Апогей (Apogee)

а-по-ге́й Существительное, неодушевлённое, мужской род, 2-е склонение - точка орбиты Луны или искусственного спутника Земли, наиболее удаленная от центра Земли.

* * *

МКС – Экспедиция 78 | Бортовой журнал | 03:15 UTC | MET +00:00

Доза излучения: 0,4 мГр/сутки (в норме)

На борту: 6 членов экипажа

За ночь зона роста на образце № 4 помутнела. Шейн заметил это во время своего первого обхода модуля «Дестини», американской лаборатории на станции, в 03:15 UTC – как раз в середине установленного для экипажа периода сна. В такие часы американский модуль целиком принадлежал только ему. В часы бодрствования Роуз строго придерживалась расписания в отношении лаборатории: ротация образцов, последовательность съёмки, обслуживание центрифуги, и Шейн это уважал, потому что лаборатория была владением Роуз, наука – её делом, и он был командиром, а не главным исследователем. Они научились делить рабочее пространство два года назад, пока в течение восемнадцати месяцев проходили предполётную подготовку в Космическом центре имени Линдона Джонсона и одновременно пытались перестать друг с другом встречаться. Потому что у них не получалось быть вместе. И никогда бы не получилось. Ящик, где он прятал тому подтверждение, был тем же самым, куда Шейн складывал всё остальное, на что предпочитал вообще не смотреть, и вскоре оказалось, что у этого ящика не было дна: он продолжал наполнять его, а тот продолжал всё вмещать. И Шейн иногда думал – может быть, в этом и был весь смысл. Может быть, он выстроил всю свою жизнь вокруг обыкновенного шкафа, куда складывал всё, существование чего предпочитал игнорировать. О разрыве он рассказал Хейдену во время воскресного звонка. Хейден тогда ответил: «Чувак, это отстой. Сочувствую», а потом двадцать минут говорил про ушную инфекцию у своего младшего, и Шейн был так благодарен за смену темы, что позже прочитал всё про детские ушные инфекции, чтобы на следующей неделе сразу иметь готовую тему для разговора и задать пару уточняющих вопросов. Вот каким он был другом. Тем самым, который изучит всё про болезнь твоего ребёнка, лишь бы не говорить о собственных чувствах. В невесомости никто не начинал отношений. И никто не ждал, что Шейну вообще мог быть кто-то нужен. Четыреста километров вакуума – пожалуй, это даже слишком. Студия в Гатино дала бы тот же результат. Но виды из окна были лучше на МКС, а ещё здесь никто не спрашивал, почему он был один. Эта станция дала ему единственное, чего никогда не было на Земле: вескую причину не хотеть никого, и чтобы это желание было искренним. Правда, из-за этого он никогда нормально не спал. Шейн вообще никогда не мог проспать полноценные восемь часов в невесомости. Ну или в «микрогравитации». На медиатренингах Канадского космического агентства это явление называли «микрогравитацией». Журналисты называли это «нулевой гравитацией». Астронавты называли это просто «парением». Физике было всё равно, как это называли: станция находилась в свободном падении, как и всё внутри неё, а потому тело Шейна ещё несколько месяцев назад приспособилось к этому вечному падению – он жил на шести с половиной часах сна, а оставшиеся девяносто минут проводил в единственном месте на станции, где от него не требовали ничего, кроме пары рук и исправно работающего мозга. Как раз об этом говорил Крис Хэдфилд – об украденных часах, о тихом уединении в лаборатории, об МКС, которая ночью становилась похожа на собор. Перед своим первым полётом Шейн прочитал каждое интервью Хэдфилда; бесчисленное множество раз посмотрел его видео «Нештатная ситуация в космосе»; мысленно провёл линию от его командования к своему и ощутил тяжесть этого наследия: два канадца, разделённые двадцатью годами, которым доверили одну и ту же невероятную работу. У Хэдфилда это выглядело так, будто всё очень легко и просто. Шейн начинал понимать, что эта лёгкость – лишь тщательно отрепетированная роль, а любая роль утомляла, поэтому лаборатория в 03:15 была единственным местом, где он мог на несколько редких минут остаться в одиночестве и больше никем не притворяться. Он прекрасно понимал, как это звучит: командир Международной космической станции ищет уединения, чтобы в три часа ночи смотреть на кристаллы. Если бы его авиационный психолог увидел расписание, по которому он на самом деле живёт, а не то, которое он показывает, серьёзный разговор был бы неизбежен. Отсюда звёзды казались настолько близкими, что их можно было пересчитать по одной. Шейн никогда этого не делал, потому что стоило только открыть что-то или назвать – вещь, звезду или чувство – и оно обретало массу, масса обладала гравитацией, гравитация искривляла орбиты, а он не мог позволить себе согнуться так, чтобы искривиться. Поэтому он отвлекался работой и тем, что был лучшим. Верхние панели были переведены в ночной режим, холодно-белые светодиоды приглушены до мягкого свечения, и стойки оборудования превратились в каньон размытых теней. Самым громким звуком в модуле был гул Системы контроля окружающей среды и жизнеобеспечения – ECLSS, и все произносили это как обычное слово, хотя Шейн так и не привык к тому, как непринуждённо звучало название машины, от которой зависело дыхание шести человек. Под ним – тихий шёпот вентиляции. Ещё ниже – слабое, сбивчивое тиканье термоциклов установки для кристаллизации белков, и этот звук так глубоко проник в его ночной режим, что иногда Шейн слышал его даже во сне. Он выстроил вокруг этих украденных часов настоящий распорядок. Заплыть внутрь. Проверить ростовые пластины. Записать наблюдения, которые утром посмотрит Роуз. Отрегулировать лампу на гибком кронштейне. Позволить рукам заняться тем, к чему весь день тянулся разум, но не мог, потому что днём работа командира состоит из совещаний, проверок состояния дел, напоминаний Клиффу поменять фильтры CO₂-очистителя и присмотра за тем, чтобы Розанов от скуки не разобрал что-нибудь несущее нагрузку. Он вынул картридж с образцом для кристаллизации из гнезда и поднёс его к свету лампы. Руки под лампой были руками его матери. Шейн понял это ещё в четырнадцать лет, когда на школьной научной выставке потянулся к регулятору центрифуги, и это осознание пришло к нему так же, как появляются звёзды в сумерках: не внезапно, а постепенно, – очертания всегда были там, ожидая, пока небо достаточно потемнеет, чтобы их можно было разглядеть. У него были её узкие запястья, такие же квадратные ногтевые пластины и то же соотношение пальцев к ладони, которое смотрелось нелепо в хоккейных перчатках и идеально – при работе с точными приборами. Юна Холландер была химиком до того, как вышла замуж за его отца, до того, как оставила карьеру ради Оттавы, небольшого домика, где говорили на двух языках, и сына, который был достаточно похож на них обоих, чтобы сбивать с толку незнакомцев в супермаркетах. «А ты кто?», – однажды спросила его мама одного из игроков на турнире в Саскатуне и с улыбкой наклонилась к девятилетнему Шейну, ожидая весёлого ответа. «Канадец», сказал он, на что она рассмеялась и уточнила: «Нет, а кто ты на самом деле?» Мама положила руку ему на плечо и мягко отвела в сторону. И Шейн понял – с той ясностью, с какой ребёнок усваивает правило, увидев, как за его нарушение наказывают, – что ответ, которого она ждала, он не даст ещё следующие двадцать лет. На фотографиях он выглядел достаточно неоднозначно, чтобы каждый мог спроецировать на него собственные представления. Шейн знал: он – ошибка параллакса в человеческом теле; его образ менялся в зависимости от того, с какой точки на него смотрели, и никогда не сводился к чему-то определенному, потому что наблюдатели не могли договориться о ракурсе, а он уже давно перестал их поправлять: не совсем азиат, не совсем белый, настоящий тест Роршаха в лётном костюме. Самый чистый холст Канады. Лицо, на которое можно проецировать что угодно, не пытаясь увидеть его по-настоящему, как если смотреть на ночное небо и находить в нём любое созвездие, которое заранее решил увидеть. Он никогда не спрашивал себя, считала ли комиссия по отбору это преимуществом или просто не заметила. Этот вопрос существовал в том же самом запертом ящике, в бесконечном шкафу, плавая где-то в чёрной дыре всех вещей, которые он не хотел вытаскивать на свет. И всё же он подозревал, что существовал и третий вариант ответа: они видели ровно то, что им было нужно – фотогеничного двуязычного астронавта, одинаково подходящего для обложек Maclean’s и L’actualité, так чтобы ни одна из аудиторий не засыпала возмущёнными письмами. Его французский был отполирован до блеска: совершенно свободный, заточенный под интервью, идеальный для правительственных пресс-конференций и предстартовых вопросов от Радио Канады. Им бы не понравился тот язык, который он тщательно скрывал под утончённым и на котором он вырос, грубый и живой французский катков: mange d’la marde, va chier, fils de pute. Это был грязный квебекский французский, подслушанный у восемнадцатилетних парней в раздевалке Квебекской юниорской хоккейной лиги, которым показалось невероятно забавным научить вундеркинда тому, как послать судью нахуй. К шестнадцати Шейн уже свободно владел нецензурной лексикой, а к семнадцати замолчал: в тот год на одной из его игр впервые появился рекрутер Канадского космического агентства, и знание этого языка отправилось в тот же запертый ящик, куда он складывал всё остальное, что не подходило самому молодому командиру в истории МКС. Капля внутри камеры диффузии пара медленно вращалась, зависшая и неподвижная одновременно, и ещё до того, как Шейн повернул картридж к свету, он заметил проблему. После четырнадцати дней контролируемого зарождения кристаллов границы решетки, которые должны были быть ровными, стали размытыми: гексагональные грани сливались друг с другом, а чёткая геометрия превращалась во что-то туманное и бесформенное, словно растворившийся в обратном направлении сахар. Он нахмурился, отрывая стилус от широкой полосы липучки, пришитой прямо к бедру его стандартных тактических брюк-карго, и потянулся к ноутбуку, закреплённому на стойке «Дестини» рядом с ним. Образец 4. День 14. Помутнение на границе кристалл–раствор. Возможна вторичная нуклеация. Он как раз вносил запись, когда люк за его спиной с грохотом распахнулся. – Холландер. Голова Розанова появилась в проёме вверх ногами, потому что за семь месяцев он так и не научился ориентироваться по обозначенному потолку модуля. Его светло-каштановые волосы плавали вокруг лица невесомым растрёпанным ореолом немытых кудрей, и неподдающиеся гравитации волны торчали во все стороны. – Ты не спишь. Это был не вопрос. Шейн даже не стал отвечать. – Хорошо. Розанов подтянулся через люк и вплыл в лабораторию, лениво вращаясь, пока его ноги не оказались направлены примерно туда же, куда и ноги Шейна. Он входил в комнату так, как в солнечную систему