QUAD GODS

Жалобный писк пустой банки из-под газировки заполнил комнату, когда Илья резко её смял. Неприятный звук заставил поморщиться, и мёртвый алюминий полетел в стену. Ярко-зелёный рисунок неестественным пятном замер на немытом полу комнаты. Илья залип. Банку стало жалко. — Он скоро ответит, — Миша устало сидел на полу, прислонившись к кровати Ильи. — И сколько мне ждать?! — Он пережил два плохих старта подряд. У него восьмое место, — хлёстко отбил Миша. — Не будь таким эгоистом! Малинин упал на кровать. Спина столкнулась с матрасом, воздух выскользнул из лёгких. Он нащупал телефон и проверил, не пришло ли сообщение от Пети, хотя звук был включен, и если бы пришло, то он бы услышал. Пусто! Илья попытался смять эту бесполезную технологию, чтобы швырнуть туда же, к банке. И лечь к ним следом. — Чем он занят? — Малинин свернулся в кучу обессиленной расстроенной массы. — Вдруг он понял, что это я виноват в том, что... — Не понял, — тихо перебил Шайдоров. — И ты не виноват. Илья вздохнул. Он становился критически тревожным, когда близкий человек внезапно... испарялся. Бурная фантазия рисовала сотни неблагоприятных для Ильи причин молчания. — Раньше он всегда находил время, чтобы ответить, — Илья закрыл лицо руками. — Я уже не могу, Илюх, — Миша, судя по звуку, стукнулся о кровать затылком. — Раньше ты не вёл себя так. — Как? — Да почему ты решил, что он... Это настолько нелогично, что я не могу слова подобрать. — А ты попробуй жить не головой, а сердцем, — заворчал Илья. — Ты на приколе? Малинин вздохнул. Да, он несёт отбитую хуйню. Потому что Миша с его светлой душой и кристально чистой совестью был именно тем человеком, который откликался на зов сердца. — Извини, — тихо сказал Илья, зная, что Миша не будет обижаться. Грудь разъедало липким разочарованием. Сначала Петя эмоционально рассказывал о своих переживаниях по телефону, а потом — замолчал. Илью бросило в огромный простор взволнованности, за которым последовал обрыв. Он не мог вспомнить, случалось ли с ним такое раньше, но ситуация казалась привычной. И от этого — очень-очень страшной. Казалось, что его психика лопнула, как надутый шар. Она не справилась с перегрузом, потому что не ожидала его от уравновешенного Пети. — Что, если он... он... — Малинин не контролировал свои мысли, будто кто-то щёлкнул переключателем. Свет выключился. А он боялся темноты. — Нет! Он ничего такого не имел в виду, Илюх, мне со стороны лучше видно. — Может, мы его переоценили?.. Миша поднялся, и Илья поплотнее сжал ладони, чтобы не увидеть лица друга. Ждал, пока тот что-нибудь скажет, но Миша только лёг рядом. — Или я переоценил себя?.. В ушах зашумело. Маленькая тревога с каждой минутой всё сильнее напоминала катастрофу... Пиликнул телефон. Илья схватил его, надеясь, что это не уведомление из Тик-Тока или Инстаграмма. Миша заглянул в экран. pэtr гуменник: Илья, привет. Если ты не занят, приходи в скейт-парк, я сейчас тут — Это он, — облегчённо-восторженно выдохнул Илья, а Миша радостно уронил голову на подушку. Малинин подлетел с кровати. Он не успел раздеться после того, как приехал домой, поэтому нужно было только надеть куртку да сунуть в карман пачку сигарет. — Меня подожди, — Миша уже натягивал кофту. — Ты со мной хочешь? — Илья подозрительно скосил взгляд. — Нет. В хате твоей сидеть не хочу. Поэтому через пару мгновений, прошмыгнув мимо незаинтересованных родителей и заинтересованной сестры на первом этаже, Илья и Миша выскочили в снежную вечернюю улицу. Шайдоров побрёл в одну сторону, а Малинин быстро зашагал в другую. По-смешному так, иногда переходя на двухсекундный бег. Шарф, наспех замотанный вокруг шеи, пытался сбежать, поэтому Илья схватился за него обеими руками. Когда скейт-парк стал различим в свете фонарей, Илья напряг глаза, разглядывая здешних посетителей — не видно было ни души. Сердце закололо, потому что по свежему снегу даже не протоптали дорожки. На лавочке с отломанной спинкой сидела вытянутая фигура. — Петруша, — слово получилось смятым, шипящим и некрасивым. Илья перепрыгнул