QUAD GODS

— Я ненавижу частные дома за то, что в них так долго ходить из одной комнаты в другую, — причитал Пётр, шагая по коридору в ванную. Илья следовал за ним, прожигая спину с острыми лопатками и угловатыми плечами. — Надеюсь, что ты не заразил нас каким-нибудь вирусом, — скептично продолжил Пётр, включая воду в раковине. Он вообще успешно делал вид, будто ничего не произошло – его выдавал лишь обнажённый торс. Илья, всё ещё красный, всё ещё с подрагивающими мышцами, прижался к спине Петра и дотянулся до воды, чтобы смыть с пальцев неприятную липкую корочку. А потом вытер руки об штаны Петра и обнял его, утыкаясь носом в кожу. В ванной было тесно, потому что она полнилась гелями, шампунями, всякими кремами, укладочными средствами — Илья делил их с мамой. Плитка на стенах блестела старым, зелёным кафелем. В душе красовалась цветочная шторка. А над раковиной висело большое зеркало, и Илья загляделся на своё с Петей отражение. А как этим не любоваться? Петя выглядел по-настоящему интимным, открытым только для Ильи — с блестящими губами и хитрыми прядками, спадающими на красивое лицо. А из-за его плеча выглядывала пара шаловливых голубых глаз. На животе блестели чёрные ноготки. — Я жалею о том, что мы свели Влада с Мишей, — Пётр вытер руки о полотенце, и хотел двинуться, но Илья застыл статуей. — Почему? — громко вздохнул Малинин. Петя нашёл, о чем подумать. — Влад... Я не уверен, что ему нравятся парни, — Гуменник повесил полотенце на крючок, расправляя складки. — Помнишь, я рассказывал тебе? — Что? — Он влюбился в парня в школе, поцеловал его на выпускном. И на этом его отношения с мужчинами кончаются, — Пётр замолк, прикрыв глаза. — С девушками встречаться проще, а Влад выбирает лёгкие пути, — Пётр поджал губы, — в отношениях. — Любовь от пола не зависит, — Илья коснулся щекой плеча Петра. — Не забывай, что мы говорим про Россию. — И от страны любовь не зависит. Гуменник дёрнул головой. Он ответил не сразу: — Если бы... Малинин мазнул глазами по охуительно рельефным рёбрам Гуменника, и тут же пробежался по ним пальцами. Постарался передать Пете свою уверенность. Так, как умел. — Не зависит, Петь, — негромко сказал Илья. — Сердце любит душу, а не тело и fucking citizenship. Гуменник поймал проворливые пальцы на грудной клетке, будто бабочку в паутинку, и опустил на раковину, легонько сжимая. — Хочешь сказать, возможно полюбить душу за два дня? — Конечно, — голос Малинина даже дрогнул от удивления. — И перестать любить. И полюбить ещё. — Ты путаешь симпатию с любовью, — улыбнулся Гуменник, ловя взгляд Малинина в отражении. — А ты всё усложняешь. Любовь – обычная chemical reaction. Люди сами вешают ярлыки. Пётр развернулся, оказавшись лицом к лицу Илье. Он клюнул его в нос, убирая прядку волос за ухо: — Скажи мне: то, что между нами – это обычная химическая реакция? — Не-а, — Илья ногтями провёл по рукам Петра, но следов не оставил. — И к чему тогда твой аргумент? Малинин вздохнул. — Мозг не отличает... м-м... быструю симпатию от глубокой любви. Если захочешь, то полюбишь незнакомца сильнее, чем человека, с которым встречаешься. — Ты не прав, — Гуменник прищурился. — Мозг как раз различает любовь и по-разному на неё реагирует. Например, гормон окситоцин имеет накопительный характер. Постепенно он усиливает реакции, пробуждает желание быть вместе, вызывает чувство доверия. В первый день знакомства он не будет таким же высоким, как спустя полгода, — Пётр взял паузу, будто поставил абзац, и отследил, что Илья его понимает. — Или кортизол? Из-за него появляются мысли «хочу, и не хочу, чтобы он на меня посмотрел». Со временем он, напротив, снижается. Нельзя