QUAD GODS

Пётр представлял, что гуляет с ребёнком — прытким, любознательным и настырным. Вместе с этим задавался вопросом, выглядел ли он так же в свои первые американские дни, и сразу находил ответ: нет, совсем нет. Потому что он и Влад — два конца одной закрученной спирали. Дикиджи даже мороженое выпросил, в вафельном стаканчике, с длинным пломбиром, налитом из машины. Такое раньше продавалось в российском Макдональдсе, а в Америке — в фургоне с мороженым. — Это Нью-Йорк. Конечно, здесь есть фургоны с мороженым, — Петя нагонял на себя ненужную строгость. Это была единственная возможность не заржать так же громко, как Влад. — Стереотипы же не с потолка берутся. Осторожно, уронишь ещё. Пётр делал вид, что мелочь не лезет в кошелёк, — платил он, потому что у Влада не было таких мелких иностранных денег — но на самом деле сам уже трясся от карканья друга. Прохожие оглядывались, особенно те, что стояли в очереди за мороженым, и от этого становилось ещё смешнее. То был уже не первый раз, когда Влад хохочет с несмешных вещей, а Петра топит следом. Пришлось надавать ему локтём и увести подальше от зелёного фургончика с надписью «ICE CREAM!», чтобы не отбивать у владельца покупателей. В Либерти Стэйт холод лез под одежду, обнаглев из-за речного течения. Пётр уже привык к тёплым осенним дням, а в парке прожигающий мороз застал врасплох. Ветер ещё, зараза, пытался сдуть с ног. Или, может, всего лишь игрался с опавшими листьями, которые устилали широкий и длинный парк. Пальцы замёрзли, но главное, что Влад со своим мороженым грел душу изнутри. Пётр сообразил, почему никто не захотел отправиться к Статуе Свободы с ними, отдав предпочтение родному скейт-парку. Несмотря на то, что счастливые туристические дни давно закончились, поток людей в парке всё равно сносил с ног получше любого ветра. Не так забито, конечно, как на танцполе в полночь, и всё же... — И что мы имеем? — озаглавил Дикиджи, перехватывая мороженое. Он начал загибать пальцы в такт словам: — Фургоны с мороженым, частные дома, граффити... Геи. И статуя свободы. Пальцы кончились, и Влад с собранным кулаком выжидающе уставился на Петра. — Фулл-хаус, — кивнул Пётр. — А геи тебе чем не угодили? Влад откусил кусочек от вафельного рожка, глядя на Петра распахнутыми, внимательными глазами. Они миновали парочку облысевших деревьев, когда Влад заговорил. — Петруччо, ты вообще врубаешься, с кем ты встречаешься? Нет-нет-нет, не говори ничего... — Влад покачал пальцем перед Петром, срубая недоумение на корню. — Ты вообще врубаешься, с кем ты встречаешься? Гуменник потрогал подбородок, всерьёз задумываясь над поставленным вопросом. Дикиджи глядел так внимательно, что, кажется, между ними появился экранчик из «Как стать миллионером?» с четырьмя вариантами ответа. 1. С Ильёй. 2. С парнем — если Влад за время разлуки с Петром ударился в гомофобию и хочет его упрекнуть. 3. С самым лучшим человеком на свете — если Владу очень понравился Илья. 4. С абьюзером — если Пётр состоит в нездоровых отношениях, и не замечает этого. Нет, это полный пиздец. Фулл-хаус. Одна идея хуже другой. Наверное, рядом с друзьями и правда отмирают мозговые клетки. — С... Ильёй? — С американцем! Влад произнёс свой вариант с такой интонацией, будто Петя — полная дубина, раз не додумался до этого сам, и вновь припал к мороженому. — У него лицо русское, а мимика – американская, — рассуждал