QUAD GODS

В Америке существует целая система, специализирующаяся на травмах. Convient Care — для мелочных синяков и порезов, где врачи жуют конфетки и выслушивают перепуганных мам за своих детей с маленькой царапинкой. Urgent Care — более серьёзное отделение, куда поехал Миша. Влад, кстати, отправился с ним, поддавшись манипуляциям Миши — грустное лицо и бескомпромиссное «Влад, я из-за тебя сломал палец, побудь со мной в этот вечер». А ещё существует ER — отделение неотложной помощи, где Илье и оставили шрам на лбу, на который любит смотреть Петя. Илье тогда было четырнадцать лет, и он сошёл с ума из-за несправедливости. Он пытался появляться дома как можно реже, мотая дни на улице — так и связался с плохой компанией, где пили самодельные настойки, крутили марихуану и кололись героином. Илья к наркотикам не притрагивался, потому что антинаркотическая пропаганда в средней школе была реально рабочая, и за это его, разумеется, считали лузером — Илья чувствовал себя ущемлённым и никчёмным, поэтому ему срочно требовалось восстановить репутацию среди крутых подростков... Единственный способ сделать это, не притрагиваясь к наркотикам — наглотаться их ручной алкогольной мешанины, ничем не закусывая. Должное признание Малинин получил. Ему аплодировали, будто он побил мировой рекорд в количестве шотов за раз, и Илья гордо задирал голову, показывая всем язык. ...секундное удовольствие от чужого одобрения оказалось непомерно дорогим. Так хреново, как тогда, Илье не было никогда в жизни. Илья однажды читал книжку, где из тела священника изгоняли дьявола, заливая в горло святую воду и припечатывая крест к груди, что вызывало непроизвольные судороги и невыносимую боль — вот ощущения были такие же. Все органы перепутались, голова стала каменной, а душа пыталась выпрыгнуть из непригодного для жизнедеятельности места вместе со рвотными позывами. Илья тогда просил прощения у самого себя и обещал, что никогда больше пить не будет, а всех смеющихся над ним придурков сдаст свиньям. Когда из желудка вытекла вся желчь, Малинину стало настолько плохо, что он перестал боль ощущать. Скажем, второе дыхание открылось. И его сдающие мозги захотели залезть на квотертайп, что Илья и сделал, а там, наверху... Всё перед глазами плыло ядерно-неоновой краской, будто кто-то залил ему бензина в веки. Илья широко расставил ноги и руки, боялся шевелиться, потому что ему казалось, будто он чувствует движение земли, а гравитация больше не работает — один вздох, и он упадёт в расщелину между литосферными плитами, прямо в мантию. Если вы когда-нибудь думали о том, насколько страшно упасть в мантию Земли, то понимаете, какой ужас поглотил Илью. Он громко плакал, а головокружение и бредовые мысли от этого разжигались только сильнее, и он звал своих друзей, но всем, как всегда, было плевать. Или он не звал? Или, напротив, говорил, что помощь ему не нужна? Илья не помнил. Все воспоминания к этому моменту превращались в кучу мусора, потому что в итоге Илья всё же упал с квотертайпа. В голове застрял один-единственный момент, словно полароидный снимок: большая лужа крови. После — провал в памяти, будто фотограф забыл проявить снимки, и только потом — потолок больничной палаты. Сломанная рука, трещина черепа и ушиб мозга. Обошлось без хирургического вмешательства — Илье всего лишь нужно было проваляться овощем в больничной койке несколько месяцев, корчась от мигреней и бредовых снов. Вот так негероически получил свой шрам на лбу Илья — иногда даже врал другим, что получил его, когда пытался сделать мегасложный трюк. А то совсем уж скучно. А ещё шрам делил его жизнь на «до» и «после» в его взаимоотношениях с родителями. По-настоящему люди раскрываются в стрессовых ситуациях, да? Вот и родители Ильи перевернули его впечатление о них. Оказалось, что отец и мать Ильи — хорошие. Малинин думал, что мучительные дни проведёт в одиночестве, а родители даже не позвонят в приёмную, чтобы спросить о состоянии ребёнка. Он, конечно, драматизировал: мать и отец посетили его сразу, как он вышел из реанимации. Их лица, напуганные и напряжённые, Илья запомнил хорошо. Мама плакала, благодаря Бога, что всё обошлось, а папа стоял у окна, сжав губы. Они переживали. Им было не всё равно. Так началась реабилитация Малинина. Повезло, что медицинская страховка была оформлена — Илья лежал в достойной