врывалась блуждающая комета: под странным углом, слишком быстро, таща за собой жар и обломки и изгибая всё вокруг под неудобство своей траектории. На нём была серая пижама с эмблемой Роскосмоса, расстёгнутая почти до середины груди, и спортивные шорты, которые выглядели совершенно иначе, чем жесткие, тщательно залатанные воротники экипировки Канадского космического агентства, которую носили Шейн и Хейден. Свободный эластичный шнур, кое-как продетый в петлю ремня, резко контрастировал с идеально организованными липучками на одежде Шейна. Зелёный теннисный мяч уже был у него в правой руке; на одной стороне ворс побледнел от того, что за семь месяцев на орбите Розанов большим пальцем почти стёр его до гладкости. Он машинально сжал мяч, и пена поддалась, сохранив вмятину, как подушка хранит форму головы, что на ней спала; это был след повторения, возвращения руки, которая снова и снова тянулась к привычному. – Света говорит, водный рециклер в «Звезде» опять шумит, – сказал Розанов, небрежно махнув рукой в сторону российского сегмента. Шейн подавил вздох. Если основная система жизнеобеспечения в российском служебном модуле накроется, график обслуживания всей станции моментально упрётся в это место. – Так почини. – Я чинил в прошлый раз. И до этого тоже. – Розанов отбил мяч о стойку рядом с головой Шейна. Тот отлетел к дальней стене, и он поймал его, даже не глядя. – Американский рециклер воды. Твоё оборудование – твой шум. – Я канадец. Он в российском сегменте. Твой сегмент – твой шум. Шейн не отрывал глаз от ноутбука. С Розановым всё было просто: не вступать в разговор, не реагировать, не отвлекаться от работы, потому что поднять взгляд от любого своего занятия значило проиграть, а между ними всё – от распределения обязанностей до того, кому достанется последний пакетик приличного кофе – уже давно превратилось в соревнование, в котором ни один из них не решался признаться вслух. – Оформи заявку на обслуживание, и я внесу её в расписание. – Расписание, – повторил Розанов, будто пробуя слово на вкус. Он снова отбил мяч – цок – на этот раз о потолок; тот отскочил и пролетел так близко от уха Шейна, что он почувствовал лёгкое движение воздуха. – Ты внесёшь в расписание. Как будто это запись к стоматологу. – Как будто это обычная заявка на обслуживание, приоритет которой определяется наравне со всеми остальными задачами по техническому обслуживанию, – сказал Шейн. – Мы не лезем в системы жизнеобеспечения, пока Хьюстон не утвердит соответствующую инструкцию. – Ах да. Инструкция. Шейн верил в системы так же, как канадцы верят в снегоуборочные машины: если их правильно обслуживать, то в мире везде можно будет проехать. Розанов смотрел на системы так же, как русские смотрят на зимние дороги – как на препятствия, которые существуют для того, чтобы их преодолевать. Розанов подплыл ближе, стукнул коленом по стойке, на которую опирался Шейн, и не стал от неё отталкиваться, а просто завис рядом – слишком близко, на расстоянии половины вытянутой руки, с теннисным мячом, лежащим в раскрытой ладони. В синеватом ночном освещении лаборатории его лицо стало резкой геометрией углов: острая линия носа, тёмные стрелки бровей, щетина, рассыпанная по чёткой линии подбородка. Шейн почувствовал лёгкий запах очистителей воздуха российского сегмента, впитавшийся в его рубашку, который отличался от едва уловимого аромата американской стороны и был грубее, менее отфильтрованным. – Пятьдесят страниц диагностики, чтобы сказать, что насос сломан. Русский насос. – Розанов лениво перекатил мяч в ладони. – Хьюстон будет три дня собирать комитет, а я починю его за десять минут, используя гаечный ключ и изоленту. Рециклер воды поддерживает жизнь в твоей команде. Я бы такое не вносил в расписание. В твоей команде. Не в нашей. Семь месяцев на станции, а Розанов всё равно проводил эту границу. – Это уже в списке, Розанов. – В твоём списке. – Он улыбнулся той кривой, медленной улыбкой, словно ему приходилось вспоминать, куда же прилагаются все эти части. – Много всего в твоём списке. Может, я заведу свой список. Починю сам, внесу в свой отчёт, отправлю в Москву. – Он подбросил мяч и поймал его. – Им нравится, когда я проявляю инициативу. – Ты хотел сказать, нарушаешь субординацию? – Всё зависит от точки зрения, да? Шейн с силой и гораздо громче, чем хотелось бы, захлопнул ноутбук, липучка возмущённо затрещала, а ухмылка Розанова стала заметно шире – значит, этот раунд он выиграл, значит, Шейн всё-таки отреагировал, значит… – Тшш. Осторожнее, мистер Регламент, – лениво протянул Розанов. – Распугаешь всю документацию. Шейн проиграл, и он это знал, а хуже всего было то, что приливший к лицу жар выдавал его с потрохами. – Вноси в расписание или нет, Розанов. Когда всё сломается, я починю сам – и поставлю Москву в копию в журнале ремонта, чтобы они знали, кто до этого довёл. – Эй. – Голос Хейдена донёсся через открытый люк со стороны «Нод 2», переднего узла станции, а затем появился и он сам, подтягиваясь вдоль потолочных поручней в футболке с логотипом Канадского космического агентства и спортивных штанах. Его волосы были примяты с одной стороны от ремня для сна. – Светлана опять что-то взбивает в блендере, и я не могу… почему вы оба не спите? Это что, вечеринка? Мы устраиваем вечеринку в три часа ночи? – Хейден, – устало выдохнул Шейн. – Иди спать. – Я и спал. Потом случился блендер. А потом случились вы. – Он зацепился ногами за петлю и потёр один глаз основанием ладони. – Я вас из «Нод 2» слышал, чувак. Вас обоих. – Мы ведём профессиональную дискуссию, – сказал Розанов. – Вы ругаетесь из-за водопровода. – Ведём профессиональную дискуссию о водопроводе. – Если уж на то пошло, Шейн прав насчёт ротации. Розанов посмотрел на Хейдена так, как смотрят на собаку, которая случайно забрела на деловую встречу. – Пайк. Ты управляешь капсулой. Больше ты ни черта не понимаешь. Зачем ты здесь. – Ага, ага, и ты иди нахуй, Розанов, – Хейден закатил глаза и посмотрел на Шейна с терпением человека, который прошёл с ним три цикла подготовки и два назначения в резерв и знал, как никто другой благодаря их давней дружбе, что ещё пара реплик – и Шейн взорвётся. Шейн едва заметно покачал головой, и губы Хейдена чуть дрогнули. – Ясно. Короче. Светлана говорит, если кто хочет чай, она делает чай. Зачем для этого ей нужен блендер – понятия не имею, но, в общем, ладно. – Он оттолкнулся и поплыл к люку, затем остановился, ухватившись за раму. – И ещё Клифф говорит, что радиаторная панель левого борта показывает температуру на шесть градусов выше нормы, и он хочет обсудить это на утреннем брифинге. – Принято, – сказал Шейн. – Отлично. Замечательно. Обожаю бодрствовать, – Хейден исчез в люке, и вскоре из коридора донёсся его голос: – Светлана, скажи им, чтобы они перестали ругаться… Из вентиляции донёсся ответ на английском с акцентом – слова разобрать было невозможно, но по интонации угадывалось, что эта ситуация Светлану исключительно забавляет. Розанов всё ещё зависал рядом со стойкой Шейна, удерживая теннисный мяч на кончиках пальцев. Он чуть приподнял бровь. – Тебе стоит поспать, командир. Выглядишь уставшим. Он оттолкнулся от рамы люка и поплыл назад, скользя одной рукой по поручню. Его тело развернулось, чтобы выйти в коридор, даже не глядя – толчок, поворот, лёгкая коррекция курса: всё это слилось в одно плавное движение человека, который провёл в невесомости достаточно часов, чтобы станция словно вращалась вокруг него. При толчке рубашка задралась, обнажая узкую полоску кожи над поясом, ровную линию живота, тёмную дорожку волос, уходящую вниз… …Шейн на долю секунды посмотрел туда и тут же уставился перед собой; это была отработанная до автоматизма привычка: посмотреть, отвести взгляд, сглотнуть. Так горизонт событий поглощает свет. Так телескоп поглощает звёздный свет, превращает его в данные и отправляет в архив, ни разу не спросив, хотела ли звезда быть замеченной. Семь месяцев накопления; он жадно собирал всё, что старался не замечать, и его архив распух от информации, готовясь вот-вот взорваться. Мяч вылетел из руки Розанова – цок, – вернулся обратно – цок – и, пролетая через люк, ударился о раму. – Я сам починю рециклер воды. Не переживай. В твой список это не попадёт. И он исчез, пока Шейн не успел что-либо сказать. Глухой перестук зелёного теннисного мяча удалялся по коридору в сторону российского сегмента, и каждый удар становился чуть тише, чуть дальше, пока его не поглотил ровный гул системы жизнеобеспечения. Шейн снова открыл ноутбук. Его пальцы зависли над клавиатурой. Твоя команда. Он подтянул картридж кристаллизации обратно под лампу на гибкой ножке и сосредоточился на помутневшей ростовой пластине, что было гораздо безопаснее изучать, чем остаточный образ, отпечатавшийся в его сознании: предплечье Розанова, упирающееся в раму люка, выделяющиеся под кожей сухожилия, когда он проталкивался внутрь, и та небрежная сила человека, который даже не понимал, как менялось всё вокруг, когда он входил в комнату. Или прекрасно понимал, но ему было всё равно. Или прекрасно понимал – и ему было очень даже не всё равно, и он целенаправленно использовал это против Шейна. Стиснув зубы, Шейн снова перевёл взгляд на ростовую пластину. На решётку. Он заставил себя смотреть на решётку. Капля медленно вращалась в камере. Решётка всё ещё была неправильной. Он занёс данные о температуре, сверил последовательность термоциклирования с записями в протоколе Роуз и уже потянулся к журналу калибровки давления, когда… Где-то в «Нод 2» рассмеялся Хейден – похоже, над чем-то, что сказала Светлана на камбузе. А ещё дальше, со стороны российского сегмента, снова приглушённо ударился мяч – цок. Шейн продолжал печатать. Станция тихо гудела вокруг него: вентиляторы, очистители, ритмичное тиканье установки кристаллизации, шесть человек, дышащих одним и тем же переработанным воздухом в крохотной жестяной банке, несущейся сквозь тьму со скоростью 27 тысяч километров в час. Это была обычная ночь. Такая ночь, когда самой серьёзной проблемой была помутневшая пластина роста и русский бортинженер, который никак не хотел оставаться в собственном модуле. А затем ударила тревога. Этот звук издал не сигнализатор углекислого газа – два коротких сигнала и пауза. И не пожарная сирена, которую Шейн мог бы узнать даже в глубоком сне. Это был сигнал SPE – пронзительный непрерывный вой, просачивающийся сквозь стенки модуля и отдающийся в голове. Протонный шторм. Панели дозиметрии вдоль стены лаборатории одна за другой, слева направо начали менять цвет с зелёного на янтарный, а показатели на панели начали стремительно повышаться. Личный дозиметр радиации на поясе Шейна коротко завибрировал, затем ещё раз. Сорок миллигрей в час. Шестьдесят. И цифра росла.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 03:18 UTC | MET +00.02