Влад. — Действительно. Привлекает внимание. — И акцент такой, будто у него его быть не должно, а он есть... И у Миши тоже такая проблема. Но Илья больше похож на типичного американского гея. — Ты всё расцениваешь по тому, насколько... это подходит под стереотипы? — Пётр снова упрекал, только в этот раз серьёзно. — Так себе идея. Вместе с этими словами асфальт под ногами сменился плиткой, и Пётр с Владом вышли на ровную набережную. Река Гудзон громко гудела под ногами, а где-то вдали, за границей горизонта и человеческого глаза, впадала в Атлантический океан. На мутных водах качались суды и паромы — один из них бесплатный, и с него лучше видно Статую Свободы, но очередь на него длиннющая, так что Пётр и Влад выбрали выйти на набережную. — Я не хочу воспринимать эту поездку как что-то серьёзное, — Влад тоже смотрел на реку. — Думаю обо всём, как о фильме. Поэтому я так. Пётр покивал, принимая эту точку зрения. Подошва стучала об плитку, река отражала голоса и гудение паромов, а Петя мёрз всё сильнее, вдыхая влажный воздух. Гудзон пахла как обыкновенная река, не убитая помоями и промышленными отходами. За это стоит благодарить неравнодушных экологов, которые вычистили её после промышленного взрыва — об этом когда-то рассказала Петру Алиса. — Мне иногда кажется, что здесь всё очень большое, — едва отличимо озвучил Гуменник. И «здесь» означало всю страну, а не только набережную. Влад обернулся к уплывающим небоскрёбам Манхеттена, наверное, прикидывая, насколько бутафорскими они выглядят. — А мне кажется, что всё ненастоящее, — Дикиджи недолго помолчал. — Да, реально! Очень большое. — Тебя тоже пугает их размер? — Пётр бросил неожиданно резко, оборачиваясь на небоскрёбы. Молчаливые наблюдатели. — Здания? Не. Я про количество людей, и... Мы ведь в экономическом центре мира. Здесь всё важное, дорогое и большое. — В одном из экономических центров, — поправил Пётр, хотя это было не слишком уж важно. — Ага... — вздохнул Влад, а Пётр посмотрел на его мороженое, про которое явно забыли – оно плыло каплями к пальцам Влада. — Изабо позвала меня на футбольный матч в их университет, — внезапно заговорил Влад и опустил голову, шоркая ногой, — но я уже уеду. Снова это слово. Злое, колючее и неправильное. Пётр плотно сжал губы, следом за сжавшимся сердцем. Неужели маленькому путешествию суждено так скоро закончиться? — Ты же приедешь ещё? — Пётр не утаил надежду в голосе. — Да. Но хз, когда. Они замолчали. На долгие-долгие минуты, пока приближались к Статуе Свободы. Памятник стоял на острове, в глубине реки, и Пётр вцепился в него взглядом, как только очертания руки с факелом стали различимы, а шипы на ободке не сливались в пятно. — А ты? — спросил Влад. — Ты приедешь? — Приеду. Но не знаю, когда. Пётр и Влад остановились почти напротив памятника — ровно не получилось, потому что место уже было забито людьми. Дикиджи даже за телефоном не полез, чтобы сделать фотку, а опёрся локтями на ограждение и улыбнулся чему-то своему. Пётр последовал его примеру, разглядывая фигуру женщины. Статую воздвигли в конце девятнадцатого века, в честь официального принятия независимости США — знаменательная дата была выбита на табличке, которую женщина держит в левой руке. А по ночам факел в другой руке горел, словно настоящим огнём, но днём оставалось только представлять, как светится свобода. Интересно, можно стать свободным в мире, где всё разделено границами?