клинике с заботливыми врачами и качественными процедурами. Возможно, именно поэтому он восстановился быстро... Но большую роль сыграла родительская забота — лучшее лекарство, особенно, когда тебе четырнадцать, и когда этой заботы тебе не хватало. Мать, которая стала мамой, находилась рядом все приёмные часы. Она держала за руку и шептала слова успокоения, когда Илья мучался от лихорадки или слуховых галлюцинаций. Папа приходил реже, но всегда со сладостями, которые проносил в карманах куртки, ведь сладкое в больнице было запрещено. Он рассказывал про свою молодость в СССР — и Илья эти истории обожал, мечтая о подобной юности. Иногда мама приходила с Лизой — младшей сестрой Ильи, которую он ненавидел. Когда четырёхлетняя девочка заходила в палату, голубые больничные стены разукрашивались в цвет обиды и горькой зависти. Илья отворачивался к стенке и не отвечал на вопросы, накрывался одеялом с головой, надеясь, что так родители поймут — Лизе здесь не место, потому что именно она виновата в том, что Илья прикован к койке. Малинин ненавидел Малинину уже достаточно долго — с момента её рождения. Интересно получается: живёшь-живёшь, купаешься в родительской заботе и присмотре, а потом появляется новый ребёнок, и родители уходят к нему. Лиза — то, Лиза — это. Когда ей исполнился год, Илья начал закатывать настоящие истерики из-за того, что про него вообще забыли. Мать объясняла, что Лиза маленькая, что ей нужно подрасти, и тогда всего будет поровну, но... с возрастом стало только хуже. Лиза росла, Илья рос, но потерянное родительское время не получал. Он завидовал, ревновал и обижался на свою сестру. Он так сильно злился, когда видел, как над ней порхают, словно над редким видом растения, что старался не появляться дома лишний раз вообще. Он ненавидел её и не расстроился бы, если бы с ней случилось... что-то плохое. Илья был злым ребёнком. Сошёл с ума из-за несправедливости. Связался с плохой компанией. И думал, что это круто — желать родной сестре несчастья, потому что так сказали ребята с площадки. Но в больнице Илья переосмыслил некоторые вещи. Он понял, что ошибся: его родители не плохие. Были бы они плохие — не навещали бы и не переживали о травмах. Илья даже подумал о том, что он реально придурок, и он зря создал из матери, отца и сестры врагов, но... Нет. Не зря. У Ильи хорошие родители. Но они его не любят. Чтобы получить ту же ласку и внимание, которое получает Лиза за своё существование, Илье понадобились алкогольная зависимость, две сломанные кости, черепно-мозговая травма и несколько месяцев в больнице. Чем обусловлено неравное распределение любви? Илья искал ответ на этот вопрос столько же лет, сколько исполнилось Лизе в последний день рождения. Наверное, дело в том, что у неё миловидные черты лица, волосы светлые, — не как у Ильи, русые, а прямо-таки блондинистые, сказочные — голосок звонкий, она плачет меньше, чем плакал Илья в её возрасте, она девочка, и, конечно, не создаёт тех проблем, что создаёт Илья. Проще говоря, Илья хуже неё во всём — так разве можно злиться на родителей? Илья злился, хотя это и глупо. С возрастом Малинин перестал ненавидеть сестру — только потому, что в целом начал относиться к миру добрее. Он всё ещё её не любил, воспринимал, как соседского ребёнка... Или, скорее, сам поставил себя в эту позицию. А для родителей воздвиг стену из ненависти и обиды, и их признание искать перестал, когда окончил школу. Малинин нехватку любви заполнял мимолётным отношениями и половыми связями, которые ни к чему не обязывали. На наркотик он всё же подсел — на иглу чужой любви, которая затягивала яму в сердце, но оставляла ещё большую пропасть, когда время действия подходило к концу. Илья хотел много, быстро и легко — поэтому он никогда не заводил отношения дольше, чем на пару месяцев, и уходил, когда становилось тяжело или скучно. Потому что рядом всегда был Алекс или ещё кто-то такой же, как Илья, кто мог предоставить порцию любви без лишней мороки. Малинина всё устраивало. Он привык жить между двух огней, стравливая своих бывших и выбирая кого-то третьего. Илья никогда не страдал из-за разлуки дольше, чем несколько дней, и быстро выходил из себя, когда кто-то спамил ему в личку «Я не могу тебя забыть». Fuck. Будто в Илье есть что-то, из-за чего можно так убиваться. Малинин никогда не ощущал себя несчастным. Он