QUAD GODS

Утро началось намного приятнее, чем ожидал Пётр. Он был уверен, что это из-за Ильи, который тяжёлой головой давил на грудь. Тело ныло, будто лежало без движения всю ночь, а яркий дневной свет беспощадно жёг глаза. Пётр медленно моргал, перебарывая желание вновь окунуться в беспамятство, наслаждался тихим, густым и живительным моментом рядом с Ильёй. Захотел зарыться пальцами в светлые волосы, и понял, что уже. Повернул голову в сторону, приятно растягивая затёкшую шею и бесцельно уставился на свой ноутбук, почему-то открытый, но с погасшим экраном. Только сейчас осознал, что в комнате душно и закрыто окно, хотя он всегда открывает его перед сном, а голова такая тяжёлая не из-за сонливости, а из-за... алкоголя, выпитого ночью? Или из-за того, что Пётр и Илья вернулись домой на рассвете? Сердце ударилось об горло, а мурашки окатили тело, словно ледяная вода. Пётр дёрнулся, бросая взгляд на светлую улицу за окном, а следом — на часы, висящие на стене. Проспал. Он подорвался, запоздало думая о сне Ильи, но тот, как плюшевая игрушка, свалился на матрас и обнял одеяло, заменяя им Петра. Гуменник же ещё раз уставился на часы, следя за движением стрелки. Отыскал свой телефон на столе и поставил его на зарядку, когда тот не подал признаков жизни. Собирался Пётр шустро, продумывая действия наперёд, чтобы зря не тратить время на расхаживания взад-вперёд. Телефон напугал пропущенным вызовом от тренера и расстроил сообщениями от Влада. Влад... Гуменник встал под душ, намываясь уже не так суетливо и без паники, понимая, что лишние пять минут погоды не сделают, учитывая то, что опоздал он уже на три часа. Воспоминания о прошедшей ночи и утре воскресали в голове вместе с болезненной пульсацией, вызванной алкоголем. Пётр надеялся, что Рафаэль Владимирович не откажет в сотрудничестве, если вдруг узнает, почему фигурист собирается на тренировку так поздно. Всё ночное веселье началось тогда, когда Илья прибежал с горящими глазами, щеками и ушами. Он чуть не перевернул стол и стулья, пока громко шептал Пете на ухо о том, что Влад и Миша целовались в туалете. Пётр раз пять уточнил, что всё верно услышал. А потом сверлил взглядом безоблачное небо, пока на сердце скребли кошки. Последние часы Влада в Америке утекали, как песок сквозь пальцы, и Влад разделял их не с Петей, а с Мишей. Глубокой ночью компания разбрелась, договорившись вновь встретиться у трансфера Влада. И тогда Илья под покровом ночи прошептал в комнате Петра: — Ты ревнуешь Владика? — он изучал чужое лицо взглядом. Гуменник тогда немного подумал, почесав бровь. — Не думаю, что это слово здесь подходит. Скорее... — Пётр перебрал варианты, но пьяный, сонный и опечаленный разум не отвечал. — Не знаю. Ревную. Третий час ночи, а они всё ещё не вернулись. Малинин сжал губы и нахмурил брови, теребя краешек одеяла. Гуменник слышал его мысли: Илья ревновал ревность Петра, но не говорил об этом вслух. Считал, что сейчас это не к месту. Тишина баюкала, уличный фонарь оставлял бледные следы на лице Ильи, которые разглядывал Пётр, лёжа на подушке. Красивые следы. Нечеловеческие. Пётр не успел обдумать свои действия, как уже касался подушечками холодной щеки Ильи, отслеживая длинные линии теней, которые оставались после пальцев. Илья тогда улыбнулся и наклонился к Петру, утянув в вязкий поцелуй. Сердце медленно стучало. Пётр позволял любви просочиться в кожу. Он чувствовал, что его любят... Вновь их компания встретилась ближе к утру, на остановке. Пётр прятал нос в вороте пальто и до крови разодрал губы, пока Алиса, Стивен, Илья и Миша по очереди обнимали Влада. Отсутствовала Эмбер, у которой уже началась смена, и Изабо, которой хватило ночных прощаний с Владом. Пётр же поймал удивлённый взгляд Дикиджи, потому что тот не привык к культуре объятий. Гуменник в ответ только покачал головой и тоже прижал Влада к себе, игнорируя ком, застрявший в горле. Дышать старался медленно, чтобы выровнять пульс и затормозить момент. Потом воспоминания рвались на куски. Автобус Влада, скрывшийся за высоткой вдалеке, дорога домой, грусть и печаль, стекающая в отчаяние. Собственные руки на глазах, прячущие слёзы от Ильи, сидящего рядом. Пётр не плакал, но слёзы держались на ресницах. Зачем это всё? Наверное, для чего-то нужно.