***

В глубине Нью-Джерси воздух был заметно теплее, а Влад и Петя двигались по навигатору, потому что, честно, весь Нью-Йорк был одинаковым. Повторяющиеся небоскрёбы, двери в магазины и рестораны, станции метро — Дикиджи узнал, что они в другом районе штата, только тогда, когда не увидел знакомых станций на схеме метро. Места различались только по положению реки. А так — та же тайга, только механическая. В скейт-парке Илья, Миша и Эмбер заняли скромную и короткую рампу. Её краска облезла там, где колёса мчались чаще всего — будто морщины на стареющем теле. Верхние площадки рампы достигали метров двух над уровнем асфальта, и это было низко для здешних рельефов, но за счёт этого — просторно. На одной из этих площадок Эмбер села на корточки и протянула Петру руку, предусмотрительно стянув митенку. — А вы его там не убьёте? — Влад испуганно округлил глаза, следя за тем, как Эмбер затаскивает наверх взрослого мужчину, почти не напрягаясь. Вопрос адресовался Илье и Мише, которые катались по горке рампы, друг к другу, почти синхронно. Эмбер переспросила у Петра, о чём говорит Влад на волшебном русском языке, и поржала над ним. — Эмбер попросила передать, что они катают нежно, — Гуменник улыбнулся, потому что Дикиджи выглядел, как забытый мячик снизу, вне рампы. Но потом Гленн протянула руку и ему, вновь с поразительной лёгкостью поднимая наверх. — Только не подходи близко к краю, — Эмбер показала в сход с площадки на изогнутую часть, диктуя почти по слогам, хотя уровень английского Влада не был настолько низок, и тот подыграл ей, бросив: «Андерстенд!». Пётр тем временем сел на площадку, подпёр локоть вещами Ильи и Миши, а спиной облокотился на перила со сколотой краской. Затем рампа дрогнула — это Илья с грохотом приземлился наверх. Пётр вскинул голову, загляделся на квады Ильи, неосознанно хотел проверить, не повредились ли они, хорошие... Илья стоял крепко. — А сделай сальто, — Дикиджи упёр руки в бока, будто не хотел пропускать Малинина к Петру и Эмбер, пока тот не выполнит элемент. Илья зло на него зыркнул – но он так на всех с рампы смотрел – и рассеянно встряхнул головой в шлеме. Миша запрыгнул на противоположную платформу, уступая горку Илье. Как он понял, что Малинин собирается прыгать — непонятно, потому что слова Влада точно не слышал... Почувствовал, скорее всего. Малинин съехал по горке, лицом вперёд и без лишних слов. Он сгруппировался, сжав колени и наклонив спину вперёд, чтобы набрать скорость — для этого ему понадобилось всего один раз проехать по старым следам на рампе. А когда нужный импульс был достигнут, рванул вверх — его длинные волосы под шлемом еле успели за ним, а Пётр снова отвлёкся на фиолетовые ролики, за которые Илья схватился, когда лениво переворачивался в воздухе. Почти как в кровати с утра, только более эффектно и менее сонно. Малинин приземлился на противоположную площадку и дал пять Шайдорову. — Как же это круто, — Влад улыбнулся Петру, который пытался в сумке Ильи найти какой-нибудь вредный напиток, потому что от его выкрутасов всегда пересыхало в горле. — Вживую круче, чем на видосах. Рампа снова загремела, когда Илья и Влад синхронно запрыгнули к ним. Только Малинин ещё неаккуратно закрутился на площадке, пытаясь не влететь в Дикиджи, который прослушал совет Гленн, и стоял посреди дороги. Илья упал на колени в защите — это был типичный метод смягчения от встречи с миром — и снова зло зыркнул на Влада. — А вот и Killer Queen подъехал, — Миша только посмеялся над Ильёй вместе с Эмбер и Петей, а Влада одарил сиянием брекетов. Малинин сел плечом к плечу Гуменника и отобрал у него бутылку с мегахимозной газировкой, которую тот всё-таки нашёл в сумке. Сделал несколько глотков и стянул с головы шлем. — А вы все так умеете? — Влад перевалился через перила, разглядывая скейтеров на рампах, боулах, стрит-плазах. — Так на похуе может только Илья, — Миша крутанулся на месте от безделья. — А как можешь ты? Миша задумался над ответом, и вместо него заговорил Пётр: — Миша просто так сальто не делает. Экономит силы, — он улыбнулся Шайдорову