Доза излучения: 84 мГр/час (повышается)

На борту: 6 членов экипажа

Частицы уже были здесь, и каждая несла достаточно энергии, чтобы разрушать молекулы, ударять, расщеплять и снова ударять, запуская цепные реакции в живой ткани; это были невидимые пули, проходящие сквозь корпус станции и сквозь тело Шейна. И каждая секунда до того момента, когда он окажется внутри экранированного космического корабля, была секундой, которую уже нельзя было вернуть. Шейн оттолкнулся от стойки и уже проскочил через люк в модуль «Гармония», одновременно заканчивая герметизировать картридж. Мышечная память. Тысячи часов в симуляторах и сотни здесь, на станции, вписали последовательность прямо в его сухожилия: схватить, повернуть, толкнуться, сориентироваться, снова схватить. Цепляясь за перила, он перелетел через «Нод 2», проскользнул через темноту пристыкованного к нему модуля Коламбус и добрался до станции связи за двенадцать секунд. Главная панель выглядела как хаос. Половина индикаторов состояния мигала янтарным. Стенами здесь служили решётки модульных стоек, а каждый клочок пространства был заставлен ноутбуками, закреплёнными кабелями и мягкими сумками для оборудования. Это был настоящий высокотехнологичный коридор, где «верх» и «низ» существовали только благодаря надписям на шкафчиках, а связь по S-диапазону рассыпалась – сигнал из Хьюстона доходил обрывками, и помехи заглушали каждое третье слово. – …Станция, Хьюстон, мы фиксируем класс… – Тишина. – …поток протонов уже превышает… текущая мощность дозы… второе событие позади, корональный выброс массы, второй выброс насту… – Помехи. – …значительно выше прогноза… полная эвакуация… повторяю, немедленная полная… Даже сквозь помехи одно было очевидно: корональный выброс массы. Огромная стена намагниченной плазмы, выброшенная Солнцем с такой силой, что околоземная орбита стала наполняться высокоэнергетическими частицами. Шейн нажал кнопку связи. – Хьюстон, Экспедиция 78, командир Холландер. Вы прерываетесь. Повторите рекомендацию по эвакуации. Помехи. Потом раздалось едва различимое: – …убежище «Аврора» обеспечивает лучшую защиту, чем Нод 2… Выброс массы неизбежен… повторяю, переходите в «Аврору»… Полная эвакуация. Всем покинуть станцию. Рука Шейна уже тянулась к общему каналу связи, когда сигнал S-диапазона окончательно утонул в шуме. Канал высокоскоростной связи спутниковой системы ретрансляции передавал лишь сплошную стену белого шума, а внутренние сети не могли установить соединение ни с одной наземной станцией из-за помех. Хьюстон исчез. Наземное управление – Майору Тому. Ваша связь оборвалась. Что-то не так. В песне это звучало очень забавно. Разница была лишь в том, что Майор Том у Боуи добровольно уплывал от Земли, спокойно дрейфуя в своей жестяной банке. Шейн тоже находился в жестяной банке, но эта банка сейчас получала дозу радиации, он не был спокоен и не дрейфовал прочь. Он был тем, кто всё ещё держал кнопку связи, пока помехи сжирали сигнал. У Майора Тома связь оборвалась – и он, похоже, этого даже не заметил. У Шейна связь оборвалась – и четыреста километров вакуума показались ему тоньше человеческого волоска. Он нажал передачу. – Всем членам экипажа. Говорит командир Холландер. Идёт протонный шторм. – Канадское космическое агентство два года полировало голос Шейна до совершенства: он был спокоен при любых обстоятельствах, говорил на двух языках и ни капли не дрожал. Это был голос мужчины, следившего за данными телеметрии: на его планшете уже был открыт активный контрольный список действий в чрезвычайных ситуациях. – Мы уже получаем дозу. Дозиметрия в янтарной зоне и быстро растёт. Хьюстон рекомендует полную эвакуацию вместо стандартного укрытия на станции из-за текущего события и следующего КВМ. Корпус «Авроры» обеспечивает полноценное штормовое экранирование, которого нет у наших модулей, и корабль остаётся в конфигурации быстрого отстыковывания после вчерашней разгрузки. Всем шести членам экипажа – на «Аврору», передний порт. Надеть скафандры, пристегнуться. Мы уходим. У вас восемь минут.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 03:22 UTC | MET +00.04

Доза излучения: 90 мГр/час (повышается)