***

Пётр вернулся в рутину резко и нервно. Хоть тоска быстро отступила, а меланхолия притаилась... Остался таймер в голове. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тревога поглощала Гуменника, тренировки истощали организм, оставляя после себя обезвоженную сушу. Пётр привык преодолевать себя, сражаться со своей слабостью, но так сложно не было никогда. Отъезд Влада врезал по голове, случайное любопытство заставило открыть социальные сети и выжрало мозг обсуждениями в интернете. Складывалось впечатление, что триумфа Петра ждёт весь мир. Не только Россия, не только Европа, а все континенты мира, включая Северную и Южную Америку. Хоть Гуменник и убеждал себя в том, что ему так только кажется из-за алгоритмов интернета, волнение не оставляло. Поле, сплошь покрытое бомбами... Впрочем, не всё было так плохо. Если оставить тему тренировок и фигурного пути, — а Пётр старался не думать об этом по вечерам, ночам, ранним утром и в единственный выходной на неделе — то судьба складывалась счастливая и насыщенная. Гуменник всё реже появлялся дома, предпочитая своей безликой и плохо обжитой комнате улицу, дом Ильи, Миши или даже арендованную комнату Эмбер. Однажды это заприметила мама, и стало стыдно. Будто у Петра, в самом деле, своего дома нет... Но что поделать, если у Ильи кровать мягче и теплее? Пётр однажды проснулся посреди ночи, и его прошибла идея, граничащая одновременно с реальностью и фантазией. Он захотел съехаться с Ильёй. Звучало, в правду, как мечта. У Петра и так нервы сдавали, а вечная потребность прятаться по углам от родителей и вести себя тихо по ночам, изводили окончательно. Если бы это ушло из его — из их — жизней... И вот тут Пётр натыкался на вероятную проблему. И это даже не бытовой вопрос, а... Как сказать? Либидо Ильи. Чем больше Пётр проводил времени с Ильёй, тем острее понимал, что у того не кровь в венах, а керосин. Гуменник с поразительной частотой обнаруживал себя обессиленным на сбитой простыне, и иногда даже опаздывал на тренировки из-за того, что поддавался искушению и долго целовался с Ильёй. А Малинин как самая настоящая аддикция — либо не начинай вообще, либо пропадай безвозвратно. Невозможно остановиться после одного поцелуя. Невозможно игнорировать искрящийся взгляд и ладонь на бедре. Невозможно отказать шёпоту, обжигающему ухо. Пётр не мог возразить. Хуже — он не хотел возражать. Илья же заметно скучал и толкал их сексуальные взаимоотношения на новый уровень, спрашивая о фетишах и эротических мелочах. Пару раз Гуменник пил. В скейт-парке, с чужих бутылок, когда голова думала слишком усиленно. Он потом себя за это винил, так что в следующий раз притрагиваться к бутылке хотелось не так сильно. Миша теперь, как Стивен, постоянно сидел в телефоне, и Пётр каждый раз удивлялся, когда видел знакомую аватарку Влада в Мишином телефоне. Алиса начала чаще появляться в скейт-парке, зависая с Эмбер, потому что они готовились к городским соревнованиям, от которых отказался Илья — Пётр был уверен, что тот об этом потом пожалеет. Но да ладно. Важно было не это. Важна была приближающаяся зима вместе с первым этапом Гран-при и Илюшиным днём рождения.