через мусорку и опустился на корточки перед Петром. — Господи, — Гуменник вздрогнул и вскинул руки. Он улыбнулся: — Напугал. Пётр сливался с ночным пейзажем, будто за несколько дней из него вытекли все краски. Изрядно потрёпанное и грязное пальто из молочного превратилось в серое и покрылось катышками. Волосы на макушке Петра всё ещё были зализаны после соревнований, а ниже — распущенные, растрёпанные и разлетающиеся. Морозный румянец не касался бледного лица. — Как ты чувствуешь себя? — голос Ильи дрогнул и он положил ладони Петру на колени, чтобы поймать равновесие. Смотрел снизу вверх. — Ты замёрз? — Илья потянулся вверх, чтобы коснуться Петиной щеки. Холодная и мягкая. Гуменник выдохнул. Его дыхание обожгло запястье, поэтому Илья резко отдёрнул руку. Сам испугался своей реакции, но сильнее боялся, что Пётр и правда... будет против. — Ох... I-I... Это не лишнее? Пётр не шевелился. Он даже не моргал, пронзая зелёными глазами Илью, расположившегося у его ног на коленях. Волнение закопошилось в груди, и влага от снега на джинсах резко стала дискомфортной. Fuck... Илья закусил губу и свёл брови к переносице... — Илюш, ты... — Пётр прикрыл глаза и почесал бровь. — Ты ебанулся? Малинин не знал такого слова, но в рекордные сроки догадался о содержимом, возмущённо открыл рот и распахнул глаза. Быстренько поднялся, смущённо отряхнув джинсы от снега и упал на лавочку рядом с Петром. Какой же он придурок. Ещё сомневался в Пете... Илья положил руку обратно, на щёку. Мелкие волоски приласкали подушечки пальцев. — Ты пришёл и стало теплее, — вдруг ответил Пётр. — Я спрашиваю серьёзно. — И я серьёзно. Ты тёплый. Малинин отнял руку, потому что кончики пальцев начали подрагивать от всеобъемлющей нежности. Теперь он касался родинок на лице только глазами. Петя смотрел в ответ, и Илья увидел в белках его глаз ниточки лопнувших капилляров, и то, как медленно растягиваются уголки его губ. — Ты плакал? — тихо спросил Малинин. — Почему ты так решил? — Гуменник дёрнул бровями. Они виделись всего два дня назад, но по ощущениям прошёл целый сезон. Закончилась осень, наступила зима. — Почувствовал. Пётр лениво усмехнулся: — Да. Немного. Потом перестал. Малинин придвинулся к Пете, закинул руку ему на плечи, коснулся бедром бедра. — Я не видел, чтобы ты плакал. Никогда, — Илья прищурился. — Я редко плачу. Но сегодня всё навалилось... От Пети текла ноющая меланхолия, которая обрушивалась на Илью не едкой печалью, а глубокой нежностью. Он приоткрыл губы, но речь тормозилась тишиной момента. Было слышно, как на проезжей части Бруклина шумят машины, а в соседнем дворе смеётся компания взрослых мужчин. Люди не ходили мимо. Скейт-парк спал, снег тонким слоем накрыл рампы. — Мне страшно, что я... — Гуменник нашёл ладонь Малинина и сжал, пока тот не отводил взгляда от красных глаз. — Что это – конец моей карьеры. Илья пропустил сказанное мимо ушей, потому что представлял плачущего Петра. Заплаканные глаза, влажные дорожки на щеках, сгорбленная спина и, shit, всхлипы. Илья, когда плакал, обнимал себя. Делал ли так же Петя? Малинин сглотнул, а пальцы на его руках скрючились. — Мне уже двадцать три, — продолжил Гуменник, и его голос болезненно вибрировал. — Что, если пик моей формы прошёл? — тут Малинин резко переключился с внутреннего мира на внешний и свободную руку примостил на чужое бедро, успокаивающе поглаживая. — Это имеет смысл. Это может быть... концом. Пётр приподнял брови, а его пустой взгляд устремился в небо. — Я плохо откатал короткую программу, потому что неудачно сложились обстоятельства, — Пётр озвучивал то, что расшифровывал в голове последние часы. — А произвольную я откатал плохо потому, что моё тело, — Пётр посмотрел на свою руку, — не способно на чистый прокат. Илья открыл рот, чтобы подобрать верные, нужные слова, но это оказалось не так легко. Илья не был в коже Петра, и не знал, каково это — внезапно почувствовать себя слабым. — Вместе с тем я понимаю, что никаких доказательств «конца» нет. Логично: недосып, сбитый режим, очень много стресса, — тут