понимал, что поступает с людьми плохо и делает то, о чём другим людям совесть не позволяет даже думать, но ему было всё равно. Чужие чувства — не его зона ответственности. Он думал, что так будет всегда. Но так же, как с возрастом пропала ненависть к сестре, в его голову закрались подозрения, что так он долго не протянет. У подозрений было весьма чёткое лицо Петра Гуменника. Илья задумался об этом тогда, когда лежал на коленях у Петра, а ему пришло сообщение от Алекса: «Скучаю», и Илья смахнул уведомление, мгновенно вспотев. Одна только возможность того, что Петя узнает о нём бросила Илью в дрожь, хотя он не отвечал Алексу и ни на какие предложения не соглашался. Кожа полыхала слишком ярко и остро, пока Петя разглядывал Илью, — как всегда, немножко задумчиво, но не пристально — а телефон жужжал уведомлениями: «Идёшь к Адаму завтра?». Нет. Нет. Нет. Никакого Адама. Никакого Алекса. Алекс улетел в чёрный список, а звук на телефоне Илья убрал вовсе. Казалось, ещё одно уведомление — и Петя узнает всё. Каждый неискренний комплимент, который выдумывал Илья, только чтобы залезть в чью-то постель. Сладкую ложь, которой Илья смягчал впечатление о себе после разрыва отношений. Все ночи, когда Илья выбирал любовный интерес, сравнивая фотографии в инстаграмме. — О чём задумался? — Гуменник едва заметно склонил голову на бок, вытаскивая Малинина из задумчивости. Илья и Пётр наслаждались засыпающим скейт-парком на лавочке без спинки. Парни и девушки не спешили расходиться, несмотря на непроглядную тьму — зажигали фонарики на телефонах и раскладывали в округе, потому что сезон подходил к концу. Неработающие фонари скрывали и две переплетённые фигуры на сломанной лавочке. Оплот безнаказанности. Пространство, дышащее свободой. — Nothing... — Малинин похлопал карманы на джинсах и ветровке. Удивился, что Петя, оправдывая опасения, заметил чужую задумчивость. — I mean... Ничего. — Илья?.. Мысли читает, не иначе. Либо Илья слишком громко думал, зависнув глазами в ближайшей лавочке, где Эмбер смеялась со скейтерами, похожими на рэперов. — Нормально, — Малинин вдохнул спасительную порцию табака. — Мысли. Знаешь такую штуку? — Знаю, — Пётр легонько улыбнулся. — Ты уверен, что не хочешь со мной поделиться? Малинин задёргал рукой с вейпом. — Не знаю, — Илья положил голову Пете на плечо. — Ты такие слова подбираешь, что я хочу... to repent of everything. — Не могу даже предположить, что это значит. — Не угадаешь, — Малинин улыбнулся, не имея идей, как «repent» звучит по-русски. — Признаться? Обличить? Раскрыть тайну?.. Гуменник растратил все варианты, но нужный так и не сыскал, а Илья с каждым новым словом улыбался шире, восхищённый разнообразием русского языка и осведомлённостью Пети. Поток размышлений Илья прервал поцелуем, из-за чего Петя неодобрительно нахмурился и бросил взгляд на скейт-парк. Петя осторожный, внимательный и чуточку напряжённый. Илья не мог его раскрепостить, и уже свыкся с мыслью, что Петя такой человек. Собранный. Начнись сейчас пожар — был бы тем, кто всех эвакуировал и вызвал пожарных, не дёрнув и мускулом, но после этого обязательно свалился бы к Илье в утешительные объятия. Илья хорошо узнал Петю. И это... наводило на определённые мысли. Раньше Малинин никогда не узнавал своих партнёров так близко. Большая часть их личности оставалась за завесой, которую никто не сдёргивал, потому что протяжённость знакомства исчислялась днями. Незнакомая и чужая душа — так себе место для путешествия. Но Петя... Илья в сокровенном Пети даже комнату себе обставил, а Петя выдал дубликат ключей. Почему? Нет, серьёзно, как это произошло? За всё время, проведённое с Петром, Илья не захотел поцеловать другого ни разу. Импульсивное желание, которое следовало по пятам с подросткового возраста... отстало. Замедлилось, или Илья вырвался вперёд. — Я никогда не был в таких долгих отношениях, — тихо сказал Малинин, вжимаясь щекой в плечо Гуменника. Илья надеялся, что Пётр его не засмеёт. Потому что их отношения длились жалкие полгода, но для Ильи это был неповторимый рекорд. Полгода с одним и тем же человеком... — А у меня никогда не было таких страстных отношений, — Пётр положил свою голову на голову Ильи. Малинин захотел спросить, почему, но вовремя осёкся. Любовь не требует причин. Ни один из её аспектов. — Как ты относишься к... cheating? — вместо