Олимпийское соперничество

Завтрак перед тренировкой проходил с трудом, потому что нервозность Пети с каждым днём в олимпийской деревне только нарастала. Благо уже завтра им представлять свои произвольные программы, и нервотрёпка вся уйдёт с концами завтрашним вечером, но до него ещё надо было дожить. Петя поедал свой омлет и запивал американо. Рядом с ним как обычно сидел Литвинцев, который был абсолютно спокоен, потому что ему не довелось пробиться в произвольную. Пусть он даже и старался внешне не раскисать из-за этого, но все прекрасно понимали как это обидно, когда оказываешься первым с конца. Благо никто не подшучивал над ним, и Вове удавалось стойко держаться. — Как дела? — спросил Литвинцев. — Нормально, настолько, насколько это возможно, — ответил Петя. — Понимаю. Дальше их ждало томное молчание, и каждый думал о своём. Петя доел свой завтрак и после этого направился на каток, чтобы провести сегодняшние тренировки, которые станут заключительными для произвольной программы. Вероника Анатольевна с радостью встретила ученика и поприветствовала его. — Привет, Петенька! — она немного приобняла его. — Ну что, готов к бою? — Разумеется! — Тогда приступаем к прокату? Тренировка проходила непросто, оно и понятно, от чего, но иной раз Пете казалось, что от него требуется невозможное, однако стойко выдерживал все нагрузки. — Руки вперёд! Ноги тяни! Прыжки! — всё это повторяла Вероника Анатольевна с завидной частотой. Хоть Гуменник физически находился на тренировочном льду, где оттачивал свою программу Евгения Онегина, но мысленно его присутствие было минимальным. Каждый прыжок напоминал ему лишь об одном. Да и вообще всё последнее время мысли были заняты одним человеком и тем, что между ними происходило. Как такого описывать, если это невозможно было сказать, что это какие-то отношения между ними. Странные телодвижения между ними? Возможно. Но никак не то, что можно назвать чем-то адекватным и понятным. Всё время Петя думал о том, что всё это неправильно. Отец не так его воспитывал. Церковь порицает такие отношения между двумя мужчинами, но делать было нечего. Ведь то, что происходило между ним и Малининым невозможно было просто взять и резко обо всём забыть. Такое уже не забывается. Пусть даже то, что он думал, можно было игнорировать и забыть, например, то, что испытывал Петя, можно забить и больше никогда не вспоминать об этом. Однако не он один в этом учувствует. Какого-то чёрта и сам Малинин не оставляет за собой пустой след. Что-то вечно да делает. Доминирует. Властвует. Делает так, как хочется исключительно ему. Петя уже давно понял, что с Ильёй невозможно будет сделать что-то, что не хочет Илья. Необходимо было исполнять его волю, пусть она даже и пресекает вероисповедание Петра. Всё-таки Петя не против воли делал всё то, о чём говорил ему Илья. Желание у него никто не отобрал. А пойти против своего же желания Петя не мог. Разве что, просто-напросто забить на всё то, что чувствовал? Но он не мог. Ему невероятно хотелось всего того, о чём часто думал и представлял. И постоянно испытывать то, что чувствовал, когда Илья просто появлялся в его поле зрения. Это невозможно было описать какими-либо словами, потому что те ощущения, что вспыхивали в нём, останавливать не хотелось. И все раздумья Гуменника сходились на том, что ему предстоит делать в сложившейся ситуации. Подобные мысли, ещё к тому же, помогали ему отвлекаться от Олимпиады, которая и так много забирала психологических сил. Суть Олимпийских игр не в том, чтобы показать свою форму, а в том, чтобы справиться с оказанным на тебя давлением. Не все с ним справлялись, но благодаря неким чувствам к Илье, Петя мог хоть что-то ощущать кроме нервозности о предстоящих выступлениях. И, ожидаемо, он старался держаться за эти эмоции, но адекватность в таком случае тоже включалась и старалась показать Пете, что по его религии это совершенно не допустимые вещи, и то, как он уже согрешил, уже непросто будет исповедовать. И каждый раз эти мысли сильно накрывали его, не давая спокойно принять решение, что ему стоит с этим делать. Самое очевидное — это бросить всю эту затею, но и свои чувства не хотелось оставлять на произвол судьбы. Пете казалось, что не стоит заканчивать со всем этим. Если он решит бросится в омут с головой, то папа может не простить ему такого решения, но что получится из отношений с Ильёй? Одному Богу и было известно. Но разве, если бы Бог и вправду был против таких браков были бы они? Слишком философский вопрос для размышления. На который возможно было и не найти ответа. — Петя! — крикнула Вероника Анатольевна, и Гуменник сразу же очнулся от своих мыслей. — Да-да, я здесь. — Что-то не очень похоже, — строго произнесла тренер. — Давай, ещё один чистый прокат, я тебя умоляю. — Хорошо. После двух тренировок за день, Петя валился без сил и кое-как дошёл до комнаты. Вещи особо даже не старался хотя бы аккуратно положить, просто кинул коньки с рюкзаком на пол, и рухнул на кровать лицом в подушку, почти сразу чувствуя, что засыпает. — Как дела? — явно спросил Илья с соседней койки. Петя его не видел, но чувствовал всем нутром. Гуменник поднял голову и посмотрел на Малинина. Тот лежал в очках с тонкой оправой и читал какую-то книгу на английском. Но явно отвлёкся с приходом Пети. — Что? — переспросил Петя. Илья ухмыльнулся. — Как дела, спросил я у тебя? — А. Да нормально. Просто очень сильно устал на тренировках. — Да, понимаю. Завтра предстоит сложный день. — Ага. — Петя снова бросил голову на подушку. Чтобы почти сразу уснуть, а во-вторых, чтобы меньше смотреть на Илью. — Ты что-то хочешь сказать? — спросил Илья. Петя снова поднял голову, но в этот раз уже перекладываясь на бок, чтобы смотреть. — Нет. — А мне кажется, что да. — Когда кажется — крестится надо. — Что? — Забей. Петя лежал и с улыбкой смотрел на такого растрёпанного Илью, что невозможно было смотреть на него спокойно.