Пётр посмотрел на Илью, — алкоголь, клубы, общение, на которое я трачу энергию. Смена обстановки, новый штаб, знакомства... Как итог — огромная нагрузка на нервную систему и организм. Я не мог пережить это без последствий. Пётр замолчал, но Илья не знал, что можно добавить. — Нужно продолжать работать, — заключил Пётр, вздохнув. — И будет видно. Гуменник поправил воротник и выпрямил спину, разминая плечи, будто это логическое решение, сказанное вслух, принесло ему облегчение. Малинин проморгался, пережёвывая всё, что услышал, и сказал первое, что пришло в голову: — Ты такой умный, — Илья вглядывался в рассудительные глаза, всё ещё устремлённые в небо. — Люди, умные как ты, долго катаются. Малинин с большим интересом следил за тем, как Гуменник медленно моргает, хмурится и оборачивается к нему. — Что за логика? Малинин улыбнулся. — Ты не знаешь? Я увидел в Тик Токе. Чем умнее фигурист, тем дольше будет его карьера, — серьёзно озвучил Илья, цитируя пятнадцатисекундное видео. По скейт-парку прошла женщина с огромной собакой той же породы, что Хатико. За ними тянулась вытоптанная тропинка. — Ты выдумываешь? — Пётр внимательно смотрел на улыбающегося Илью. — Да. Гуменник рассмеялся, и Малинин подхватил. Напряжение, испытывающее психику все эти дни, наконец схлынуло, пусть оставило Илью и Петра мокрыми насквозь. Нестрашно. Высохнут. — Петруша, — Илья полез за пачкой в карман. Его руки тряслись, пока он вытаскивал сигарету. — Ты всё... всё плохое, что встречаешь на своём пути... Ты проходишь через это... with dignity. Понял? — Понял. — Это так круто. То, что ты такой. Когда что-то случается, ты всё обдумываешь, находишь проблему и решаешь эту проблему, — Илья пытался зажечь сигарету, не скрывая того, что он в этом навыке полный ноль. — Ты непобедим... from this position. Да? — Малинин отложил пачку и зажигалку в сторону. — Да, — Гуменник потянулся куда-то через Малинина, и тот даже не заметил, слишком увлечённый построением речи на неродном языке. — И всё. Ничто не убьёт тебя, — Илья улыбнулся, наблюдая за тем, как Пётр вертит пачку сигарет в руках. — Красиво звучит, — голос Гуменника грел. Его глаза приятно сверкали, когда он искренне улыбался. — Прикуришь? — А? Илья опустил взгляд на руки Петра, в которых тот вертел сигарету так, будто не знал, как с ней обращаться. — Тебе нельзя, — ошарашенно выдохнул Илья. — Ты сам всегда предлагаешь. — Я... — из груди выпорхнул весь воздух, слова и мысли, что не включали в себя Петра, когда тот зажал сигарету между средним и указательным пальцами. Илью уколола растерянность: ему вдруг показалось, что до этого момента он не понимал, насколько Петя красивый. Будто он никогда по-настоящему не вглядывался в лесную радужку, в которой плескалась проницательность, пробуждённая вдумчивостью. Будто Илья никогда не думал о том, насколько красочные и затяжные размышления, похожие на его мысли, таятся в Петиной голове — в голове невообразимо красивой формы, кстати. Словно никогда вблизи не разглядывал длинные, музыкальные и аристократичные пальцы Пети с выступающими косточками и аккуратными ногтями. Эти пальцы прямо сейчас держали сигарету так естественно, будто Петя выкуривал три пачки в день. Гуменник нежно и расслабленно улыбался, и у Малинина всё внутри от этой улыбки переворачивалось. Малинин вообще, наверное, выглядел, как тупоголовая рыба, выброшенная на берег. Он далеко не с первого раза дал искру зажигалкой, а когда поднёс огонёк к Петиной сигарете, неказисто перехватил его кисть, потому что их руки тряслись. Илья сглотнул, покрываясь румянцем, а его ладонь, касающаяся Петиного запястья, загорела огнём, будто это было их первое прикосновение. Сигарета замерцала. Илья спрятал зажигалку и руки в карманах, пока в желудке сгущалось волнение. — Тебе пепел на куртку сыпется, — заметил Гуменник, поднося сигарету к губам. Руку из кармана Илье пришлось вытащить, чтобы стряхнуть пепел со своей сигареты, зажатой меж зубов. Илья сделал плотную затяжку, перебарывая желание встать и побежать, пока Гуменник нёс