На борту: 6 членов экипажа

Первым и в ту же секунду откликнулся Хейден: – Принято, командир. Двигаюсь к «Авроре». Шейн, шевели задницей. Потом Клифф: – Есть. Дважды повторять не надо. По его сбивчивому дыханию было слышно, что он уже в пути. Роуз ответила коротко и сухо: – Принято. Лаборатория закрыта, выдвигаюсь. На заднем фоне Светлана быстро отрапортовала по-английски с лёгким акцентом. Четыре голоса. Шейн ждал пятого. Сигнал S-диапазона постоянно потрескивал. Вентиляторы дышали своим безразличным гулом. Пятого голоса не последовало. Конечно. Шейн проверил телеметрию на настенном планшете, разыскивая своего пропавшего и молчаливого пятого. Пятый член экипажа, бортинженер Розанов, не двигался к спасательному кораблю. Маяк в модуле «Звезда» оставался неподвижным, отсвечивая как упрямая золотая точка на карте станции, и Шейн знал наверняка, что он там делает, потому что на его месте сделал бы то же самое. Розанов, скорее всего, уже находился у ручных клапанов, перераспределяя охлаждающие контуры и проводя тот же расчёт потерь и повреждений, что и Шейн, только со стороны российского сегмента и, вероятно, быстрее. Он словно родился с руками из нужного места и с первого звука понимал любой механизм, а потому никогда не нуждался в инструкциях, чтобы понять, что сломано. Это было правильное решение. Это было решение командира, которое Розанов принял, не спрашивая командира, потому что Розанов так до конца и не признал, что командиром на этой станции был Шейн. Тем не менее, экипаж мгновенно перешёл к действиям, и станция ожила: люки со скрипом распахивались, система вентиляции взвыла на повышенной мощности, где-то вдали глухо лязгнул металл – кто-то слишком резко ухватился за поручень. Шейн оттолкнулся от панели связи и рванулся к переднему порту. Капсула «Аврора» – первый пилотируемый корабль, построенный Канадским космическим агентством с шестью креслами и достаточно толстым теплозащитным экраном, способным выдержать удар – была пристыкована всего в пятнадцати метрах от него. Восемь минут. Он бы успел облачиться в скафандр и пристегнуться за четыре. Он как раз проходил через узел «Нод 2», когда мигнули лампочки. Свет над головой погас. Шейн нашёл руками поручень ещё до того, как глаза привыкли к темноте – снова мышечная память, тело машинально выполняло отточенную до автоматизма процедуру – и вдоль пола загорелись тусклые аварийные полосы янтарного цвета. Из глубины российского сегмента донёсся звук, которого не было ни в одном симуляторе: тяжёлый стон конструкции и скрежет металла, гнущегося под высокочастотной вибрацией. Должно быть, одиночный сбой выбил контроллер вентиляции в модуле «Звезда». Шейн слышал, как ревели вентиляторы на оборотах выше допустимых, попав в резонансную частоту, от которой модуль вибрировал даже в самых дальних уголках. Затем раздался удар, который прошёл через пятьдесят метров алюминиевого корпуса и отозвался в зубах Шейна, и только потом он смог его услышать. Это был не люк. И не оборудование. Крепёжные болты на одной из вторичных стоек, ослабленных многолетней вибрацией, наконец срезало. Звук напоминал выстрел из винтовки, прошедший через пятьдесят метров алюминиевого корпуса станции. Внутреннее ухо Шейна уловило вибрацию раньше, чем её успел распознать мозг: в российском сегменте что-то сорвалось. Через три секунды на панели предупреждений загорелся новый сигнал. Автоматическое закрытие люка. Межмодульный люк между модулем «Звезда» и функционально-грузовым блоком «Заря». Протоколы безопасности станции зафиксировали аномалию и перекрыли проход, изолируя сегмент. Розанов находился в «Звезде». По другую сторону люка. Ну разумеется. Из пяти человек, которых Шейн мог потерять за герметично закрытым переборочным люком во время радиационной аварии, вселенная выбрала именно того, кто обращался с протоколами станции как со шведским столом: берёшь то, что нравится, остальное игнорируешь. Только за последнюю неделю Шейн дважды видел, как Розанов наплевал на разные контрольные списки по техническому обслуживанию, а теперь он застрял в изолированном модуле, и решать эту проблему придётся Шейну. Всё, что касалось Розанова, рано или поздно становилось проблемой Шейна. Шейн ухватился за панель внутренней связи в модуле «Нод 1» – проводную линию, напрямую проложенную через корпус станции и независимую от S-диапазона. – Розанов. Говорит Командир Холландер. Доложи. Это официальное обращение, где он называл своё звание, звучало абсурдно, ведь Розанов всё равно никогда не назовёт его «командиром». Розанов, который восемнадцать месяцев назад занял второе место в отборе на эту должность, причём с таким мизерным отрывом, что трём из пяти членов комиссии пришлось голосовать повторно, воспринимал этот титул не как звание, а как счёт. Шейн – 1. Розанов – 0. Каждый приказ Шейна обновлял цифры. Две секунды. Три. Шейн так сильно впивался пальцами в панель, что ныли костяшки. Он заставлял себя спокойно дышать через нос, делая медленный вдох, и ещё более медленный выдох, как его учили на тренировках по аварийной разгерметизации, но пульс всё равно бился так сильно, что тупым постукиванием отдавался в запястьях, в горле, за глазами. Розанов был за герметично закрытым люком в изолированном сегменте во время радиационной аварии, а Шейн стоял по неправильную сторону этого люка, сжимая кнопку связи. Успокойся. Первая проблема. В чём заключается первая проблема? При его подготовке была инструкция на случай наступления подобного события. При его подготовке была инструкция на случай наступления любого события. Шейн снова нажал кнопку. За семь месяцев Розанов ни разу не ответил на общий вызов в течение ожидаемого времени. Шейн уже привык закладывать в свои мысленные расчёты трёхсекундную задержку по Розанову, как это принято делать при спутниковой ретрансляции. Но этот мужчина не опаздывал. Он просто жил по стандарту времени Розанова, которое не следовало UTC Всемирное координированное время – это стандарт, по которому общество регулирует часы и время и не подчинялось никаким правилам. – Розанов, чёрт побери. Доложи. – Я здесь, – раздался глухой и металлический голос Розанова в проводном динамике. – Со стены по правому борту сорвало стойку – в отсеке вспомогательного оборудования, который большой. Перекрыла коридор. Я цел, не ранен, но стойку заклинило между корпусом и противоположным креплением, и я не могу мимо неё пройти. А ваша станция ещё и люк передо мной закрыла. Очень невежливо. Мысли Шейна одновременно устремились по двум направлениям. Первое: Розанов жив, не ранен, заперт в «Звезде» за автоматически закрытым люком, где проход оказался перекрыт сорвавшейся стойкой оборудования. Второе: время. Оставалось шесть с небольшим минут до того, как Хейден должен начать процедуру запуска. Люк между «Звездой» и «Зарёй» можно было разблокировать вручную со стороны «Зари», но Шейну нужно добраться туда, открыть панель ручного управления, перезапустить механизм люка, затем помочь Розанову отодвинуть заблокировавшую проход стойку и… …и после всего этого Розанову всё равно придётся пройти через всю станцию, чтобы добраться до «Авроры». На это уйдёт гораздо больше шести минут, которые оставались у них в запасе. Дозиметрия – девяносто миллигрей в час, и цифра постоянно увеличивалась; Шейн мельком увидел цифру на панели в коридоре, не сбавляя хода, и она врезалась ему в память. При таком уровне каждые десять минут означали новую долю их годового предела облучения. Четверо членов экипажа на «Авроре» уже через несколько минут после закрытия люка окажутся за слоем сверхпрочного теплозащитного экрана PICA-X и огнестойкой изоляционной ткани марки Nomex. Шейн и Розанов останутся за алюминиевыми панелями корпуса станции, рассчитанными на защиту от микрометеоритов, а не от солнечных протонов. И второе событие – тот корональный выброс массы, о котором пытался предупредить Хьюстон, – ещё даже не наступило. – Ты можешь сдвинуть стойку? – спросил Шейн. – Заклинило. Пытаюсь. Болты срезало, корпус прижало к… – Глухой рывок. Металл заскрежетал по металлу. – Нет. Не быстро. Не в одиночку. Нужен рычаг, а угол неудобный. Шейн посмотрел на передний порт. Двенадцать метров. Четверо членов экипажа уже двигались в ту сторону; он слышал Роуз и Клиффа в переходном отсеке. Хейден, вероятно, уже находился у пульта управления. Светлана была неподалёку. Через пять минут «Аврора» могла быть герметично закрыта и начать процедуру расстыковки. Он посмотрел в сторону «Зари». На запечатанный люк, представил находящуюся за ним «Звезду» и… Розанова. – Холландер, – раздался по проводной связи голос Розанова, в котором не было ни капли привычного веселья. – Уходи. Садись на «Аврору». Я справлюсь со стойкой и, если придётся, уйду на космический корабль «Союз». – «Союз» не подготовлен к аварийному старту, и ты это знаешь. – Значит, подготовлю. – За сколько? Между тобой и стыковочным модулем заклинившая стойка и закрытый люк. На это уйдёт минимум два часа. А у нас уже девяносто миллигрей в час – и это ещё до основного удара. Хьюстон сказал, что за этим идёт коронарный выброс массы. Если он достигнет станции, пока ты будешь возиться с кабелями «Союза», тебе грозит острое радиационное облучение без защитного экранирования и без медицинского специалиста под рукой, потому что Светлана будет на «Авроре», куда я её отправил. – Значит, два часа при девяноста миллигреях. Я получил дозу больше, когда в прошлом году во время памятного выхода в открытый космос в честь «Мира» мы оказались на границе Южно-Атлантической аномалии. Бывало и хуже. – Мне всё равно, что у тебя бывало хуже, доза суммируется. – Холландер, уходи. Шейн держался за панель интеркома обеими руками. Его ноги уже оторвались от напольного поручня, и он завис под углом, удерживаясь у стены только собственными руками. Через «Нод» он видел зелёные огни переходного отсека – всё готово, «Аврора» ждёт. Голос Хейдена, раздавшийся со стороны переднего порта, прорезал тишину: – Шейн! У меня здесь Клифф, Роуз и Светлана – где Розанов? Мне нужны вы оба. Две минуты до закрытия люка. – Люк между «Звездой» и «Зарёй» автоматически заблокировался. На стороне Розанова сорвало стойку. Он застрял. – Чёрт. Блядь. Шейн посмотрел на переходной отсек. Потом – на люк «Зари». Четверо членов экипажа на «Авроре». Две минуты до закрытия люка. Три миллигрея дополнительного облучения – пустяк, статистическая погрешность в медицинской карте, на которую никто никогда не обратит внимания. Или: вручную разблокировать люк Зари, решить проблему со стойкой, провести Розанова через четыре модуля к переднему порту. Минимум пятнадцать минут. Скорее даже двадцать. Двадцать минут при уровне радиации более девяноста миллигреев в час – примерно тридцать миллигреев – для четырёх человек, которым вообще не нужно поглощать ни одного из-за их командира, который тупо смотрел на люк вместо того, чтобы отдать приказ. Он мог прямо сейчас спасти четверых. Или поставить на кон жизни всех шестерых, и всё из-за стойки, которая может не сдвинуться с места, а также часов, которых он даже не видел. Математический расчёт говорил: уходи. Математический расчёт всегда управлял им изнутри, заглушая даже желание, заглушая то безымянное чувство, из-за которого он не мог уснуть в своём спальном отсеке, глядя в потолок, пока дыхание Розанова доносилось до него через тонкую перегородку. Расчёт был предельно ясен и расчёт был прав. Числам было всё равно, кому потом придётся жить с этим ответом. Они просто описывали вселенную такой, какая она есть. …Шейн всю жизнь следовал математическому расчёту, построил на нём карьеру, своё закрытое пространство и репутацию на весь континент, и сейчас он ему говорил: спасай четырёх, которых можешь спасти, а пятому придётся рассчитывать на удачу. Шейн никогда не был игроком. Но и человеком, который сдаётся или бросает кого-то, он тоже никогда не был, и в ближайшие десять секунд Шейн должен был решить, каким из этих принципов ему придётся поступиться.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 03:26 UTC | MET +00.08

