QUAD GODS

Утро перед соревнованием всегда отличалось от остальных. Словно за ночь подключался боевой режим, и Пётр просыпался бодрым, заряженным, со знанием, что сегодняшний день важнее, чем прошлый или следующий. Воздух бил током, — с разной силой, в зависимости от уровня соревнований — а слух становился острее и ловил каждый шорох одежды, которую Пётр надевал. Это утро тоже было особенным. Такого, по правде говоря, у Петра никогда не было. Гуменник подскочил с первым жужжанием будильника, и, пусть он никогда не ощущал по-настоящему сильного похмелья, он решил, что это оно. Пустой желудок подскочил к горлу, и его свернуло в рвотном позыве, который отступил, когда Пётр схватился за голову. Кровь за черепом кипела. Глаза жгло, как жжёт после бессонной ночи. Гуменник держался за стены, которые отодвигались и плыли какими-то красными пятнами, будто на сломанном мониторе. Пётр около минуты наслаждался облегчением после душа, а потом кожа вновь покрылась холодным потом. Пётр опустился на закрытую крышку унитаза, упёрся руками в колени и опустил голову, зажмурившись. Он ощущал себя униженным, разбитым и заблудившимся. Благо, хотя бы органы перестали крутиться вокруг друг друга и стремиться вырваться наружу через рот, как ночью. Телефон на стиральной машинке звякнул, и Пётр схватил его, поморщившись от собственной суетливости. Будто он жить не может без телефона... Но он хотел отвлечься хоть на что-то. Тем более, это было сообщение от Ильи: illuha: no i got amnesia Пётр блаженно выдохнул. Теперь он не один в этом отвратительном мире семи утра.

pэtr гуменник:

Доброе утро

Что значит "амнезия"?

illuha: я ничего не помню Спасибо, Илья, капитан очевидность. Пётр хмыкнул и покачал головой, влажная прядь прилипла ко лбу. illuha: почему ты спрашиваешь? Гуменник убрал мокрые пряди с лица, запрокинул голову и поморщился от того, что картина перед глазами размылилась и куда-то побежала.

pэtr гуменник:

Я отравился

Наверное

illuha: ЧТО Руки дрогнули, пока печатали следующее сообщение.

pэtr гуменник:

Меня тошнило всю ночь

Я опять не спал

Мне сейчас лучше, но всё ещё плохо

Гуменник откинулся назад, голую спину обожгла холодная керамика. Холод прострелил позвоночник, пронзил голову, но нисколько не взбодрил. Пётр старался не думать, как сегодня вечером будет катать программу. illuha: WHAT THE HELL подожди мне кажется, что меня тошнило тоже есть ощущение Превосходно! Они, что, отравились коктейлями? Закусками? Возможно отравиться сухариками? А лимонадом?! К горлу подступило отчаяние, и в дверь постучались. — Петя, всё нормально? — мамин голос. Она не спала вместе с Петром и переживала его боль в той же концентрации. — Да, да. Уже выхожу.

