила? — переспросил Гуменник чуть бодрее. — Спросила, хочу ли я чай. А ты... здесь... Мы... Shit. — Интересная у нас позиция была, да? — суховато усмехнулся Пётр, моргая глазами по очереди. — Да ладно... не критично. — А она у тебя проницательная? — Ну... м... Естественно, мама Петра была проницательной! Иначе откуда в нём эта черта? — Не волнуйся, — успокоил Гуменник. — Даже если ей и показалась наша поза странной, это ни о чем не говорит. — Мне то что? Это ты не хочешь, чтоб они узнали. Прозвучало довольно резко. Пётр молча посмотрел в глаза Илье, а Малинин потрогал шею, склонив голову на бок. Мол, да, сорян, слегка грубовато, но слова назад не забираю. Гуменник бросил взгляд на дверь в свою комнату. Интересно, много в этом мире друзей, которые спят друг у друга на коленях, заплетая косички? Как будто бы, да. И всё же... — Петь... Ты говоришь о том, что в твоей семье нет гомофобов, но держишь меня в секрете. Зачем? — разорвал молчание Илья. Он напряжённо всмотрелся в Гуменника. В его зрачках сверкнула молния – Пётр увидел, потому что внимательно смотрел. — Илья... — Гуменник вздохнул. Он сел рядом с Малининым, сдувая с лица длинные пряди, которые падали с растрёпанной причёски. — Я... не хочу им рассказывать. — Почему? А если бы ты встречался с девушками? Тоже не рассказывал? Пётр нахмурился, не готовый к внезапному потоку колючих вопросов. Илье злость была не к лицу. Уж точно не в кровати Петра, направленная на него же. — Я... — Гуменник замялся, не находя слов. Потому что... это была та часть его жизни, с которой он... смирился. Что-то такое, что больно жалило сердце, но выдёргивать жало не хотелось, потому что оно страшное. Гуменник осознал, что его не привлекают девушки очень и очень рано. Тогда, когда одноклассники впервые заговорили про формы одноклассниц и «А ты знаешь, что такое порно?» — Пётр сразу понял, что на девушек смотреть неинтересно. Мужское тело — совсем другое дело. Он воспринял это как данность. Даже и не думал, что это неправильно. Первый парень Гуменника — та самая, первая, чистая, подростковая влюблённость — оказался действительно хорошим человеком. Он тоже не хотел прятаться. Он никогда не страдал из-за своих чувств и Петра научил тому же. Потом Пётр рассказал Владу, а Влад разгорелся любопытством: «Как это? Совсем-совсем не нравятся? А ты в меня не влюбишься?!». Придурок Дикиджи. Но он даже не думал о том, чтобы назвать Гуменника педиком. Но Пётр понимал, что свою любовь ему придётся прятать. От знакомых. От фанатов. От тренеров. От родителей. — Мой отец – священник, — обречённо и резко выдал Пётр. — Я знаю, что он не отвернётся от меня только потому, что мне нравятся мужчины. Вот только... моё признание вызовет в нём противоречивые чувства. Я... не хочу этого. Малинин перекинул руку Гуменнику через плечи и погладил по руке. Взбодрил. — Пытаешься быть... — Илья пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слово, — considerate? — ...каким? — Не доставлять отцу неудобств. Пётр выдохнул тягучий туман, стянувший лёгкие — будто нефть в океане. — Нет. Я... не вижу в этом смысла. Мне двадцать три года, я от родителей не завишу. Моё признание лишь создаст ненужный конфликт. Илья сжал руку Петра. — Не хочешь доставлять неудобств, — повторил он. Гуменник скривился. — Да, не хочу. Комната погрузилась в тишину. Илья положил голову Петру на плечо, а Гуменник вдруг похолодел. Не нравился ему этот разговор. Особенно потому, что он заставил вспомнить, как в семнадцать лет Пётр попросил свою подругу притвориться его девушкой. И познакомил её с родителями. И мама ещё год спрашивала, как там у него с Катей. А у Кати была своя личная жизнь, и Пётр даже не знал, куда она поступила. Ложь — это хуже, чем каминг-аут. Но Гуменник так и не сказал вслух ни о том, ни о другом. — Fucking God, — ядовито выплюнул Илья, думая о чём-то своём. — Church считает, что мы есть дети Сатаны. — Илья, — укоризненно окликнул Пётр и покачал головой. — Бог-то тут при чём? — В Библии написано, что все геи — children of Satan. — Там такого не написано. Малинин выгнул бровь и отодвинулся от Гуменника. Пётр медленно моргнул: в Библии такой строчки, естественно, не было. И почему-то он посчитал важным донести это до Ильи, хотя тот это понимал и так. — Fuck it. Ты понял, о чём я. Злит жить в мире, где любовь считают пороком. Малинин сказал эту фразу, будто ударил судейским молотом по столу. Гуменник поднял руку к шее, нащупывая крестик. — Согласен, — он повернул голову, встречаясь с облачными глазами Ильи. — Ты веришь в Бога? — Oh my, — драматично ответил Малинин. Он уронил взгляд на крестик Гуменника. — Нет. Я верю в людей. — Красиво. Илья улыбнулся. — А ты? Пётр выдохнул, выпуская крестик из пальцев. — Скорее да, чем нет. — Серьёзно? Ты?! — Малинин аж