Доза излучения: 99 мГр/час (повышается)

На борту: 6 членов экипажа

Он включил общей канал связи. – Пайк, на тебе командование «Авророй». Полная эвакуация минус двое. Холландер и Розанов не садятся на борт. Выполняй отстыковку по моей команде. Ради таких приказов и существуют командиры. Не чтобы быть храбрым. А чтобы решить, кому уйти, а кому остаться. На полсекунды воцарилась тишина. А потом разверзся ад. Сначала Хейден: – Шейн, какого хуя… Затем из «Звезды» раздался голос Розанова – он прорвался через общий канал с такой яростью, что динамик захрипел: – Nyet! Холландер, нет. Уходи на «Аврору». Не будь идиотом. Крик Светланы заглушил их обоих, но уже по-русски: – Ilya… Ilyusha, ty menya slyshish’? Pozhaluysta… Ты меня слышишь? Шейн понимал речь только обрывками; pozhaluysta складывалось в его голове в «пожалуйста», и он вспомнил, что это значит, а ещё имя Розанова, повторяемое снова и снова, словно она забрасывала в пространство крючок в надежде за что-нибудь зацепиться. – Sveta. – На её имени голос Розанова изменился. На секунду ярость исчезла, и вместо неё прозвучал тот настоящий голос, которым он говорил, когда думал, что никто важный его не слушал. – Ya v poryadke. Uspokoysya. – Ty ne v poryadke! – надрывалась она. – Шейн, я возвращаюсь, помогу ему со стойкой, я самая маленькая, я смогу пролезть… – Светлана, нет. Садись на «Аврору». – Холландер, – снова заговорил Розанов, и мягкость, с которой он говорил со Светланой, исчезла, оставив только ярость. – У тебя есть время. Две минуты. Воспользуйся ими. Сядь на этот ёбаный корабль. Откуда-то снизу прозвучал голос Клиффа: – Чёрт… чёрт… И тут же, перебивая его, влезла Роуз: – Шейн, дай мне вернуться, я помогу, мы сможем освободить стойку, если… – Все замолчите! Рука Шейна, лежащая на панели связи, дрожала. Он слышал их всех сразу: Светлану и её русский, переходивший в бессвязные рыдания, которые она пыталась проглотить; Хейдена, чьё дыхание стало быстрым и прерывистым, что происходило всегда, если ему хотелось что-нибудь сломать; Роуз и конец её предложения, повисший в невесомости; Клиффа, который продолжал ругаться; а также Розанова, который замолчал, что было хуже любого пронзительного крика. – Я… остаюсь. Один. Я вытащу Розанова, мы где-нибудь укроемся и переждём шторм. Это не обсуждается. Делай свою работу, Пайк. Начинай. – Так позволь мне сделать свою работу и увезти отсюда всех нас. Я тебя не брошу, слышишь? Дай мне десять минут – мы вместе вытащим Розанова, и все шестеро улетим. – Если оставить люк открытым, это ещё десять минут радиации для экипажа – моего экипажа, – которые им не нужны. А если стойка не поддастся, ты впустую потеряешь окно запуска. Если откажет оборудование, вы все окажетесь здесь заперты. Твоя задача – доставить четырёх человек в безопасное место. Это твоя работа. Так выполняй её, Хейден. – Холландер, – снова заговорил Розанов. – Я не хочу, чтобы ты здесь был. Ты понимаешь? Я этого не хочу. – Ты… Шейн… сукин ты сын, – выругался Хейден, и Шейн услышал, как началась процедура запуска «Авроры»: ожили топливные элементы, прозвучал сигнал выравнивания системы наведения. Его руки уже делали то, против чего продолжал протестовать рот. – Ты вытащишь его, слышишь? Вытащишь, вы оба переждёте шторм, и клянусь Богом, Шейн, мы с Джеки тебя убьём. Именно таким был Хейден: преданным до мозга костей и достаточно умным, чтобы понимать, что иногда верность означает подчиниться приказу, который тебе ненавистен. И ещё сильным. Хейден был очень сильным. Когда они вернутся домой – если вернутся – Хейден его ударит. Однажды в Джонсоне Шейн видел, как Хейден ударил автомат с газировкой за то, что тот съел его доллар. Автомат капитулировал. Шейну прилетит куда сильнее. У Хейдена было четверо детей, и Шейну повезло стать крёстным каждому из них; старшему исполнилось семь, а младшая родилась за три недели до запуска, и, когда Шейн держал её на руках в больнице, она с неожиданной для такого крошечного существа силой обхватила его указательный палец своим крошечным кулачком. Хейден заплакал, как всегда громко и совершенно не смущаясь – так, как Шейн никогда не умел. Джеки лежала на кровати и смеялась над ними обоими, а Шейн стоял с этим совсем новым человечком, держащим его палец, и думал: Я хочу этого. Я хочу именно этого… вот только, кажется, той версии, которую я хочу, попросту не существует. Я даже не знаю, как это сделать. Огни переходного отсека сменились с зелёного на янтарный. Люк закрывался. Зато Хейден знал, как это сделать, и у него была прекрасная жизнь, и Шейн любил его, любил их всех так сильно, что это было почти невыносимо; именно поэтому Хейден должен был улететь. Если Шейн здесь погибнет, Хейден расскажет Джеки, а Джеки поведает эту историю детям, когда они подрастут, и они узнают, что командир Холландер остался ради своего экипажа. Герой. Вот так вот просто. Никто не расскажет ту часть истории, где Шейн стоял в модуле «Нод 2», думал о детском кулачке, сжимающем его палец, о прекрасной жизни, которую никогда не мог себе позволить, и как он почти… почти забрался в эту капсулу и спас себе жизнь. Шейн оттолкнулся от панели внутренней связи и подплыл к маленькому иллюминатору с толстым стеклом. Большинство стен станции были непрозрачными, но здесь прямо к стеклу прижималась чёрная бездна вакуума. Он видел длинный металлический хребет станции (ферму), уходящий в темноту, и огромные золотые крылья солнечных батарей на её концах. Через маленькое круглое окно он наблюдал, как отсоединяются стыковочные зажимы, как один за другим поочерёдно втянулись четыре тяжёлых болта, пружины толкнули корпус – и «Аврора» отделилась от переднего порта модуля «Гармония». Белая, тупоносая капсула поплыла назад в зияющую пасть чёрного космоса. Маленький кленовый лист у стыковочного кольца блеснул всего на мгновение, после чего корпус повернулся – и знак исчез, а затем двигатели вспыхнули короткой оранжевой вспышкой, и капсула отклонилась в сторону, опускаясь ниже орбитальной плоскости станции.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 03:34 UTC | MET +00.16