***

Арена возвышалась, как хрустальный замок в темноте неба. Пётр, точно деревянный солдатик, без движения стоял перед ней, сжимая ремень спортивной сумки. Сердце гуляло по телу, и пульс пробивался то на шее, то возле уха, то на запястье. Петины соперники, их тренера, рабочий состав проходили мимо, к громадным дверям. Там, внутри, очевидно, готовили суд, где Петру вынесут вердикт о его деятельности за последние полгода. Двигаться не хотелось, потому что он уже нагрел себе место в пространстве. Но пришлось. Гуменник покорно шёл за волонтёром в раздевалку и искал в себе проблески предвкушения. Успешно. Он, определённо, радовался тому, что у него вновь есть возможность выйти на лёд, чтобы показать своё мастерство. Его непременно накроет одухотворение, когда он откроется публике, а это чувство — одна из тех вещей, ради которых он живёт. На душе становилось чуточку светлее. Совсем немного. Потому что в остальном мысли Петра заполняло желание прилечь. Не обязательно спать, только чтобы мягкий матрас прогнулся под телом, а тёплый толстый плед укрыл от холода чужого внимания. Пётр свалился на лавочку, схватившись ладонями за локти, обещая себе полноценный отдых вечером. Мама приготовит что-то вкусное, и Гуменник поест без страха, что всё вернётся наружу, а братья заглушат тревогу разговорами. Папа скажет что-то мудрое, от чего у Петра неожиданно расправятся крылья. А утром — сразу к Илье, к его мечтательному взгляду и влюблённому голосу, которые появляются, когда речь заходит о Петре на льду. Гуменник напряг мышцы, чтобы ноги перестали трястись. Нужно найти Рафаэля Владимировича и сообщить о плохом самочувствии. А ещё перестать думать о том, что Пётр сам виноват в том, что душу вытягивает в половую тряпку. Пётр бродил из угла в угол, лицом походил на призрака. Бледный, невзрачный и одинокий. Его окружали незнакомые лица, которые заводили с ним светские беседы, а амбициозная молодая журналистка даже взяла интервью у фаворита сегодняшних соревнований. — Фаворита? — Пётр переспросил с нервной улыбкой на лице. — Да, разумеется. По данным опроса на нашем сайте «Спорт — 24 часа», Пётр Гуменник – абсолютный фаворит! — журналистка улыбнулась, давая фигуристу осмыслить сказанное. — Что вы думаете по этому поводу? Гуменник думал, не слишком ли нервозно дёргаются его зрачки и не слишком ли явно его шатает из стороны в стороны. — На сегодняшних соревнованиях я выложусь... попытаюсь выложиться на максимум, как и на всех других. Улыбаться стало тяжелее. Пётр вспоминал своё состояние после разваленных прокатов, когда не удаётся осмыслить произошедшее, а видеозаписи показывают потерянный взгляд. Сейчас в зеркале он видел то же самое, а душу искушала идея: не выходить на лёд. — Нет. Я смогу выступить, — твёрдо отрезал Пётр, прикрывая глаза. Перед ним возвышался тренер. — Пётр, я не отрицаю, что ты сможешь выступить, — Рафаэль Владимирович говорил по-русски, но у него плохо получалось. — Вопрос «здоровье». Ты уверен, что тебе не станет хуже? — Да. — Отлично, — рука у тренера была тяжёлой, и плечо заметно опустилось от её хватки. Петра научили идти и кататься с переломом, пневмонией и отнимающимися конечностями. Сдаться в шаге от финиша? Просто взять — и не надеть коньки, когда уже находишься на ледовой арене? Ни за что. Пётр выйдет на лёд и откатает эти три минуты, даже если это будет стоить ему здоровья. Паника накрыла с головой, когда половина соревновательного этапа прошла, и в коридорах начали толпиться люди. Пётр надел костюм и сел на диван со светящейся белой обшивкой, а к уху прислонил телефон с голосом Ильи. Гуменник думал о том, что он напрасно заставляет Малинина волноваться. Что такой человек, как Илья, снимет с себя кожу после этого звонка. Голос у Петра вздрагивал, потому что дрожало всё тело, и он отчаянно шептал о том, что ноги его не слушаются. Мышцы стали корой дерева. А мозг видел приближающийся прокат чем-то опасным. Илья, очевидно, не знал, что сказать, беспомощный в данной ситуации. Но Петру хватало треска с той стороны звонка. Понимания, что хоть кто-то знает, насколько ему на самом деле тяжело и плохо. Пётр съел протеиновый батончик и полчаса поспал в чьей-то тренерской под присмотром Рафаэля Владимировича. Короткий сон пошёл на пользу, и Пётр вернулся к тем силам, что сопровождали его все эти дни: страх, ответственность и желание спать. Гуменник ждал своей очереди за бортиками и не понимал, почему всё так стремительно переменилось. На шоу в межсезонье и свои первые чужие соревнования он был полон энергии и веры. Да, его спокойствие шаталось, а думать было страшно, но ноги не дрожали так, что кругом шла голова, а сердце не болело так, что хотелось его вырвать из груди. Тогда Петя выезжал восемь прыжков из десяти. А сейчас? Статистика едва насчитывала шесть. Шесть. Шесть... Шесть из десяти... Эхо гуляло по черепу, потому что внутри ничего не было. Пётр скользил на льду, и он отвлекался на то, чтобы сделать судорожный вдох. Он совсем ничего не видел, и даже испугался, что заедет в чёрную бездну. Из неё не будет выхода... Он замёрз. Холод под руками, икрами, спиной и бедром. Бедром сильно ударился, синяк будет... Это был самый дурацкий прокат в жизни Петра. По-другому — никак не назовёшь. Он вытер пот со лба в кисс-энд-крае, попытался вспомнить свою программу, но помнил только холод, потоки ветра и хлёсткие остановки. И то, что это было плохо. — Так быстро, — по-английски сказал Гуменник, поглядывая наверх, потому что несколько объективов камер перед лицом вгоняли в ужас. Рафаэль Владимирович ничего не ответил. Значит, расстроен. Голова закружилась, и Петра снова затошнило. Он хотел снять костюм и полежать в ванной, чтобы смыть капли пота. Поскорей бы домой...