сравнивать... Малинин привстал на носочки, прерывая речь Гуменника глубоким поцелуем. Пётр пошатнулся, схватившись за талию Ильи, и Малинин напоследок даже прикусил его губу, потому что нечего тут умничать. — Душнила, — выдохнул Малинин в рот. — Влад научил тебя плохим словам, — Гуменник ткнул Малинина в щёку. — Петя, — капризно скривился Илья. — У этих двоих всё будет ок. Познакомятся ближе, переспят, расстанутся. Если понравились друг другу, то не забудут. Если забудут, то вообще хорошо. — А если кто-то один не забудет? — Ты как все эти... — Илья дёрнул щекой. — «Не буду заводить отношения, потому что кто-то может разбить мне сердце». Гуменник покачал головой. — Не забывай, что у них очень маленький срок. Это гарантирует страдания, поэтому... — Это не гарантирует страдания, — перебил Малинин. Пётр склонил голову на бок, а Илья потрогал затылок, потому что, очевидно, с этого момента их позиции расходятся. И не до конца понятно, стоит спорить, или на эту тему можно забить. В конце концов, всё ещё нет никаких прямых доказательств того, что Влада и Мишу притягивают романтические узы, а не дружеские. — Ты ошибочно думаешь, что breakup – это боль, — Илья всё же заговорил. — Ты никогда не был в этом? Doomed relationship? — Нет. Я не вижу в этом смысла. — Иногда к концу можно подготовиться, — Малинин отвёл глаза в сторону, передёргивая плечами. — И это – тот случай. Пётр не ответил сразу, не ответил и через несколько секунд. Было слышно, как на улице шумит машина, и то, как Петя думает. — Ты сможешь подготовиться, если я скажу, что уеду после сезона? — тише капающей воды спросил Гуменник. Прозвучало так, будто Малинину на голову надели кастрюлю и вмазали по ней поварёшкой. Так неожиданно и так горько, что Илья, кажется, поперхнулся — подавился битым стеклом. Судя по всему, Пётр первый сделал шаг, и они прижались друг к другу, обмениваясь касаниями и тихими вздохами рот в рот. Капля отчаяния, упавшая между ними, подействовала, как зажжённая спичка в луже бензина. Малинин мог, но не хотел, не собирался, отказывался останавливаться. Уеду. Уеду. Уеду... Они вернулись в комнату, и Илья, будто одержимый, целовал тело Петра, уронив его на кровать. Он пустил в ход зубы, потому что нельзя, никогда нельзя говорить такие слова. Он хотел, чтобы мышцы свело от ярких чувств. Чтобы этот вечер остался в памяти смазанной картинкой авторства абстракциониста. Чтобы никогда ни о чём не жалеть. Чтобы... — Илья. Ты обещал мне, что будешь снизу. Малинин, как всегда, ничего внятного ответить не успел, обезоруженный томным взглядом и лохматыми волосами... Господи, как же Пете шла небрежность! Он становился ещё более крышесносным, когда терял вдумчивость и рассудительность. Не похоже, правда, что он растерял их сейчас, потому что бросился оставлять маленькие поцелуи по всему лицу Ильи, выбивая яркий румянец и то самое затяжное беспамятство. Знал, сучёныш, что у Ильи вся оборона от этого сыпется. — Какой ты у меня нежный, — прошептал Пётр, повалив Илью на кровать. Он облизнул мочку уха, провоцируя громкий стон. — Будь таким чаще. Петя был ласковым. И от его заботливых касаний контроль вырубало вообще везде. Петя целовал пальцы, сжимал ладонь на шее, облизывал тазовые косточки и перебирал прядки на голове. Илья оставил попытки открыть глаза и прекратить метаться по кровати, оказавшись наедине с цветными пятнами перед глазами. И руками. Губами. Словами. — Петя... Петя, — далеко не сразу дозвался Илья. Вместо букв со рта срывались всхлипы. — Give me a hickey. Илья выглянул из полуприкрытых век, и внутренности затянуло громким будоражащим чувством: Петя пристально смотрел