Эффект для Томо.
24 февраля 2026 г., 05:43
От лица Томо
Годовщина... Черт. Я совсем забыл. Надо репетировать, пока Джулии нет дома.
Войдя в свою импровизированную «студию», я беру гитару, сажусь поудобнее, закрываю глаза. Пальцы сами находят струны, и мир перестает существовать...
... Я могу играть это бесконечно. Beautiful lie — не просто альбом. Это спасательный круг. Моя терапия. Каждая нота — глоток воздуха, каждая диссонансная гармония — крик, который я не мог издать тогда.
Я играю до самой ночи, пока пальцы не начинают гудеть, а подушечки не покрываются струнами. Даже когда Джулия заходит и, обнимая сзади, шепчет предложение переместить мои «сильные руки в другое русло», я лишь мотаю головой, чувствуя тепло ее тела, но не отвлекаясь от ритма. Если я за что-то берусь, я должен достичь идеала. Это единственное, что я умею.
Возможно, именно это и зацепило их тогда. Моя одержимость. Может, этим я зацепил и Джареда.
***
2008 год. Нью-Йорк. Съемки Hurricane Мы все на пределе. Особенно я. Съемки — это ад. День за днем одно и то же. Кадры летят в мусорку пачками. Особенно жаль момент, где Джаред падает с лестницы, имитируя падение с неба — он себе спину отбил знатно. Шеннону на мотоцикле тоже досталось. Мне, чудом, везло с кадрами, но не везло с организмом. Я вымотан до предела, мышцы ноют, в голове — вата. А тут еще свадьба на носу. Вики звонит каждый час, это меня раздражает. Наконец-то съемки закончены. Ад позади. Я собираю вещи в номере, мечтая о душе и кровати. И тут в дверь стучат. Коротко, требовательно. На пороге — Джаред. Его глаза блестят в полумраке коридора. — Милишевич. Поговорить надо. — Заходи. Он входит, и я слышу, как щелкает замок. Сердце ухает в пятки, по спине пробегает холодок предвкушения. — А что за... Он не дает договорить. Прижимается к моим губам в жестком, собственническом поцелуе, пахнет виски и мятой. Отстраняется на секунду, смотрит в глаза с темным блеском, тяжело дыша. — В моих руках то, что я хочу на тебе использовать. Твою мать... Сердце начинает колотиться где-то в горле. Он кидает сумку на стол, достает кляп. — Нет. — выдыхаю я, отступая на шаг. — Хм? — Джаред, нет. — Джаред, да. Почему с ним всегда так сложно? Он подходит ближе, и я не замечаю, как оказывается сзади, его дыхание обжигает шею. Ткань повязки ложится на глаза, мир погружается во тьму, лишая меня последней опоры. — Мне так нравится смотреть на тебя, когда ты в моей власти. — шепчет он прямо в ухо, и его дыхание обжигает, заставляя мурашки бежать по спине. — Кляп уберу. Хочу, чтобы все слышали, как ты стонешь. Боже, почему это так заводит? Я что, больной ублюдок? Внутри все сжимается от страха и дикого, животного возбуждения. — Я хочу тебя связать. Позволишь? — Хочешь жестко? — Это цветочки... Так можно? — Да. Джареду дважды повторять не надо. Он сажает меня на кровать. Шторы задернуты, на улице ночь, лишь прикроватные лампы льют теплый, интимный свет. Сначала он раздевает меня. Медленно, смакуя каждый сантиметр обнажающейся кожи, прикасаясь губами к ключицам, к животу, заставляя меня выгибаться навстречу. Потом берет веревки. Я чувствую, как они ложатся на грудь, стягивают живот, бедра... Это не больно, это странно возбуждающе, шелк скользит по коже, оставляя за собой дорожку огня. Руки он связывает отдельно, спереди. — Ляг. Я опираюсь на связанные руки, чувствуя, как он нависает сзади. Его член, горячий и твердый, упирается мне в поясницу. Одна его рука сжимает мои волосы, запрокидывая голову, другая ложится на ягодицу, пальцы впиваются в кожу. — Знаешь... В той сцене я хотел, чтобы вместо девушки был ты. Но я не стал рисковать твоей репутацией перед семьей и Вики... — Ты такой заботливый... — выдыхаю я с иронией, сквозь сжатые зубы. Вместо ответа он резко входит в меня. Без подготовки, на сухую. Жестко, быстро, разрывая меня изнутри. Дикая боль пронзает тело, смешиваясь с таким же диким возбуждением, разрывая сознание на две части. Он тянет меня за волосы, открывая шею, и впивается в нее поцелуем, кусает, засасывает кожу. Толчки — звериные, глубокие, без ритма, без жалости. Протяжный стон вырывается