***

Илья вздохнул, стоя возле окна кухни, которое транслировало улицу, накрытую тонким слоем снега: — Это всё. Сезон закрыт. Пётр глотнул горячего чая и поставил кружку на стол: — Где вы собираетесь зимой? — Гуменник говорил о тех посетителях скейт-парка, с кем они не общались тесно, но с которыми взаимодействовали каждый раз, когда там находились. Как друзья, только не совсем. — Иногда ребята приходят на скейт-парк зимой. Там круто, — Илья развернулся и повёл плечом. — Скейт-парк крутой. Пётр одобрительно промычал. — Я несколько раз Новый год встречал там, — продолжил Илья. Помещение разорвал звонкий, девчачий, громкий голос сестры Ильи, которая до этого слушала разговор с жадно раскрытыми глазами: — Я встречаю Новый год с родителями! — по-английски огласила она. — А ты? Пётр повернулся к Лизе, сидевшей на соседнем стуле. Её ноги не доставали до пола, а две тонкие косички торчали в стороны, недавно заплетённые мамой. Он улыбнулся ей. — Я тоже отмечаю с родителями. — Кру-уто! Мама печёт пирог, а я украшаю ёлку! Вместе с папой! — Лиза говорила громко, некоторые гласные срывались на визг, и Пётр слегка морщился, но умилённая улыбка с его лица не сходила. — И мы смотрим фейерверки! Лиза легко забалтывалась. Слово цеплялось за слово, и она с горящими глазами рассказывала все тонкости своей детской, невинной и весёлой жизни. Пётр быстро терял смысл повествования, отвлекаясь на её дёрганные движения руками, лёгкие припрыжки и бешеное движение лицевых мышц. Пётр начал бы злиться, если бы Лиза не была ребёнком. Помните? Гуменник хороший слушатель, и многие нагло этим пользуются. Но Лиза не пользовалась, она не понимала. Поэтому Пётр зачарованно слушал, улавливая мелкие схожести в её мимике с мимикой брата. И этот самый брат в какой-то момент чуть ли не волоком утащил Петра с кухни в свою комнату, пока Лиза продолжала болтать вслед. — Ты от неё не устаёшь? — Гуменник прошёл внутрь комнаты, дёргая американский флаг на стене за край, прислушиваясь к голосам родителей Ильи снизу. — Она не такая обычно. Это ты ей... понравился, — странный тон. То ли удивлённый, то ли обиженный, то ли нейтральный. — Да? Рад, — Пётр улыбнулся. Он хотел сказать, что Лиза пришлась по вкусу и ему, но помнил о том, насколько тяжёлые у Ильи с ней отношения. Он не знал всех подробностей, но отрешённый взгляд Малинина говорил о многом. Гуменник иногда задавался вопросом, каково это — быть чужим родному человеку. Илья плюхнулся на кровать и вытянул обе ноги. — А что она думает о тебе? — Пётр не спеша подошёл к кровати и сел рядом. — Мы не разговариваем. Я думаю, ей всё равно на меня, — Илья свёл брови к переносице, задумавшись. — Думаешь? — Yap, — Малинин повернул голову, волосы зашуршали о простынь. — Уверен? Илья сел и нахмурил брови, приглядываясь к Петру. — Ты намекаешь на что-то? — Малинин, похоже, действительно не до конца понимал, есть ли подтекст в мыслях Гуменника. Пётр закинул ногу на ногу и положил руки, скрещенные в замок, на колено. — Да. Что, если она... — Пётр взял паузу, чтобы подобрать правильные слова. — Что, если она чувствует твоё пренебрежение? Это не проходит бесследно для детской психики... — Мне всё равно, — отрезал Илья даже раньше, чем Пётр закрыл рот. Гуменник посмотрел на свои домашние штаны в клеточку и беспомощно вздёрнул брови. Он захотел смять этот разговор и выкинуть в мусорку, как ненужный чек, но передумал. — Что она такого тебе сделала? Илья громко вздохнул, чтобы Пётр точно услышал, а Гуменник обернулся, ожидая ответ и давая понять, что так легко он эту тему не оставит. Он и Малинин некоторое время смотрели друг на друга. — Was born, — легко сказал Илья, и