снизу вверх. — Тяжело? — Влад поинтересовался без тени издёвки. Эмбер издала стон и уехала на горку, потому что ничего не смыслила в этом разговоре, состоящим из русских букв. Петру даже стало немного совестно. — Ага. Много сил занимает. А я никакого кайфа с этого не рублю, — Миша бросил недвусмысленный взгляд на Илью. — Я знаю, что могу, и иногда делаю, чтобы не забыть, как. — Он подъехал к Владу и показал на скейт-парк. — А сейчас я пытаюсь пройти трассу, которую сам выдумал. Нужно всё объехать и не упасть. — Жесть. И это сложно? — У меня не получилось ни разу, — честно выдал Шайдоров, но затылок неловко почесал. — Я пробую. — А как ты выбрал это хобби? Это... очень... нишево... — Дикиджи расставил «непонимательные» паузы между словами. Малинин наклонился к Гуменнику и недовольно приметил: — А меня он не спрашивал. — Про тебя он знает, — успокоил Пётр. — Ты ему рассказал? — Илья подозрительно стрельнул глазками. — Он вообще многое про тебя знает, — широко улыбнулся Пётр. — А про Мишу – не знает. Илья выгнул брови, и Пётр приложил палец к губам, призывая к молчанию, потому что хотел послушать Мишу. — Ролики для меня – это инструмент. Я ими закаляю организм. Я ими борюсь с собой. Развиваюсь. Становлюсь сильнее, — Миша зазвучал, как школьник на уроке иностранного языка. — Респектуха, — Влад повернулся к Мише. С каждой новой фразой они пододвигались ближе друг к другу и дальше от Ильи с Петей. — Ты типа самурай? Жизнь посвятил самосовершенствованию? — Эм... да. Что? Я не понял, что ты сказал. — Пиздатый ты, говорю! Миша приподнял брови и отвернулся от Влада, и от Петра с Ильёй, поэтому его голос был очень тихим: — Спасибо... Логичное завершение разговора: Шайдоров уехал накатывать трассу, о которой поведал. Она была закольцована вокруг скейт-парка: начиналась с самого высокого квотерпайпа, чтобы набрать мощную скорость. Миша слетал с неё к пирамиде, которую легко перепрыгивал, будто попрыгунчик, и съезжал к длинной железной трубе. Там и начинались первые падения — не так-то легко скользить на подвеске по железной трубе. Но Миша успешно проскочил и выехал на плоскую поверхность, где сделал «пистолетик», а потом шёл... кёрб. — Curb не для квадов сделан, поэтому он не может её пройти, — Илья свёл брови к переносице, когда Миша упал на асфальт. Скейтер в кепке помог ему подняться, и они заговорили об этой штуке. — Илюха, — Эмбер посмотрела на Илью, который лежал на коленях у Петра, откровенно бездельничая, и заговорила на английском, — ты там опять бубнишь про то, что кёрб – херня для скейтеров? — Это реально херня для скейтеров, — Илья внезапно переключился на родной язык, и Пётр чуть-чуть растерялся. На секундочку. — На квадах можно где угодно проехать, придурок. — Так пусть едет, а не подвеску долбит. — Резонно. Пётр вгляделся в Мишу: речь шла о том, что он пытается скользить по краю кёрба на подвеске, — как на трубе перед этим, но усложнённо — между передними и задними колёсами, но ему явно не хватает то ли толчка, то ли веры в то, что он доедет до конца небольшого блока. На скейте, наверное, это делать проще, потому что там поверхность значительно больше. Эмбер расстроенно вздохнула, когда у Миши снова не получилось даже под наблюдением нескольких скейтеров, и съехала с рампы. Влад, который всё это время пристально следил за Мишей, последовал за ней. С рампы съехал, как с настоящей горки. Пётр наконец выловил момент: — А ты почему прохлаждаешься? Илья поднял глаза на Петра так, как умел только он — вздёрнул брови и сморщил лоб. Лежал, накрытый своей ветровкой, а у Петра уже нога затекла, потому что Илья после того сальто так и не поднялся. — Когда ты рядом, ничего не хочется делать. Гуменник позволил сладкому удовольствию от таких слов растечься по телу. Значит, Илье с ним хорошо. Значит, Илья чувствует себя в безопасности, и мозг подрубает энергосберегающий режим. А точнее — ставится на зарядку. Пётр только за. Он не против возможности стать курортным островком для Ильи. — Больше не будешь меня впечатлять? — улыбнулся Гуменник, смахивая прядки со лба Малинина