этого спросил он. — Измена в отношениях? — Пётр уточнил, а Илья угукнул. — Я, р... А что? Гуменник выпрямился, а его мышцы напряглись, поэтому Малинин приподнялся и испугался, когда увидел напуганное лицо напротив. Они уставились друг на друга, как жабы на камушке с глазами на выкат. Петру испуг вообще не шёл... Погодите, что? Илья резко выдохнул и подскочил, пошатнувшись на квадах. — Нет! Нет! — он закричал. — I didn't cheat on you! — он замахал руками, показывая крест. — Я... спросил... и всё... Малинин медленно потух. Fuck. Стало мерзко, стыдно и грустно. Почему-то захотелось встать под горячий душ. Петя допустил мысль, что Илья собирается признаться в измене... Неужели такое впечатление о себе создаёт Илья? Ужасно. Позорно. Неприятно почти так же, как если бы Илья и правда рассказывал о том, как переспал с другой... — И... извини, — после затяжного молчания заговорил Пётр. — Ты сказал это таким тоном, что я подумал... Неважно. Забыли. Илья. Всё нормально, — Пётр положил ладони Илье на плечи, от чего тот сгорбился ещё сильнее. Малинин закрыл лицо руками, а липкий стыд продолжал ползти по телу. Петя его теперь ещё и успокаивает... Илья предстал перед ним в самом отвратительном свете из всех возможных. Опять. — Точно не изменяешь? — Пётр прижался губами ко лбу Ильи. — Нет! — Малинин выпрямился, раскрыв глаза и шмякнул головой подбородок Гуменника. Раздался стук зубов. — Лестно слышать, — Петя поморщился и схватился за подбородок, но улыбаться не перестал. — А хотел? — Нет! Пётр рассмеялся, и теперь Илья краснел не от позора, а от стеснения. Он проморгался и рассеянно почесал нос, разглядывая улыбку Петра, и размышляя, зачем Петя появился в его жизни. Совсем скоро Илья и Пётр попрощались с Эмбер и покинули скейт-парк. Миша и Влад молчали, — чёрт знает, где их там носит с травмированным пальцем — а с неба посыпались снежинки. Большие снежные хлопья застревали в волосах и оседали на одежде, а Илья поражался тому, насколько притягательно выглядит Петя в снежных декорациях. — Так что ты там спросил? — Пётр сжал руку Ильи. — Я плохо отношусь к изменам. — Мгм. Не знаю, какой ответ я ждал. — А что? Малинин заправил прядку волос за ухо, которую тут же выбил обратно ветер. Я хотел убедиться в том, что я мудак. Но только пожал плечами. Петя остановился, и Илья испугался, что тот будет настаивать на ответе. Но Петя всего лишь поднял голову к небу и заговорил: — Представляешь, снег падает из неба прямо на нас. Проходит такое большое расстояние, а мы ходим по нему и можем потрогать. Это так... красиво, — Гуменник выдержал паузу, вероятно, всерьёз задумываясь о красоте этого явления. — Мы можем коснуться того, что далеко над нами. Илья смотрел не на небо, а под ноги, потому что асфальт не предназначался для езды на квадах, но, услышав фразу, задрал голову — снежинка тут же прилетела в глаз. — Это... отсылка на что-то другое. Да? — Малинин почесал затылок, переводя взгляд на Гуменника. Темнота очерчивала его профиль, и Илья загляделся на цвет кожи. — М? — Гуменник выгнул бровь. Малинин почувствовал себя глупым: — Любовь. Гуменник посмотрел на Илью, и тот даже не попытался сделать вид, что не пялиться. — Думаешь, любовь нам даровал кто-то свыше? — мечтательно выдохнул Гуменник, явно встревоженный фразой Малинина. — Можно и так сказать. Если бы там кто-то был, — Илья лукаво прищурился. — Неважно. Важно то, что наша любовь, — Петя понизил голос до шёпота и сжал ладонь Ильи, — для чего-то нужна. Снег бил по веткам и опавшим листьям, будто шуршал страницами захватывающей книги, а Петя захватывал Илью изумрудным блеском глаз. У Ильи началась тахикардия, а мысли пошли крахом. — Я знаю, — зашептал Малинин, наклоняясь к губам Гуменника. — Мы... overthrow the government! Пётр, ожидавший что-то более романтичное, хмыкнул и ткнул Илью в лоб, отодвигая от себя. — Ничего себе, — сказал Петя. — Может, что-то попроще? — Например?.. — Например, избавиться от комплексов и нерациональных страхов. Побороть ложные установки... и все детские травмы. Малинин постучал колёсами по асфальту, болтая своей рукой, переплетённой с рукой Гуменника. — Нет, — вздохнул Илья. — Проще overthrow the government. — Согласен, — улыбнулся Пётр. — Но представь, как обидно будет жить в мире, где нет государств и органов власти, но продолжать искать причины для любви? Илья не ответил.