из груди, я выгибаюсь, утыкаясь лицом в одеяло, пытаясь заглушить себя. — Ааах, Джа... агх... Мне становится стыдно за этот звук — жалкий, похотливый, но Джаред тут же замечает это. Он наклоняется ниже, его губы у моего уха. — Что же ты, не стесняйся. Я хочу слышать тебя. Полностью. Хочу, чтобы весь отель знал, кто тебя имеет. И я отпускаю себя. Теперь я стону в голос, не сдерживаясь, срывая горло, как шлюха из порно, которое я смотрел в турах, чтобы сбросить напряжение. Слова перемешиваются с ругательствами, с его именем. Толчки становятся реже, но не теряют своей жесткости, становятся более выверенными, садистски точными. Я чувствую, как член дергается внутри меня в предвкушении разрядки. — Кончи для меня, Мофо. Давай. — рычит он мне в ухо, его голос низкий, срывающийся. Он кончает внутрь меня, содрогаясь всем телом, вдавливая меня в кровать. Но я... я не могу. Слишком много, слишком остро. Боль и удовольствие сплелись в тугой узел, который не развязывается. — Ненасытный... — усмехается Джаред, выходя из меня. Я чувствую, как по бедру стекает горячая жидкость. — Я знаю, как это исправить. Он выходит, накидывает халат и уходит. Я слышу, как хлопает дверь ванной, затем — звук льющейся воды. Я остаюсь один. Во тьме, связанный, с пульсирующей болью между ног и саднящей спиной. Как я дошел до этого? У меня есть невеста, которая ждет меня, а я тут трахаюсь с братом лучшего друга. Я хорват! Из самой гомофобной страны! Какой же из меня хорват, если мне это нравится? Если я хочу еще? Где моя гордость, моя вера? Джаред возвращается. Я слышу его шаги, чувствую запах мятного геля для душа. — Думаю, тебе это не понравится. Я молчу. Жду, затаив дыхание. И вдруг — ледяной укол. На спину капает ледяная вода, стекая по позвоночнику. Я вздрагиваю, выгибаясь. — Что ты...! Кусок льда скользит по позвоночнику, по ягодицам, оставляя мокрый след. Джаред водит им медленно, мучительно, играя с контрастом температур. По груди, по соскам, которые мгновенно твердеют, превращаясь в тугие точки. По животу, вниз, к члену, который снова начинает наливаться кровью, вопреки боли и усталости... Когда лед касается головки, меня накрывает волной. Я кончаю резко, обильно, с криком, заливая спермой простыни и его торс. — Вот теперь другое дело. — довольно говорит он, его голос звучит откуда-то издалека. — Освежись. Он кладет остаток льда мне в рот. Холод обжигает нёбо, язык немеет. Мерзко, но от жажды спасает. — Тебе понравилось? — он снимает повязку, и я вижу его довольное, разгоряченное лицо, мокрые волосы, прилипшие ко лбу. В его глазах — нежность пополам с безумием. — Интересные ощущения... Думаю, да. — выдыхаю я, язык еще плохо слушается. Он наклоняется и целует меня. Нежно. Ласково, совсем не так, как трахал. Контраст с предыдущей жесткостью разрывает мозг, заставляя сердце сжиматься от непонятной тоски.***
Настоящее время. Нашел что вспомнить, старый извращенец. Мотаю головой, прогоняя видения. Пальцы замерли на струнах. Надо заканчивать. Принимаю душ, смывая пот и наваждение, стараясь не смотреть на свое возбужденное отражение в кафельной плитке. В спальне тихо. Джулия не спит. Сидит за туалетным столиком, намазывает на лицо тонны крема, в воздухе пахнет лавандой. — Боже, Джу. Зачем столько химии? — Хочу быть красивой для тебя. — улыбается она в зеркало, и ее отражение такое спокойное, такое... правильное. — Я люблю тебя не за красоту. — я подхожу сзади, обнимаю, целую в пахнущую кремом щеку. Ее тело такое мягкое, податливое, от нее пахнет домом. — Ты так много работаешь. Надо и отдыхать. — говорит она мягко, кладя ладонь на мои руки. — Я хочу, чтобы моя женщина имела все, что заслуживает. — Я уже получила всё, что хотела. — она поворачивается и смотрит мне в глаза. — Любящего мужчину. Я веду её в постель, прижимаю к себе, чувствуя тепло ее тела, ее ровное дыхание. Если бы не она, я бы так и остался одиноким мужиком, сосуществующим со своей депрессией в пустой квартире. И хрен знает, чем бы это кончилось. Я буду благодарен ей за все. Всем. Даже за то, что она не знает, какую тьму в моей душе она заслоняет своим светом.