там, где был шрам. — Я никогда не пытался тебя впечатлять. Пётр прищурился. — Ты обиделся, когда я не оценил твой талант с одного раза. — Не помню такого, — Илья свёл брови к переносице. Пётр отстал от Ильи, предварительно дёрнув за щёку за откровенную ложь, и поднял голову. Уже темнело, но фонари ещё не зажглись, поэтому Миша в мягком, даже детском полумраке, разгонялся и запрыгивал на кёрб, где страховала Эмбер, а Влад скандировал: «Миша! Миша! Миша!». Он проезжал блок, но спотыкался в самом конце — не мог освоить технику спуска. Получалось, но редко. Гуменник, к своему стыду, действительно редко вот так наблюдал за Шайдоровым, предпочитая Малинина, который всегда был рядом, и который всегда был ярче, чем другие. Но теперь, когда Илья не мог собраться с силами, чтобы встать, Пётр наконец увидел Мишу. Мишу, который отошёл куда-то внутрь себя, судя по сосредоточенному выражению лица, а ролики использовал как инструмент. Как один из способов, с помощью которого можно достичь нового, а значит — заново поверить в себя. Такой стиль жизни: движение от одной цели к другой. Миша проецировал это даже на скейт парк: выбрал для себя такой вид хобби, и теперь двигался от одного препятствия к другому. Маленькими, упорными шагами. И когда он застревал на одном этапе, он не объезжал преграду. Повторял так долго, сколько потребуется. Дикиджи что-то Шайдорову объяснял, показывая положение ног, и Гуменник лениво улыбнулся. Влад всегда всем помогал, жил с душой на распашку — и было бы хорошо, если бы это оказалось тем, что нужно Мише. Шайдоров поменял тактику так, как сказал Дикиджи: теперь он ехал не боком, а лицом, одну ногу вывел вперёд, а вторая была под телом, колени согнуты. И неожиданно, это очень помогло. У Миши сразу получилось спрыгнуть, а потом получилось ещё раз, и ещё. На четвёртый раз он спрыгнул максимально уверенно и рванул к боулу. Там он проехался по стенкам, и снова упал, не набрав скорости, чтобы выехать из него. Что ж. С одним из испытаний Мише помог Влад. Пётр решил, что достаточно навалялся с Ильёй, и поднял их на ноги. Пришлось спрятать ему поцелуй за ухом, в волосах, там, где никто не увидит и не узнает, чтобы он перестал выглядеть таким недовольным. Они спустились к ребятам, а Миша одновременно пожаловался и порадовался из-за того, что так долго не мог приловчиться к этой конструкции, а разгадка лежала на поверхности. А потом... Ой-ей. Вообще, кажется, Эмбер говорила о том, что боулы — экстремальный рельеф, несмотря на то, что выглядят безобидно. В них нужно держать под контролем всё тело, потому что легко потерять координацию и врезаться носом в стенку, слегка качнув корпусом. Что Миша и сделал. Ну, почти. Пётр, как всегда, пропустил всё, что произошло, потому что в скейт-парке все двигались стремительно. Но Миша катался по боулу, и Влад что-то ему сказал — Миша повернул голову и врезался в какого-то чувака на велосипеде, и они вместе шлёпнулись на грязную площадку. К счастью, ора не поднялось, да и крови не было, но когда Миша выехал из боула, на его лице очень отчётливо проступали линии боли, которые он либо плохо скрывал, либо не мог скрыть вообще. — Голова? Нога? Рука? — Эмбер подъехала к нему, производя визуальный осмотр. Миша в ответ нервно улыбнулся и поднял ладонь — пальцы слегка покраснели, и Миша осторожно ими шевелил, проверяя подвижность. Прошло около двадцати минут, и всем стало очевидно, что Миша сломал средний палец. Или вывихнул. Или ушибся, но так сильно, что это смахивало на перелом. — Бля-я-я, Миша, — Илья покачал головой, потому что по небольшой припухлости в костяшках и расстроенному лицу Влада не очень была понятна степень травмы. — Прикольно будет, если тебе гипс наложат на один палец. Всегда будешь показывать всем фак. Обменялись улыбками. Понятное дело, перелом пальца — несмертельно и даже несерьёзно, пока не торчит кость и не льётся кровь. Но смешил и расстраивал сам факт: Миша из-за Влада повредил палец. Гуменник улыбнулся. Зато Миша теперь точно не забудет Влада сразу, как тот уедет. Может, не забудет вообще никогда.