Доза излучения: 105 мГр/час (повышается)

На борту: 2 члена экипажа

Рука Шейна всё ещё лежала на стекле. Через ладонь холод проник в кости запястья и обосновался там, как маленькая зима, которую он будет чувствовать в этой руке ещё несколько часов. Капсула сжалась до небольшой точки света в темноте, которую на расстоянии невозможно было отличить от звезды, и Шейн смотрел, как она с красным смещением растворилась в ничто, его экипаж превратился в крошечное созвездие, затем – во что-то едва заметное, а после – лишь в воспоминание, замаскированное под математику, в траекторию, которую он мог начертить, но не проследить. Исчезли. Потом он снова взял себя в руки. Успокойся. Сосредоточься. В чём заключается первая проблема? Естественно, в радиации. Доза излучения продолжала увеличиваться. Основное событие – тот корональный выброс массы, о котором Хьюстон пытался предупредить, пока не исчезла связь по S-диапазону – всё ещё впереди, время наступления неизвестно. А сейчас была только прелюдия. Когда оно начнётся – если начнётся – цифры на панелях превратят текущие показания в обычные декорации. Им с Розановым нужно было срочно найти самое защищённое место на станции. Рассчитать накопленную дозу во времени. Проверить запасы еды, воды и медикаментов на случай, если шторм затянется. Понять, смогут ли они достучаться до Хьюстона даже сквозь помехи, или же они отрезаны от всего мира до тех пор, пока не ослабнет поток частиц. Шейн оторвал руку от стекла и оттолкнулся в сторону «Зари». Станция изменилась в ту же секунду, как только на ней стало на четыре человека меньше. Шейн не понял, а почувствовал это кожей, ведь волоски на руках встали дыбом, а слух напрягся, пытаясь уловить исчезнувшие звуки. Вентиляторы и насосы, поддерживавшие атмосферу и температуру, продолжали работать в своём обычном темпе, ни на секунду не сбиваясь с ровного металлического дыхания. Ощутимым стало отсутствие человека: исчез стук клавиш, испарился кашель из японского модуля «Кибо», замолк подкаст Хейдена, всегда просачивающийся через наушники даже за два модуля отсюда, пропал мягкий гул, эхом разлетающийся по модулю, когда кто-то отталкивался от стены – всё исчезло. Осталась только станция, разговаривающая сама с собой: CO₂-очистители уже перестраивались под оставшиеся две пары лёгких, терморегуляторы компенсировали тепло четырёх тел, которых больше не было. Шейн двинулся по опустевшему модулю, перехватывая руками за поручень, и воздух ещё никогда не казался ему таким разряженным. Модуль «Заря» был погружён в полумрак, и только аварийные полосы и редкие зелёные и янтарные точки индикаторов на стойках оборудования освещали путь. Шейн подтянулся к люку со стороны «Звезды» и нашёл панель ручного управления. Индикатор состояния горел красным, означая потерю сигнала с датчиков на стороне «Звезды», что и запустило протокол автоматической изоляции. Не разгерметизации. Станция просто не могла получить данные из-за помех, вызванных протонным штормом, и выбрала самый безопасный вариант. Он ввёл последовательность цифр для разблокировки. Панель дважды пикнула и отклонила запрос, выдав на экране мигающее: ЗАБЛОКИРОВАНО. Он попробовал снова. Тот же результат. Система требовала подтверждения от датчиков на стороне «Звезды», а те не отвечали. – Розанов. – Холландер, ты сумасшедший. Голос в проводной линии был чуть запыхавшимся – он всё ещё пытался сдвинуть со стойкой. – Система не принимает команду разблокировки. Тебе нужно перезапустить релейный модуль датчиков – панель ZV-4, она находится за левым отсеком оборудования. Это уберёт ошибку и позволит мне открыть люк. – Холландер, – его акцент стал ещё ярче, и «р» на конце слова яростно завибрировала на линии. – Ты остался. – Панель ZV-4, Розанов. – Ты, блядь, идиот. Ты мог уйти на «Авроре». У тебя было время. Он обвинял его сразу по двум пунктам, и Шейн прекрасно понял оба: ты идиот, что остался, и ты принял это решение без меня. Розанов сказал ему уходить. Шейн его проигнорировал. В любой другой ситуации это была субординация, когда командир корабля, обладая большей властью и количеством полномочий, без обсуждений принимал решения, не советуясь с бортинженером. Но Розанов никогда не принимал это как истину в последней инстанции. Он воспринимал это как спор, который всё ещё можно было выиграть, и Шейн только что подкинул ему новые аргументы для дебатов. – У меня не было времени. – Было. Ты остался, потому что я застрял, и теперь ты тоже застрял, и… – Панель ZV-4. Ты можешь до неё дотянуться? Пауза. Раздался тихий шорох, когда ткань погладила металл, затем глухой выдох, и дыхание Розанова сбилось, когда он попытался обогнуть заклинившую стойку. – Da. Да. Могу. Дай мне секунду. Blyat. Его раздражала эта скорость. Шейн только начинал воспроизводить в памяти инструкцию (обозначение панели, последовательность сброса) и список действий, а Розанов уже двигался в нужном направлении, на ощупь ориентируясь в тёмном модуле и так легко находя нужную панель за застрявшей стойкой, словно архитектура станции была прописана в его руках, как линии на ладонях. Шейн умел командовать. Он мог координировать шестерых членов экипажа в двух сегментах, по секундам вести график миссии, общаться с тремя космическими агентствами на двух языках. Розанов же мог на ощупь найти релейную панель, которую не видел уже несколько часов, находясь при этом в темноте и сражаясь с заклинившей стойкой, прижимающей его к стене – и у него получилось это быстрее, чем Шейн вспомнил, каким по инструкции должен быть третий шаг. В такие моменты разрыв между управлением станцией и её пониманием становился настолько широким, что Шейн чувствовал, будто стоит на сквозняке. Шейн завис перед запечатанным люком в тусклом янтарном свете «Зари», внимательно слушая, как Розанов работает по ту сторону шести дюймов алюминия. Станция гудела вокруг него, как единый механизм. В небольшом иллюминаторе ничего не было видно и в «Звезде» было темно. Щелчок. Жужжание. Индикатор мигнул и, переключившись с красного на янтарный, загорелся зелёным. Шейн в третий раз ввёл последовательность. На этот раз система приняла команду. Замки люка разомкнулись с тяжёлым глухим ударом, который он ощутил через поручень, и Шейн потянул его на себя. Аварийное освещение в «Звезде» было густого янтарно-красного оттенка и гораздо тусклее, чем в «Заре», поэтому глазам Шейна понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть. В отличие от стерильной бело-пластиковой чистоты американского сегмента, российские модули ощущались иначе – более тесными, более рабочими: стены были обиты оливково-зелёной мягкой обшивкой, вдоль них тянулись открытые трубы, и в воздухе стоял запах мастерской. Шейн терпеть не мог сюда приходить. Ему всегда казалось, будто он сходит с безупречно чистого пола лаборатории прямо в чрево дизельного двигателя, словно спускается в старую, изношенную подводную лодку. Теперь же коридор перед ним был наполовину заблокирован сорвавшейся стойкой оборудования – массивным вторичным блоком распределения питания, вырванным из креплений по правому борту. Её унесло через узкое пространство модуля, и она застряла по диагонали между левым бортом и противоположной стойкой, образовав глухую преграду из металла и оголённых кабелей, почти полностью перекрывших проход. По ту сторону, зажатый между заклинившей стойкой и кормовой нишей в стене Розанов упирался ногой в корпус и держался обеими руками за край смещённого блока. Его волосы окончательно растрепались: кудряшки Розанова, обычно находившиеся в состоянии творческого беспорядка, намокли от пота, прилипли к вискам и торчали на макушке; к масляному следу на предплечье добавился ещё один, но уже на левой скуле вдоль кости, напоминающий боевую раскраску. Золотой крестик на цепочке всплыл наверх и запутался в вороте футболки. Шов на плече разошёлся, и в разрыве Шейн увидел изгиб дельтовидной мышцы – кожа покраснела и покрылась испариной от усилия. Шейн заставил себя смотреть на стойку. Он сосредоточился на срезе болтов вдоль крепления. Чистый излом без деформации резьбы – хорошо, значит, блок можно будет передвинуть без… Розанов поднял голову. Ноздри у него раздулись, искривлённые в оскале губы обнажили неестественно белые зубы, и глаза – бледно-ореховые, словно выцветшие в янтарном аварийном свете – впились в Шейна с такой яростью, которая могла бы впечатлить, будь она хоть немного заслуженной. – Ты идиот, – сказал Розанов. – Толкай на счёт три. Шейн вцепился в металлический корпус, и побелевшие костяшки ярко сверкнули на серой краске. Он не чувствовал станцию так, как Розанов, но у него был план – и была нашивка на скафандре. Весь мир ждал, что именно он вернёт всех домой, и даже мужчину, который должен был быть на его месте. – Ты полный идиот. – Раз. – Самый… – Два. – …непробиваемый идиот, которого я когда-либо… – Три. Они одновременно толкнули. Стойка заскрипела и снова заклинила. Илья вытер пот со лба, оставляя там тёмный масляный след. – Знаешь анекдот про советскую технику, Холландер? Большая, как дом, жрёт двадцать литров горючки в час, шумит и дымит, как