в глаза, немного задумчиво и абсолютно приковано. А за его головой висел американский флаг. Чёрт. Fuck. Малинин понял, что дрожит, когда горячее дыхание Гуменника потекло через таз, живот, грудь, и не задержалось даже на ключицах. Выше. Ещё. Ещё выше. — М-м... hurts, — лёгкий ожог уколол кожу прямо под челюстью, там, где шея встречается с ухом, и Илья свёл брови к переносице. — Чш-ш, — Гуменник чмокнул в ухо. — Прости. Илья застонал: Пётр словами изводил лучше, чем своими охренительными пальцами, которые, вроде, сжимались на члене — или Малинину казалось, потому что Гуменник в этой ласке был очень ненавязчивым. Илья дёрнулся, побуждая Петра двигаться, а взамен получил новый укус возле кадыка. — Потерпи, — успокоил Пётр. Илья только после этих слов понял, что снова жалобно стонет. — Ты сам попросил. Малинин улыбнулся, чувствуя себя самым любимым человеком на свете. — Are they visible? — он сжал простынь в кулаках, предвкушая ответ. — Да. Заметят, — Гуменника было плохо слышно из-за их общего громкого дыхания. — Заметят... — Наверняка даже догадаются. — Догадаются... Пётр чмокнул в щёку. — Повторюшка. Илье было плевать на это замечание: он только вдавил свою голову в подушку, выгибаясь навстречу Пете. Перспектива ярких засосов на шее сводила с ума — Петя, как всегда, бережлив, но максимально точен. Там, под ухом и возле кадыка, алые следы либо замазывать, либо хранить под тонким леопардовым шарфом. Хрена с два Илья сделает хоть что-то из этого. Когда рука Гуменника обхватила член, Малинин облегчённо выдохнул. Пётр двинул кулаком, и с губ сорвался насыщенный чувствами стон. — Как же я люблю тебя, — Петя поцеловал в плечо, ускоряя движение руки. — Ещё... Скажи ещё... — Люблю тебя, — рука скользнула по члену, выжимая капли. — Ещё... — I love you, — шёпот в ухо. — Je t'aime. Ich liebe dich. Илья кончил быстро, и очень плавно. Мягко, как упасть в тёплую кровать после длинного дня. Пётр прижимался к коже, а его иностранная речь отбивала ритм в голове, повторяя за сердцем. Малинин закрыл глаза, широко улыбаясь. Приятно быть любимым, но не прикладывать к этому никаких усилий.

***

А утром Илья потащился на занятия. УЖАСНО! Илье явно напиздели о том, что главное — перетерпеть первый курс. Потому что на втором стало хуже. Исчезла одна из его любимых дисциплин: философия, а без неё стало тускло и скучно. Спасибо, ещё присутствовали история искусств, изобразительное искусство и политология... Словом, все эти дисциплины не являлись профильными для диплома экономиста. Возможно, поэтому они так нравились Илье. Когда он поступал на эту специальность, отталкивался от любимых предметов в школе: социальных наук и высшей математики. Социальные науки он любил за тот раздел, что вещал про строение общества и типы государств, а в математике — то, что она точная. Наверное, внутренний максималист радовался, что хоть где-то мир делится на правильное и неправильное. А экономика оказалась... ну... Как-то он не подумал о том, что этот диплом пророчит ему пожизненный трон в лице офисного кресла и зáмок в виде банка или организации, которая занимается пересчитыванием денег. От этого хотелось выть. Работа 5/2 с 9:00 до 17:00. Мечта чья-то. Только не Ильи Малинина. Да и вообще, кто в здравом уме будет радостно сидеть на последнем ряду в аудитории и писать конспекты, пока за окном счастливые школьники играют в футбол? Поэтому Илья спал на столе, пока Гоголев на соседнем стуле усердно строчил за преподавателем. На перерыве Малинин дымил у входа, слушая разговоры Стивена, Алисы, Изабо и знакомых. Всегда было классно послушать о том, как кто-то с кем-то поругался в университетском