Пётр сначала не понял, что это за слово. Лучше бы и не понимал. Когда смысл сказанного сформировался в чёткую и понятную мысль, Гуменник непроизвольно вытянулся и уставился на Малинина, а тот скрестил руки на груди и отвёл взгляд в сторону. Он не переставал хмуриться. — Господи, Илья... — Не говори ничего. Ты спросил – я ответил, — Малинин поджал колени к груди. — Извини, если я ответил не так, как хотел ты. — Нет, Илья, я... Гуменник развернулся и сел ближе к Малинину. Яд, появившийся в словах Ильи, и его закрытая поза задели сильнее, чем слова о сестре. Потому что Пётр не обвинял Илью в бессердечности, он... жалел его. — Это ужасно, — выдохнул Гуменник, пока мысли заполняли голову. — Я? — Нет. Ситуация. Так быть не должно. Что бы Илья не говорил, какой бы смысл в свои слова не закладывал, таких разговоров случаться не должно. Пётр хотел, чтобы Илья испытал ту же привязанность, что пробуждалась в нём, когда он думал о своих братьях. Чтобы у Ильи не было поводов скучать во время разговоров о Лизе и говорить, что её проблема — пришествие в этот мир. До такого доводят родители. Пётр иррационально захотел спуститься вниз и на пальцах объяснить Татьяне и Роману, где они просчитались, и что теперь с этим делать, но с места он, конечно, не сдвинулся. Ведь родители Ильи — тоже люди. Они не сделали это нарочно. Впрочем, от ответственности это не освобождало. Илья ткнул Петра в бок. — Мне жаль, что в твоей семье так всё сложилось, — выпалил Гуменник, пробуждаясь от касания и поддаваясь сантиментам. — Так быть не должно. — Ты про что? — Илья перестал хмуриться и теперь беспомощно смотрел на Петра, когда тот сел ближе и прижался к нему, переплёл их ноги. — Про всё. Всё, что ты рассказываешь мне о семье и о том, что с тобой было, когда ты был ребёнком или подростком... — Пётр не выдержал и обнял Илью, утыкаясь губами в макушку. — Я надеюсь, что дальше в твоей жизни будет только хорошее. Гуменник выдохнул в светлые волосы, а Малинин зашевелился, либо из-за неудобного положения, либо из-за неудобных слов. Он не ответил. Илья, что называется, был лёгким на подъём, а Пётр относился к жизни, как к большому приключению, поэтому от таких разговоров они быстро оправлялись и возвращались к бессмысленным обсуждениям и флирту. Это — одна из причин, почему они практически не ссорились. Гуменник наслаждался времяпрепровождением с человеком, который не замалчивал обиды и не скатывался в котёл негативных эмоций, предпочитая выплёскивать всё наружу. Последнему, кстати, Илью научил именно Пётр. Как-то Илья запомнил давний разговор про внутренние импульсы и использовал их как топливо, чтобы донимать Петра и иметь повод к нему прилипнуть. Рядом с Ильёй отрубало мозг. Иногда у них случались драки, как у двух маленьких животных, как у двух друзей, как у кота и мыши, как у двух влюблённых — можете выбрать самый интересный вариант. Вот именно этим они занимались после того, как разделили протеиновый батончик на двоих и посмотрели серию сериала на английском, где Илья помогал разобрать акцент героев. Отбиваться от Малинина было сложно, потому что нужно было не причинить случайно настоящего вреда. Но когда Пётр упал на матрас, споткнувшись о кровать, он твёрдо решил выиграть в этой войне хотя бы сегодня, хотя обычно он поддавался. Он схватил Илью, как только тот навалился сверху, толкнул в бок, но Илья ответил тем же, и они превратились в спутанный клубок конечностей. У Гуменника несколько раз получалось прижать Илью к матрасу, но он, словно глиста, изворачивался и убегал от хватки. Пётр проигрывал в скорости реакции, но обходил в тактике. Предугадывал несколько действий наперёд, и они шли