сволочь, и режет яблоко на три части. Что это? Он пнул основание стойки – та даже не шелохнулась. – Советская машина для резки яблок на четыре части. А мы тут застряли из-за стойки, которая не смогла даже нормально, блядь, держаться на стене, для чего её и придумали! – Оставь анекдоты на потом. Очень тебя прошу. Шейн упёрся ногами в раму люка и принялся толкать стойку со стороны модуля «Заря», а Розанов давил на неё со стороны «Звезды». При нормальной гравитации этот блок весил бы под двести килограммов. В микрогравитации масса оставалась той же, но веса не было; проблема заключалась не в тяжести, а в инерции и неудобном положении. Им нужно было вырвать корпус из заклинившего положения и направить его движение так, чтобы он не застрял снова. Шейн подсунул пальцы под край крепления и приподнял, в то время как Розанов ударил по основанию. Стойка заскрипела, сдвинулась на несколько сантиметров – и снова заклинила. – Наклони её, – сказал Шейн. – К полу. К твоему полу. – Здесь нет пола. – Тогда к Земле. К вентиляционной решётке. Розанов сменил положение, завёл плечо под корпус и с усилием толкнул. Стойка сорвалась с места и с пронзительным скрежетом металла о металл поплыла назад, медленно вращаясь в янтарно-красном свете. Розанов тут же перехватил её, пока она снова во что-то не врезалась, и всем своим телом прижал к задней стенке, в то время как Шейн старательно фиксировал её тут же найденным ремнём. Когда всё закончилось, они оба тяжело дышали. Шейн ободрал ладони, зацепившись за острый край крепления, а футболка Розанова ещё сильнее разошлась на плече. Они зависли в полуметре друг от друга в тусклом коридоре «Звезды»: закреплённая стойка была позади Розанова, открытый люк – за спиной Шейна. Розанов коснулся крестика у воротника, а после так крепко прижал его к грудине, что большой палец побелел на золоте. Он взглядом скользил по лицу Шейна, как всегда смотрел на системные панели, разглядывая и перепроверяя одну за другой, когда что-то не сходилось. Его губы приоткрылись, готовясь произнести слово, которое так и не прозвучало. Затем он большим пальцем провёл по кресту – и тут же отпустил его. – Ну что, командир, – Розанов протянул это звание, слегка задержавшись посередине, а затем бросил, как предмет снаряжения, который его заставили нести против воли. Ухмылка чуть позже нагнала сказанное, словно собираясь по частям: сначала дрогнули губы, затем приподнялись уголки глаз, и в итоге всё выражение лица оказалось каким-то странным, слегка смещённым относительно центра. – Остались только мы. Шейн вытер ладони о шорты. От адреналина и напряжения его руки тоже дрожали, и ему было неприятно от мысли, что Розанов, скорее всего, это заметил. – Нам нужно укрыться за стойками системы регенерации воды в «Нод 3». Шейн подавил раздражение, загнал его куда подальше: ниже показателей дозиметрии, ниже мыслей о покинувшем станцию экипаже, ниже тикающего, но невидимого времени – и перешёл к следующему приказу. – Там самая высокая плотность массы на станции. Бери воду, еду – всё, что сможешь унести за один заход. Мы сюда не вернёмся, пока поток не ослабнет. – Мм, – сказал Розанов, что было странно для человека, который всегда находил худшие слова в самый неподходящий момент. Он опустил руку к бедру, нащупал неоново-зелёный теннисный мяч, постоянно закреплённый там на липучке, словно личный талисман, но сначала сжал ткань шорт чуть ниже. Розанов поправился, отлепил мяч и так сильно его сжал, что побелели костяшки, а пена сплющилась в продолговатую форму, и вмятина держалась ещё секунду после того, как он ослабил хватку. Он не смотрел на Шейна. Шейн никогда не видел, чтобы Розанову нечего было сказать. И это пугало сильнее, чем сигнал радиационной тревоги. Мячик. Этот чёртов мяч. Каждому члену экипажа разрешалось взять один личный предмет – только один! – и Шейн привёз фотографию родительского озера на закате, потому что он нормальный человек. А Розанов – теннисный мяч, которым он стучал о стены, о стойки оборудования, о подголовник кресла Шейна во время киносеансов, пока Шейн едва заметно подрагивал, стараясь не обернуться и не запихнуть этот мяч ему в глотку. Семь месяцев. Семь месяцев этого цок, цок, цок, эхом отдающегося по станции в самые неподходящие моменты, и ленивой ухмылки Розанова, появляющейся каждый раз, когда Шейн невольно поджимал плечи. Ему хотелось выбросить этот мяч в ближайший шлюз отходов и больше никогда его не видеть. Розанов снова сжал мяч и перекатил его в пальцах, почти не глядя на Шейна. – Холландер, ты остался. – Мы это уже обсудили. Шейн уже двигался обратно через люк в модуль «Заря». То, что Розанов на самом деле имел в виду и повторял снова и снова, больше походило на: ты выбрал неправильно. Первой задачей командира было сохранение экипажа, и Шейн её выполнил: четверо сейчас находились в безопасности на «Авроре», которой управлял Хейден. Но второй задачей была миссия, и сейчас она больше страдала от того, что двое ключевых членов экипажа застряли за водяным баком, получая дозу излучения, разрушающую хромосомы. Розанов отправил бы Шейна на «Аврору», сам сел бы в «Союз» и справился бы один, потому что он всегда верил, что способен на это, и мучительнее всего было осознавать, что это могло быть правдой. – Шевелись, Розанов. – Мог бы сейчас быть на «Авроре». Уже лететь домой, – Розанов оттолкнулся от кормовой ниши и последовал за ним, поймал раму люка одной рукой и протащил ноги через проём. В тесном переходе он задел плечом Шейна. – Холландер, какого хуя ты здесь? – Я не оставляю людей запертыми в изолированных сегментах во время радиационных событий. Шевелись. – Мой герой. Они уже были в «Заре» и продвигались к модулю «Нод 1», цепляясь руками за поручни. Шейн на ходу выхватил из шкафчика два аварийных водных пайка. Розанов же взял аптечку и прижал её к боку. Они двигались синхронно, переходя из модуля в модуль; гул опустевшей станции заполнял паузы между словами, и Розанов тихо смеялся, бормоча что-то по-русски, и Шейн слышал эту улыбку, даже не оглядываясь. Вот в чём была проблема с Розановым. Не в теннисном мячике, не в акценте, и даже не в крошках, которые он оставлял плавать в камбузе, чтобы Шейн убирал за ним, как уборщик в невесомости. А в этом – в его неспособности реагировать на ситуацию с должной эмоциональностью. Станция облучается, связь с Землёй потеряна, четверо членов экипажа ушли, а Розанов… развлекается. Шейну хотелось схватить его за ворот и трясти, пока эта улыбка не исчезнет. Хотелось спросить, да что же что с ним не так, как он мог смотреть в лицо смертельной опасности с реакцией человека, у которого просто задержали рейс. А ещё ему мучительно и против собственной воли хотелось узнать, каково это: быть настолько свободным. – Самый тупой человек на станции, Холландер. Мой герой. Дурак. Капитан Канада – жопу отрастил, а про мозги забыл. Жар медленно разлился по затылку Шейна. – Заткнись. Ты вообще ничего не воспринимаешь всерьёз? Ты бы сделал то же самое. – Нет. Я бы так не сделал. Я бы не убил двоих, когда должен умереть только один. У тебя хреново с математикой, Холландер. Шейн проскользнул через «Нод 1» и повернул к «Нод 3». На панели дозиметрии, мимо которой он пролетел, значилось 118 – этот показатель был гораздо выше, чем в «Звезде». Защита станции была неравномерной: одни модули защищали лучше, другие хуже, и сейчас они проплывали через один из самых слабых участков. – Быстрее, – сказал Шейн. Розанов догнал его в соединительном тоннеле и так близко прижался, что Шейн услышал его дыхание. – Пик шторма будет примерно через шесть часов, – сказал он. – Может, девять или десять, если судить по кривой потока на панели дозиметрии в «Звезде». У меня было время её изучить, пока ты бесконечно возился с моим люком. – Он зацепился за поручень, чуть корректируя движение. – Потом ждём, пока шторм утихнет, а потом ждём, пока твои друзья из NASA соизволят взять трубку. – Пауза. – Постарайся быть повеселее. – Постарайся заткнуться. Они одновременно достигли модуля «Нод 3». Шейн вошёл через люк низом, отклоняясь влево к стойкам системы регенерации воды. Розанов прошёл сверху, оттолкнувшись от потолочной рамы обеими руками, и их траектории пересеклись с неизбежностью неудачной орбитальной механики. Плечом Розанов ударил Шейна в грудь, и они медленно и нелепо закрутились, из-за чего водные пайки сорвались с крепления на бедре Шейна, а аптечка выскользнула из-под руки Розанова и поплыла прочь. Шейн обеими руками схватил Розанова за футболку и, с силой комкая мягкую ткань, дёрнул, останавливая их у корпуса стойки. Лицо Розанова оказалось совсем близко, всего в нескольких сантиметрах, и он разглядел масляный след на скуле, светло-ореховые глаза, расширенные от переизбытка адреналина. Он пристально смотрел на Шейна. – Блядь, – сказал Розанов. – За стойку, – сказал Шейн. – Немедленно. – Любишь ты покомандовать. Шейн отпустил его. Розанов поймал аптечку на лету, даже не глядя, и оттолкнулся к узкому проходу за системой регенерации воды.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 03:40 UTC | MET +00.22