чате на пятьсот сообщений. Что может быть интереснее, чем чужая личная жизнь? Что угодно, только не на перерыве между классами. Погодка стояла прелестная, радуя отсутствием снега и относительным теплом. Илья даже сможет ещё недельку покататься на квадах, назло всем осенним листикам и отвалившимся колёсам... Малинин глянул на гигантское здание университета, прикидывая, стоит ли уйти с занятий в скейт-парк. Размышления Ильи разрушила чужая рука, формально впутавшаяся в волосы. Малинина потрепали за затылок, будто собаку. — Привет, — огласил чужой голос. Илья резко обернулся и увидел худощавого парня с длинными рыжими кудрями, загадочной улыбкой и россыпью веснушек на лице. — Как ты? Малинин вдохнул табачный дым, пряча за чёлкой загоревшиеся глаза. Он хорошо помнил Алекса — в частности, его длинные пальцы, сжимавшие простынь, и веснушки, которые сыпались даже по груди — Алекс любил, когда Илья их целовал. Малинин помнил стоны Алекса. И то, что он слушает «Beatles» и хочет отчислиться. Больше ничего не помнил. — Норм, — пожал плечом Илья. — Привлекают внимание твои метки, — Алекс протянул руку к шее Ильи, и тот отпрянул, испуганно дёрнув головой. — А чьи? Илья потрогал шею: Петины следы зазудели под чужим пристальным вниманием. — Секрет. Да, ещё в университете училось дохрена бывших Малинина. Хотя Алекса даже бывшим назвать было нельзя — так, рыжий парень, на которого Илья клюнул, как ворона на блестяшку. — Да ладно тебе, — Алекс шагнул вперёд, разрывая расстояние между ними. — Это тот? Фигурист? — К... какой фигурист? Малинин героически устоял на ногах, не повёл даже бровью. Только маленькая запинка в речи выдала наплыв паники. — Тот... русский, — Алекс поставил руку на пояс и бросил взгляд в сторону, будто этот разговор доставлял дискомфорт. Непонятно только: не нравится ему слово «русский» или засосы на шее Ильи. — А! — Илья щёлкнул пальцами. — Петя Гуменник, он мой хороший друг. Но почему ты решил, что это его засосы? — Вау. Правда, вы не встречаетесь? — Алекс приподнял брови. Малинин махнул рукой, мол, следующий вопрос, хватит спрашивать у меня про какого-то там Петра Гуменника, с которым я сегодня проснулся в одной кровати. — Я... — Алекс сделал затяжку, и Илья тоже. — Я соскучился. — Нет. Алекс скрестил ноги и улыбнулся широкой, чеширской улыбкой, от которой у Ильи колени подкашивались — раньше. Весной. Сейчас стало неприятно и липко. — У меня билеты на концерт. Не хочешь? — Нет, — твёрдо повторил Малинин. — Не-а, не хочу. У меня есть парень. — И? — Алекс щёлкнул языком. — Как будто это тебя останавливает. Малинин покраснел и тут же побледнел, испугавшись, что кто-то услышал эту фразу. Он оглянулся, распахнув глаза, но Алиса и Изабо разговаривал между собой, а Стивен и вовсе куда-то делся. Больше поблизости никого не было. — Да. Теперь останавливает, — с нажимом ответил Илья. — Малинин, не будь таким занудным. Никто не узнает... — Сколько раз ещё повторить? Нет! Алекс замолчал, хлопая глазами. А потом пожал плечами. Кажется, это первый раз, когда Илья ему отказал. Господи, серьёзно, первый раз? Илья так часто выбирал этот лёгкий, бездумный секс? Стало стыдно. — Хорошо. Если что – пиши. Алекс скрылся в дверях университета, и Илья облегчённо выдохнул, потирая шею. Хорошо, что рыжий оказался не из настойчивых. С оставшихся занятий Малинин всё же не ушёл, и зря: он весь извёлся, перемалывая одну фразу. «Как будто это тебя останавливает». Навряд ли Гуменник будет гордиться за Малинина, если узнает, насколько часто тот... предавал. Оставлял после себя горькую пустоту. Что ж. Что случилось — то не вернуть, и главное не возвращаться к этому снова.