***

Выходной между короткой и произвольной программами окутался тяжёлым туманом, который забился в лёгкие, уши и рот. Петру казалось, будто дни недели перепутались, осень смешалась с зимой, и он оказался совсем не в том временном промежутке, котором должен быть. Ужин с семьёй выглядел наигранным, как если бы они находились в кадре на съёмочной площадке. Сообщение, которые сыпались в мессенджеры, различались словами, но несли в себе единый смысл: Петь, не отчаивайся. Плохие прокаты случаются. Гуменник и не отчаивался. Он только растерялся. Внезапно остался обезоруженный собственным организмом, и до сих пор не верил в случившееся. Потерять столько элементов из-за стухшего коктейля. М-да... Глубокой ночью перед следующим соревновательным днём Пётр пялился в скучную однотонную стену, укрывшись одеялом с головой, и в целом уже не чувствовал ничего. Он пережёвывал в голове мысли о том, что эти обстоятельства от него не зависели, поэтому... Или зависели? Пойти в клуб накануне старта, пусть и не огромной значимости — довольно опрометчиво. А если проба выявит допинг? Господи. Пётр закатил глаза. Мало же ему обсуждений в сети. На время перед следующим прокатом Гуменник отрубил телефон и отложил его в тумбу. Перед этим только Илье написал, что не хочет видеть кипящий интерес в сети, а потому ненадолго пропадёт. По Илье скучал. А точнее — ощущал себя виновным за его тревогу. Но отложил этот вопрос до лучших времён. До завтра, например. Ранним утром, когда волосы вновь вставали дыбом из-за электричества в воздухе, Пётр выбрался на ближайшую площадку с турниками. Он включил любимый плейлист в больших наушниках и до места шёл быстро, чтобы разогнать кровь. Пётр не спеша разогревал мышцы, пока школьники шли мимо на унылые уроки. Дышал медленно, как и всегда, чтобы выдохнуть тревогу и самобичевание, а вдохнуть концентрацию и стойкость. Всё же, физическая активность помогает очистить голову. Он держался за турник, разминая тазобедренный сустав, с нескрываемым интересом следил за людьми вокруг. Смотрел за выражением лиц, выбранной одеждой и темпом ходьбы. Забавно получалось, что пока кто-то неторопливо шаркал ногами по свежему снегу, кто-то бежал со всех ног. Пётр улыбался и разгадывал, могут ли эти два школьника идти — бежать — к одному времени. Потом он услышал женский голос: — Питер? Гуменник обернулся и перестал разминаться, когда увидел Эмбер, идущую к площадке. Она одета была так же, как если бы пришла в скейт-парк в холодную погоду, но вот что бросалось в глаза — она не накрасилась. — Привет, — сказал Пётр по-русски, потому что это слово Эмбер знала. А потом перешёл на другой язык: — Не ожидал. — Привет, — Гленн бросила небольшую сумку на снаряд для скручиваний. — Это я не ожидала, — она улыбнулась, внимательно оглядывая Петра. Гуменник вздохнул, переступил с ноги на ногу и облокотился на турник за собой. Гленн не торопилась заводить разговор, но и к занятию не приступала. Пётр не знал, что сказать. — Как самочувствие? — в итоге спросила Эмбер и начала разминать шею. — Намного лучше, — искренне ответил Пётр и последовал примеру Эмбер с разминкой. — В эфире видно, что мне плохо? — Ещё как, — Эмбер недобро хмыкнула, сглотнула и нахмурилась. Ей, похоже, было что сказать, и очень много, но она себя сдерживала. — Эмбер? — Питер. Ветер поднял белые пушинки, и Пётр с Эмбер зашевелились чуть активнее, чтоб не мёрзнуть. Декабрь был... Гуменник пока не мог дать оценку, потому что времени на созерцание живой природы не было. Но прямо сейчас, в семь утра на спортивной площадке, ему было как-то даже... уютно. И так спокойно, будто не было за плечами потерянного проката, а впереди не ждал «Онегин». — Я работаю психотерапевтом, — внезапно заговорила Эмбер. — Алиса, Иза и Илья... — она поморщилась и прикрыла лицо рукой. — Я понимаю, почему Илья, понимаю, Алиса... но чтобы Изабо с ума сходила? Ты как это сделал? Гуменник растерянно проморгался, по выражению лица Гленн прикидывая, что в её понятии «сойти с ума». — А Миша? — Пётр спрятал руки в карманы. — Мише Влад телефон разорвал, потому что ты его игноришь, — кажется, Эмбер была недовольна. — А Стивен? — О! Мы даже не списывались. — Понятно... Гленн испепеляла боевым взглядом. Не понятно, чем он был вызван — Петром или разбушевавшимися друзьями. — Скажи им, — Пётр поднял глаза к небу. Снова облачно, — и сама послушай. Спасибо, что болеете и переживаете. То, что случилось... не критично. Просто никто не ожидал. Да? — Пётр слабо улыбнулся. — Я так им говорю, — Эмбер почесала шею и отвела глаза в сторону. — Ты ж не Чемпионат просрал. Эти соревнования не такие уж важные? — Все соревнования важные, — открыл нотацию Пётр. — От этих зависит, попаду я в сборную, или нет. — Конкретно от этих? — Не совсем. Региональных этапов несколько, — Пётр поправил капюшон, который налез на голову из-за ветра. — За лидирующие места начисляют баллы. Лидеры по баллам выходят в финал. Те, кто прошёл финал, выходят на масштабные соревнования, — Пётр взял паузу. — И я ещё их не просрал. Эмбер впервые за разговор широко и по-настоящему свободно улыбнулась. — Мне нравятся такие люди, как ты, — выдохнула она. — Спасибо?

