QUAD GODS

В три часа ночи Пётр безгранично устал. Влад хотел увидеть каждый закуточек, каждую тропинку, потрогать стены в Верхнем и Нижнем Манхеттене, понюхать деревья в Центральном парке и поулыбаться ночным прохожим, как закадычным друзьям. Хорошо, что Илья и Миша не требовали зарплату за работу экскурсоводами — иначе Дикиджи отдал бы им чемодан купюр за такой длинный туристический путь. К слову, из всей компании они остались вчетвером, потому что не все захотели бродить по грязному, мокрому и холодному Нью-Йорку. Миша заводил в глубокие лабиринты — туда, где Пётр не ходил даже рядом. Манхеттен не поражал своей величиной, но он до краёв был забит разными постройками, поэтому здесь находилось множество тайных уголочков для туристов. Для туриста. Пётр же местный. В глазах Влада цвели блики от электронных рекламных экранов. Дикиджи прятал руки в карманы, зато не скрывал глупой улыбки, когда смотрел на высокое крыльцо многоквартирного дома — с витиеватыми чёрными перилками и милыми фонариками у высокой двери. — Ебать, как красиво, — Влад объёмно взмахнул руками, будто обрисовал большой шар. — Эм... — Миша потрогал калитку у лестницы. — Наверное. — С подъездом хрущёвки не сравнится, — тихо сказал Пётр, умиляясь контрастом выражения лиц заряженного Влада и удивлённого Миши. С каждым пройденным перекрёстком Малинин ускорялся. Он, разгорячённый пустующими ночными улицами, на скучных стенах баллончиком с чёрной краской писал: «QUAD GOD». QUADGODQUADGODQUADGODQUADGOD... Миша рассказывал Владу про засохшие клумбы, где летом жили пышные и яркие цветы. Пётр отстал от них, разглядывая, как Илья выводит надпись на здании под строительными лесами. — Илья! — Пётр дождался, пока Илья закончит и подойдёт к нему. — Почему «квад год»? А где моя «с»? Малинин весело хмыкнул, тряхнув баллончиком. — Могу дать... spray can. Сам будешь писать. Гуменник сурово посмотрел на Малинина, у которого были румяные из-за холода щёки. Он покопался в сумке и вытащил второй баллончик. Протянул Пете. Баллончик зашарканный, с красными капельками. Прям запретный плод. — Нет, — Пётр бросил взгляд за плечо, разглядывая отдаляющиеся буковки «QUAD GOD», которые поселились рядом с дверью в кафе. — Добавь красок этой улице, — Малинин притянул Гуменника к себе, заговорщически улыбаясь. — Не дождёшься. — Никто не увидит! — Не-а. Илья капризно закатил глаза и убежал оставлять новую надпись. — Goody two-shoes! — крикнул он. Путешествие по штату окончилось долгой поездкой на метро, которая вытрясла остатки сил. Ни Гуменник, ни Дикиджи не захотели тащиться до дома, хотя было недалеко, и остались спать в квартире у Шайдорова. Малинин тоже, за компанию. Пётр упал на короткий жёсткий диван, укрывшись пледом и Ильёй. Малинин вытянулся в трубочку между спинкой дивана и телом Гуменника, закинув на любимого все конечности, кроме одной руки, которой заменил себе подушку. Пётр постепенно вплавливался в сидушку под чужим весом. У Миши настенные часы громко тикали, шумел холодильник. Сирены за окном вопили особо сильно, будто мчались за угонщиком, а свет от фар машин разгонял мрак на обоях с принтом высокого водопада среди камней. Влад сопел рядом с Мишей в его кровати. Ого. Дикиджи и без того казался диковинкой в декорациях Америки, а спящий на кровати Шайдорова — так вообще полнейший сбой матрицы. Пётр горько вздохнул. Раньше, если ему с Дикиджи выпадал случай ночевать в чужом доме, забитом людьми, они всегда ложились вместе. Без исключений. А тут — вот... Лежит лицом к Мише, но на краешке кровати. Как и сам Миша. Стесняются, бедолаги. Пётр насильно держал глаза закрытыми, считал свои вдохи, трогал пальцы спящего Ильи — пытался проникнуться его бездонным сном. Мышцы ныли, мысли лениво ворочались: организм требовал сна. Но сон не приходил. Гуменник полистал социальные сети, убедившись, что интернет не орёт о том, что он обжимался с парнем