взвизгнул. — Ты думал, я крестик как украшение ношу? — внезапно язвительно ответил Гуменник. — Э-э... Пётр перебил Илью, и так зная, что он сейчас скажет о том, что у Гуменника вроде как интеллект высокий, что он бакалавр закончил, и всё в этом духе. — Я не могу слепо верить в Бога, потому что его существованию нет доказательств. Но я... хочу верить. Несмотря на то, что я понимаю, что его... нет? Я не ощущаю его присутствия, но... верю в то, что могу ощущать. Малинин шмыгнул носом и покивал. — Ты понял? — Пётр оглядел лицо Ильи. — Пф-ф... знаешь, сколько у меня отбитых хиппи и буддистов в друзьях? Я знаю, что такое вера, которая идёт из сердца, а не... от общества. — Я в тебе не сомневался, — Гуменник потрепал Малинина по голове. Рука Петра скользнула из волос к щеке. Большой палец прошёлся по носу. Илья сморщился и поцеловал ладонь Петра, широко улыбаясь. Гуменник коснулся пальцами губ, вспоминая вечер в скейт-парке... Илье даже намекать не пришлось: он сам приоткрыл рот, впуская кончик указательного пальца внутрь. В утреннем свете, с деревянными после сна мышцами и не разошедшимся игривым настроением этот жест ужасно смутил Гуменника. Он убрал руку, ощущая запретную влагу на коже и мгновенно представляя, что должно было оказаться во рту Ильи вместо пальца. Малинин быстро среагировал, перехватив Гуменника за кисть и вопросительно глядя в глаза. Пётр сложил пальцы в фак. — Я знаю, о чём ты подумал, — весело выдал Илья, не обращая на средний палец внимания. Гуменник уловил этот момент – когда зрачки Малинина сузились, будто он быстренько залез ему в голову, проверяя, можно ли говорить то, что он захотел сказать. Увидя зелёный свет, Илья наклонился к Петру и прошептал: — Я в этом очень хорош. Кипящая нужда закипела в грудной клетке Гуменника. Он сжал пальцами простынь, следя за тем, чтобы Малинин этого не увидел. Приблизился к его лицу и выдохнул в губы: — Поскорей бы испробовать. Малинин бешенно улыбнулся, раззадорившись ответным флиртом. — Очень скоро. Подготовься морально — зашептал он. — Я, — Гуменник сглотнул, обеими руками сжимая щёки Малинина, — постараюсь быть не слишком грубым. Илья часто заморгал, сводя брови к переносице. Пётр вжался своими губами в его, пользуясь секундной растерянностью. А Малинин растерялся знатно — Гуменник понял это по тому, как Илья несдержанно выдохнул и позволил запрокинуть его голову назад, вгоняя в уязвимое положение. Пётр победно провёл ладонью по бедру, и Илья схватил его за руку, ластясь ближе. Гуменник слегка ослабил напор, позволяя Малинину опомниться и втянуться в игру, а потом... отодвинул Илью от себя и поднялся с кровати. Малинин, вошедший в азарт, уставился на Гуменника раскрытыми глазами. Пётр вытер губы и очень невозмутимо выдал: — Пойдём завтракать? Илья возмущённо набрал воздуха в рот, спешно поднимаясь с кровати, а Пётр низко рассмеялся, пытаясь выдумать, куда можно спрятаться от Ильи в его маленькой комнатушке. Гуменник, конечно, тугодум — пока размышлял, Малинин уже схватил за талию, утягивая к стенке. Пётр стукнулся о неё затылком и спиной, сгибая ноги в коленях, чтобы не рассмеяться из-за разницы в росте с Ильёй. Малинин запустил руки под футболку, намереваясь что-то сказать... Тихие, замедленные шаги зазвучали на лестнице. Пётр острым ухом уловил их и дёрнулся, грубо отпихнув Илью: — Мама идёт, — шикнул он. Малинин спустя секунду оказался у окна, разглядывая серые тучи, а Гуменник начал странную и неестественную разминку. Мама тихо постучалась в дверь и осторожно её открыла. Ну пиздец, Малинин ещё и замок не закрыл. — Проснулся всё-таки? — она просунула голову в комнату, сверкая очками на носу. — Не могла Илью без чая оставить, не гостеприимно это. Она прошла внутрь, напевая тихую песенку. Возможно, это было её оружие против напряжения, зависшего в комнате. Мама поставила на компьютерный стол кружку с дымящимся чаем и тарелочку с пирожными. Малинин пробурчал самое бесстрастное, искреннее в мире «Спасибо», и мама улыбчиво скрылась за дверью. Гуменник закрыл за ней замок. — Вот поэтому я не люблю заниматься с тобой сексом, когда дома кто-то есть, — вздохнул он. — Ты первый начал, — хмыкнул Малинин, запрыгнул на кресло и потянулся к пирожным. — Будто ты этого не добивался. Святоша, — передразнил Пётр. Илья высунул язык, делая глоток чая. Пётр, сбрасывая взволнованность, упал на кровать, схватил телефон. — А, тебе там, кстати, Владик писал, — пробурчал Малинин, пережёвывая пирожное. — Владик? — Yeah. Владик. Пётр улыбнулся, вглядываясь в затылок Ильи и пытаясь угадать смысл, заложенный в суффикс «ик», который Малинин приставил к имени его друга. Открыл чат с Владом, бегая глазами по сообщениям... ДИКИДЖЫ: Петручо всё Я увидел твой пост в инсте У меня билеты в Нью-Йорк на понедельник ЖДИ