***

Пётр был готов к произвольной программе на свой максимум. Печально лишь то, что этот максимум был ниже, чем на предыдущих соревнованиях или в прошлом сезоне. Он всё ещё выезжал шесть прыжков из десяти, а тело тянуло вниз навязчивой сонливостью. — Следует обратиться к психологу, — Рафаэль Владимирович соединил руки за спиной и смотрел куда-то в даль соревновательного льда. — Ты мучаешься. Нельзя так. Пётр нервно щёлкал костяшками пальцев, стоя по ту сторону бортика, поглядывая на других спортсменов. — Думаете, проблема в голове? — В чём же ещё? Гуменник вытянул губы в тонкую линию. И тогда Рафаэль Владимирович продолжил: — Сон – наш главный помощник. Пётр, задумайся: ты начал опаздывать на тренировки. Это очень тревожный звонок для такого человека, как ты. Гуменник твёрдо кивнул, а по щекам пополз стыд. Во-первых — из-за того, что Рафаэль Владимирович заметил постоянные опоздания и заострил на них внимание. Во-вторых — потому что на самом деле Пётр опаздывал из-за того, что слишком любит целоваться. — Вы правы. Рядом с тренером витала такая заряженная аура, будто Петра готовят к выходу на гильотину, где он будет драться с палачом. Хладнокровие Рафаэля Владимировича охлаждало пробудившийся пыл Петра, остужало голову. Гуменник размеренно дышал, и наконец почувствовал твёрдую почву под ногами. И впервые задумался о том, насколько большую роль в его разгорячённом состоянии играет... Илья. — Пётр, — тренер обратил на себя внимание. — Ты должен подготовиться к тому, что твоё сегодняшнее выступление будет нелёгким. — В плане? — Ты сильно потерял в стабильности. Тебе нужно выложиться за два раза, но будь готов, что идеально чистого проката не будет. Ауч. Гуменник скривился, потому что звучало неприятно. Тренер заведомо объявил его проигрыш. — Я выложусь на полную. — Будь готов к тому, что твой максимум будет не таким высоким, как ты ожидаешь. Гуменник посмотрел на объёмные мешки под уставшими глазами, на морщины на лице, лысеющую голову и слегка приосанился, будто встретился с неожиданной... чуткостью? Его тренер озвучивал в слух то, о чём он сам думал весь день. О том, что его планка упала. И это было неприятно. Неприятнее, чем он ожидал. Затем наконец пришла очередь Петра разминаться перед стартом произвольных программ. Он вбивал себе в голову: шесть из десяти. Шестьдесят процентов. Низко, но не ниже среднего. Пётр прыгал, падал и молча вставал. Снова прыгал, снова падал и снова вставал, не двигая мышцами лица. Шесть из десяти... И когда стало так мало?.. Гуменник вышел на лёд с чистой головой, а потому ещё сильнее чувствовал, что его тело не готово. Прыжкам не хватало буквально десяти сантиметров — всего десять сантиметров, которые плодили вечные степ-ауты и недокруты. Скорости не хватало на пары шагов, и из-за этого Пётр не попадал в музыку, а музыкальный слух от этого выворачивался наизнанку. Гуменник работал на судей, помня наставления Вероники Анатольевны о том, что артистизм нужно выкручивать так, чтобы людям на верхних рядах всё было понятно, но в его глазах, он был уверен, читалась растерянность. Сегодня на льду он сделал всё, и белый свет прожекторов не плыл пятнами от неоновых коктейлей. Дрожь не мешала телу, и органы были в порядке. И всё равно... — Недокрут, степ-аут, — шептал Пётр, наклонившись к телевизору в кисс-энд-крае, — падение, повтор прыжка, дорожка второго... — Хватит, — Арутюнян прервал. — Ты неплохо справился, — внезапно похвалил он и улыбнулся. — Есть над чем работать, но всё равно хорошо. Гуменник опустил глаза на турнирную таблицу: он занял первое место, но впереди было ещё девять спортсменов. Шестьдесят процентов...