в клубе. Выдохнул. Уставился на шкаф, улепленный наклейками с названиями... Гуменник предположил, что это что-то из автоспорта. Полюбовался величественной белой приставкой на столе, и — Господи — чуть не рассмеялся из-за плюшевого Кунг-фу панды. Удивился порядку в квартире Миши и тому, что это была квартира! А не частный дом. Гуменник уже и забыл, каково это — однушка. А ведь всего полгода назад он и сам жил в уютной Питерской однушке. Пётр закрыл глаза. Тик-так, тик-так. Что будет, если он вернётся в Россию? Он будет просыпаться, и за окном будет встречать многоквартирный дом напротив с унылой детской площадкой во дворе. За продуктами он будет ходить в Пятёрочку, а не в маленький безымянный магазин в том же таунхаусе, что и его частный дом. Будет ездить на лёд в своей машине... если выкупит её обратно... и готовиться к внутренним стартам под руководством Вероники Анатольевны. Снова неработающие Инстаграм и Ютуб будут напоминать об отсталости страны, а голову заполнят мечты о светлом будущем, где нет закрытых границ и страшного слова «СВО». Жаль, но переезд не разрешил все проблемы. В голове продолжала набатом бить мысль: «А вот если бы мы были допущены до международных стартов...». Хотя у Петра открыта к ним дорога. Даже хуже: теперь Пётр не может ни на что повлиять. Не может поддержать совсем печального товарища по штабу, не может распылить оптимизм словами: «Этот сезон последний такой, отвечаю». Галочку под нежелательным кандидатом на выборах тоже не поставит, и на митинг не сходит, если тот организуется. Отсюда Гуменник ничего не может. Это больше не его собачье дело. Пётр зажмурился и положил ладонь на глаза. Это его не касается. Положил вторую ладонь сверху. Лишь бы глубже спрятаться от этой... от... от России. Колючая боль выжала лёгкие, и Пётр поёрзал, желая выплеснуть горечь, которая разлилась в венах, но не смог сдвинуться из-за Малинина. — Илья, — прошептал Пётр раньше, чем осознал. — Илюш, просыпайся, — он ласково толкнул его в плечо. Малинин нахмурился и перевернулся на спину — чуть не сбросил Гуменника на пол. Пошевелил губами, будто что-то ответил. Пётр обдумал, насколько этично вот так вырывать человека из сна и... потребушил Илью активнее. Малинин покачался под его руками и всё же открыл глаза. Похоже, у кого-то чуткий сон. Вытянулся, разминая спину, будто сонный кот. Пётр улыбнулся, потрепав его по голове. Так причёска Ильи взлохматилась ещё сильнее. — What? — промямлил Илья через зевок. Пётр дёрнул губами, потому что шире они уже не растягивались. Приятно было смотреть на такого Илью — в кое-то веки он не собирался взорваться какой-нибудь эмоцией или убить Петра поцелуями. Тёмные глаза Малинина пронзили из-под слипающихся век, внезапно затянув в глубокий океан. Гуменник резко заметил, что его сердце быстро бьётся. Ещё он понял, что непроизвольно закинул руку Малинину через живот на талию, прижав к себе. И вообще, на диване было так невероятно мало место, что Пётр смутился из-за тесного контакта. Как в первый раз, ей-богу. — Я тебя люблю, — прошептал Пётр вновь быстрее, чем подумал. Лицо кольнуло жаром, который не был частым гостем на коже Петра, и он порадовался, что темнота ночи скрыла его покрасневшие щёки. Малинин как-то странно вскинул руки и рассеянно моргнул, пошевелив ногами, будто его мозг непроизвольно всплеснул гормонами и нейронными импульсами взамен на фразу, которую очень ценил. Илья медленно улыбнулся. — Me too, — прохрипел Илья, протягивая руки для объятий. — Ш-ш, — Пётр приложил палец к губам, — не разбуди. Малинин смешно нахмурил брови, бросая взгляд в ту сторону, где спали Дикиджи с Шайдоровым, пусть и не видел их. — What's the time? — у Малинина, похоже, русская раскладка ещё не загрузилась. — Неважно. Илья вздохнул, и Пётр прижал ухо к его груди, что позволило услышать его пульс. Некоторое время они лежали в тишине. К тиканью часов и