наравне, но в один момент... Господи... Гуменник, как всегда, не успел сообразить, когда Малинин схватил обе руки за кисти и впечатал в матрас, а тазом прижал тело к кровати. Пётр дёрнулся, вкладывая в это движение всю свою силу, и сердце покатилось в горло, а постыдное возбуждение пробудилось внизу живота — Илья оказался сильнее. В настоящей, почти нешуточной схватке, Пётр проиграл. Малинин нависал сверху, загораживая свет, и его зловещая тень падала на лицо Гуменника, пока он пытался осознать своё положение и слабость. — Я выиграл, — гордо огласил Илья. — Что мне за это будет? Пётр расслабился, но мёртвая, болезненная хватка с рук не пропадала. — Главный приз уже твой, — на автомате выдал Гуменник, чем вызвал сладкий блеск в голубой радужке. Илья наклонился за поцелуем, и Пётр резко отвернул голову, посмеиваясь. Илья недовольно помычал и схватил челюсть, повернул голову к себе. Гуменник воспользовался освободившейся рукой, оттолкнулся от кровати, но Малинин лежал на теле, как неподъёмный груз. Пётр неуклюже повалился обратно, а Илья перехватил обе его руки и вжал в матрас над головой. — Откуда в тебе столько силы? — разгорячённо выдохнул Гуменник, всё сильнее слабея и проминаясь под напором Ильи. Проиграть один раз — это ладно. Но не справиться даже с эффектом неожиданности?.. — Я мог бы тебя связать, — с ноткой грубости в голосе пригрозил Илья. Гуменник сглотнул. — Не сегодня, — Пётр серьёзно покачал головой. Илья разочарованно застонал и упал Петру на грудь, из-за чего тот дёрнулся. — Ты скучный, — обвинение. — Я не скучный. Мне на тренировку завтра к восьми. — Как тренировка завтра мешает заниматься сексом сегодня? — А так, что тебе не хватает одного раза. Я утром просыпаюсь без сил, невыспавшийся и... выебанный. — Мне не хватает одного раза?! — Илья взвизгнул, а Пётр сдержал смех, надув щёки. Да, его тело обездвиженно, но зато он может утереть нос Илье словами. И да, мы не будем говорить о том, насколько часто на самом деле инициатором вторых и третьих разов становится Пётр, и сколько — Илья. Малинин — аддикция. Не забыли? И, вообще... мнение Петра мало на что могло повлиять в этом положении. Пётр невольно повозился, в этот раз не смея сбежать от поцелуев, потому что Илья держал челюсть, и разомлел от точных касаний. Сдался, как и всегда. Расслабился, прикрывая глаза... И потому сразу ощутил, когда Малинин внезапно замер. Не успел спросить, что не так, как Илья резко озадачился: — Ты мне подаришь что-то на день рождения? Гуменник еле открыл слипшиеся глаза: — Конечно. Малинин расплылся в улыбке, а страстный блеск в его глазах сменился на какую-то нежную жадность. Он стал похож на Лизу, которая ранее говорила про Новый год. — А что ты мне подаришь? — типичный вопрос в такой ситуации. Практически закономерный. — Секрет. Илья ещё сильнее задохнулся в восторге и предвкушении. Выпрямился, посмотрел на календарик, который сто лет никто не переворачивал. — Секрет! — заворожённо прошептал он. — Тебе не дарят подарки? — Пётр постарался смягчить тон, предполагая, насколько это предположение правдиво. — Дарят, — Илья бросил взгляд в сторону, его бровь дёрнулась. — Но мне интересно, что подаришь ты. Пётр улыбнулся. Почему-то пафосные фразы рядом с Ильёй начали плодиться в ускоренном процессе: — Для тебя – весь мир и что-нибудь ещё. Но Малинину очень понравилось. Так сильно, что он даже слез с Петра и заходил по комнате, представляя тот заветный день второго декабря. Гуменник перевернулся на бок, следя за мельтешением Ильи, как за мелким движением мошки. Наверное, по-настоящему ценным подарком стала бы победа на Гран-при третьего декабря. Или Илье она не нужна?