сигарету к своим охренительно идеальным пухлым губам. Боже, а ведь Илья знает, какие они на вкус. Стало совсем стыдно. Малинин почесал затылок и закинул ногу на ногу, делая вид, что повернул голову в сторону, но на самом деле он не отводил глаз от тлеющей сигареты Гуменника, которой посчастливилось коснуться его губ. Илья заворожённо выдохнул, думая о том, что следит за чем-то секретным и очень личным. А Петя прикрыл глаза, вдохнул — кончик сигареты стал ярче — и, ожидаемо, закашлял. Малинин рассмеялся и постучал Гуменника по спине: — Петруша, медленней, — Илья затянулся своей сигаретой, наблюдая за белёсым дымом, вылетающим изо рта и носа Петра. — Не умничай. Гуменник быстро вошёл во вкус. Он прикрывал глаза, когда делал затяжку, и запрокидывал голову, чтобы выдохнуть густой пар в небо, как в фильме. Илья абсолютно точно был целевой аудиторией этой сцены. Подстёгивало ещё то, что на этом закрытом киносеансе он был единственным зрителем. Илья подловил момент, когда Пётр отодвинул сигарету от губ, и прижался к ним, ловя едкий и горький вкус табака. — Нравится? — тихо спросил Илья, отстраняясь от чужого лица, вдыхая дым. — Нравится. А сигарета – не очень, — Гуменник подло улыбнулся. Илья отодвинулся и почесал нос. Его лицом можно было согреть целый континент. Кончики пальцев закололо. — Я лучше сигарет? Пётр взмахнул рукой, скосив взгляд на Илью: — Мне больше нравишься ты. А в этом, — Гуменник стряхнул пепел на асфальт, — нет ничего такого, чтобы тратить здоровье и деньги. Малинин почесал щёку, улыбаясь и раздумывая: а на него, значит, можно тратить здоровье и деньги? Да? Можно? И не только их... — После сигареты становится... проще, — сказал Илья. — Не так страшно. — Это называется «зависимость». Малинин цокнул. — Ты не думал бросить? — Гуменник сделал затяжку. — Думал. И пробовал. Стал похож на... rabid dog. Пётр прищурился, не отрывая взгляд, и Илья продолжил: — Не предлагай бросить. Вреда от сигарет столько, сколько от заводов. — Это не так. — Так. — Нет. — Yap! — Илья выдохнул дым Пете в лицо. — От заводов больше вреда, чем от сигарет, когда ты не куришь сигареты, — Гуменник отмахнулся от облачков табака. — Lungs людей в densely populated городах... У тех, кто курит, и тех, кто не курит, не отличаются! Из-за грязного воздуха. Пётр покачал головой, наверняка подбирая аргументы, а Илья взлохматил волосы на голове: — Мои лёгкие здоровые. В них... цветы! — ухмыльнулся Илья. Малинин приготовился отбивать аргументы, высунув язык, как мартышка, но Петя молчал. Петя только заторможенно перевёл взгляд с неба на Илью, и тот испугался, что перепутал какие-то слова, потому что глаза напротив были широко распахнуты. Пётр и Илья пялили друг на друга, а потом Гуменник серьёзно сказал: — И звёзды, — он опустил взгляд на грудь Ильи, будто смотрел сквозь одежду, кожу, мышцы и кости. — Ты весь из звёзд и цветов... Облака ползли по небу, подсвеченные фонарями города, открывали взор на белые точки, рассыпанные по небу, которые Илья видел размытыми и нечёткими. Его сигарета, как и сигарета Петра, дотлела до фильтра, а табачный дым лентой сомкнулся вокруг них. Илья вспомнил, как искал сигаретные огни с крыши высотного здания, и подумал о том, что сигарету Петра он наверняка увидел бы даже с такой высоты. — Петруша, я не понял, что ты сказал, — у Ильи резало в горле, а размытыми стали не только звёзды, но и очертания зданий. — Ты понял, — перестали шуметь даже машины вдалеке и ветер. Малинин затушил сигарету о лавочку и бросил окурок в урну — промахнулся, поэтому подскочил, поднял его с асфальта и всё-таки попал в мусорку. А потом вернулся к Пете и схватил за воротник, целуя сразу жарко и влажно. Петин удивлённый стон потонул в настойчивом сплетении языков. Илья целовал глубоко и привычно, нащупывая талию Петра под одеждой и карабкаясь ему на колени. Он старался в этот поцелуй вложить всё-всё, что он думал о сигарете, которая всё ещё умирала в пальцах профессионального спортсмена. И попытался вдохнуть в него все звёзды и цветы, которые хранились в альвеолах.