гулу холодильника добавился стук сердца Ильи и шуршание волос Петра в его пальцах. Гуменник прикрыл глаза, вспоминая, зачем вообще разбудил Малинина. Ах, да. Россия. Есть у этой страны ещё один существенный минус. Там нет Ильи. Гуменник приподнялся и провёл пальцами по лицу Малинина. Кончики пальцев сообщили о шероховатости чужого лба, почти неразличимой щетине на щеках, следах от подростковых прыщей на носу и гладких губах — они у него были очень мягкие, что немножко не вязалось с его образом. Будто он вместо обеда гигиеничку ест. Пётр повёл дальше, отследил линию челюсти от подбородка в одну сторону, затем — в другую. Сосредоточенно нахмурился, очерчивая косточку челюсти у уха. Запоминал. Вбивал в память. Илья всё это время смотрел на Петра, боясь пошевелиться, а сейчас — сделать лишний вдох. Застыл, испуганно округлив глаза. Гуменник провёл рукой по шее, ощутив, как под ладонью дёрнулся кадык. Потрогал ключицы. Они у Малинина были несимметричные — правая ключица выступала сильнее левой. Пётр надавил на косточки, запоминая эту разницу. После Пётр вплёл пальцы в светлые волосы, ощупывая жёсткие, но не слишком, локоны. Ладонь укололи острые, недавно подстриженные, кончики. — Тебе приснился сон, где я умер? — тихо спросил Илья, и Пётр наконец посмотрел ему в глаза. — Около того. Просто это так прекрасно — захотеть коснуться, и в тот же миг дотронуться пальцами. Почувствовать тепло и рельеф кожи. Не ждать момента, билета и рейса. Гуменник понял: Малинина можно потерять. Хотя эта идея не внушала ощутимой угрозы — она имела смысл. Потому что, если дальше у Петра не сложится сезон, он вернётся домой. А ведь у него на внутренней стороне черепа — отпечаток от жизни в Америке. И отпечаток этот в форме силуэта Ильи. Такой невозможно замазать штукатуркой или залепить глиной. Да и хочется ли? Пусть навсегда останутся в голове его акцент, цвет глаз, тепло кожи и желанность касаний. — Ты мне так нравишься, — выпалил Гуменник, оглаживая щёку Малинина. — S-stop it, — выдохнул Илья, резко опустив взгляд. Гуменник наконец согрелся. Это ведь Илья: ему нужно много любви. Он требует огромный пузырь внимания. Любит, когда его обожают, и радуется, когда это обожание чувствует. И сейчас оробел, покрываясь мурашками от чужих касаний и пронизывающего взгляда. Если Пётр уедет, их отношения не продлятся долго. Илье не хватит переписок и долгих разговоров по телефону. Ему нужно больше. Ему всегда нужно больше. Гуменник нащупал руку Малинина и сжал его ладонь. Почему-то мысли не пугали и не расстраивали. Наоборот. Пётр любил Илью. Со всеми его загонами и особенностями. Илья такой один на весь мир. Петя поднял руку Ильи к лицу и вывернул запястье к себе. Поднёс к глазам близко-близко, чтобы увидеть очертания вен под кожей, но разглядел только яркую родинку чуть ниже запястья. Надавил на неё. — Wh... Что ты делаешь?! — вздрогнул Малинин. — Запоминаю. Нет, Гуменник не сможет. Не сегодня. И не через полгода. Не вынудит себя покинуть Малинина, лишить себя и его этой простой радости — не только видеть и слышать, а ещё трогать. Вдыхать. Быть рядом. Пётр упал на твёрдую декоративную подушку, утыкаясь носом Илье в щёку. В конце концов, Америка — отнюдь не плохая страна. Правда. С каждым днём Петру нравится здесь всё больше. Здесь свобода, здесь жизнь кипит, здесь у всех непокоримые амбиции. Гуменнику нравится Нью-Йорк, Манхеттен, Бруклин, люди, соревнования, скейт-парк, магазинчик в таунхаусе, метро, окрашивание Алисы, цвет неба, Илюша. Нравится Америка. Один изъян: это не Россия. Илья поцеловал Петра, и Пётр растерялся, потому что упустил момент, когда Малинин повернулся к нему. Короткий, невесомый поцелуй. Утешающий? — И я тебя обожаю, — улыбнулся Илья слабо-слабо, разукрашивая мир вокруг этими словами. Они молчали, глядя друг другу в глаза, а потом Петру будто дёрнули переключатель — он провалился в глубокий сон.