Доза излучения: 118 мГр/час (повышается)

На борту: 2 члена экипажа

Пространство за стойками системы регенерации воды нельзя было назвать укрытием. Это была архитектурная ошибка – небольшой карман между водяными баками и корпусом, хаотично переплетённый кабелями, который был рассчитан на трубопровод, а не на двух мужчин, которые вдвоём составляли почти четыре метра рук и туловищ. Розанов втиснулся первым и повернулся спиной к изогнутому корпусу, подтянув колени, и его длинное тело заполнило всю глубину пространства, а Шейну остался узкий зазор между его бёдрами и стойкой, куда ему предлагали уместиться, словно они двое были парными деталями, предназначенными для одного механизма. – Давай же, Холландер. Места больше не станет. Шейн повернулся, прижался спиной к груди Розанова и медленно опустился в зазор. Алюминиевый корпус станции не мог защитить от высокоэнергетических протонов – они легко просачивались сквозь металл и разлетались, как мелкая дробь. Зато вода в баках системы регенерации, насыщенная водородом, их поглощала. В данный момент это была единственная, по-настоящему действенная защита на станции, и они идеально туда вошли, не оставляя пространства для манёвра. Лопатки Шейна упёрлись в грудь Розанова. Его бёдра оказались между бёдрами Розанова, который поднял колени по обе стороны от его рёбер, крепко удерживая на месте. Когда Шейн попытался вытянуть ноги, то почти сразу уткнулся в корпус стойки, а потому его колени тоже подтянулись, ступни вжались в панель системы регенерации, и каждая часть тела, что не касалась металла, касалась Розанова. Алюминиевый корпус за спиной Розанова был бесполезен – высокоэнергетические протоны проходили сквозь него, как свет сквозь стекло, и, сталкиваясь с тяжёлыми ядрами, порождали вторичное излучение, зачастую опаснее исходного. Но водород их останавливал. Он обладал максимальной тормозящей способностью на единицу массы: один протон в ядре, максимальный перенос энергии при столкновении. Массовая доля водорода в воде составляет приблизительно одиннадцать процентов. В баках системы регенерации было около четырёхсот литров воды. В их положении это давало примерно двадцать сантиметров защиты от Солнца в водном эквиваленте – этого было достаточно, чтобы ослабить около шестидесяти процентов первичного потока протонов при наблюдаемых энергиях. Шестьдесят процентов. Это была разница между плохим днём и концом карьеры. Но не между жизнью и смертью – по крайней мере, если коронарный выброс массы окажется не таким серьёзным, как предупреждали в обрывочных сообщениях из Хьюстона. И другого не дано. – Blyat, – выдохнул Розанов у самого его уха. – В кои-то веки я с тобой согласен. Затылком Шейн упирался в ключицу Розанова. Он чувствовал её твёрдый, отчётливый выступ через волосы, а чуть ниже широкая грудь Розанова с каждым вдохом поднималась под его лопатками. Лёгкие Шейна всё время пытались подстроиться под этот ритм. Ему приходилось намеренно сбивать дыхание на полтакта, чтобы сохранить ощущение, будто его тело по-прежнему принадлежит только ему. Шейн готовился к съёмкам, к пресс-конференциям, к промо-роликам Канадского космического агентства, в которых он парил в куполе с безупречно заправленной рубашкой-поло, стараясь выпрямить спину, чтобы не сгорбиться под действием невесомости, а Земля, видневшаяся за его спиной, создавала впечатление, будто он – будущее канадской космонавтики. Его тело идеально подходило для этого проекта – фотогеничное, пропорциональное, с такими идеальными очертаниями, которые отлично смотрелись в лётном костюме и безупречно выходили на обложках журналов. Тело Розанова было создано для другой работы. Грудь за спиной Шейна была мощной и крепкой, как у механика: широкая там, где нужно держать нагрузку, и плотная там, где нужно принимать на себя удар. Его предплечья были жилистыми, в выпуклых сухожилиях и венах – совсем не такими, как у Шейна; каркас человека, который провёл тысячи часов, сжимая гаечные ключи, трещотки и ручные приводы шлюзов, не менявшиеся со времён «Мира». У Шейна были руки, которые управляли манипулятором с панели. У Розанова – руки, которые погружались внутрь машины. Дозиметр показывал сто тридцать два миллигрея в час. Вода в баках, насыщенная водородом, снижала входящую дозу, поглощая рассеянные протоны, но уже накопленное облучение отзывалось в теле. Усталость давила на него тяжёлым грузом. Во рту чувствовался металлический привкус, а к горлу медленно подступала тошнота. Колено Розанова упёрлось в его ребро. Шейн сместился влево, пытаясь отодвинуться, и локтем задел корпус стойки – глухой звук прокатился по узкому пространству. – Перестань крутиться, – сказал Розанов. – Ты коленом упёрся мне в почку. – К хуям твою ёбаную почку, у тебя их две. Шейн попытался протиснуться глубже, но лишь сильнее вдавился лопаткой в грудину Розанова. Тот резко выдохнул, поднял руку и без всяких церемоний толкнул его плечо вперёд. – Сколько у тебя, blyat, локтей? Как будто отовсюду торчат. Не астронавт, а… складной стул. Сиди спокойно. – Да заткнись ты уже, – прорычал Шейн. Он был абсолютно нормальный и стандартный, как и большинство астронавтов: всё оборудование было одним и тем же, значит, его рост, вес, зрение и даже его угловатые локти были в пределах нормы. Он не виноват, что никто не предусмотрел расчёт совместимости для… спасительных обнимашек с враждебным российским космонавтом – что, если подумать, было огромным упущением. – Я пытаюсь… – Пытайся меньше задействовать скелет. Поясница Шейна нещадно зудела в том месте, где она прижималась к тазовой кости Розанова. Он попытался выгнуться – и ударился затылком о его подбородок. Зубы Розанова щёлкнули; Шейн это услышал, почувствовал, как напряжение короткой волной прошло по телу за его спиной. Розанов так выразительно выругался по-русски, что и перевода не нужно было; он обеими руками схватил Шейна за плечи и резко дёрнул его назад, перемещая, как сдвинувшийся при запуске груз. – Ай… – Не крутись, Холландер, или я заставлю тебя сидеть спокойно. – Веришь или нет, мне это нравится не больше, чем тебе. – Нет. Не верю, потому что это я зажат под тобой, ведь ты не сел на корабль, когда я велел тебе это сделать, так что ты не имеешь права жаловаться. Ты потерял право на комфорт в тот момент, когда решил быть героем. – Последнее слово прозвучало резко, с протяжным русским «р». Руки Розанова тяжело лежали на руках Шейна, что было физическим проявлением того, как он в течение семи месяцев пытался вытеснить Шейна из его собственного командования. – И перестань двигать своим, blyat, бедром, перестань… Розанов сдвинулся – всего лишь плавное перемещение бёдер, изменившее угол наклона его туловища, может быть, на два градуса, и прижавшее внутреннюю часть его бедра к бедру Шейна, отчего по бокам Шейна пробежала настолько яркая волна ощущений, что ему пришлось закрыть глаза. Когда он их снова открыл, поза стала чуть лучше – его голова теперь лежала в выемке под ключицей Розанова, а не упиралась прямо в кость – и одновременно катастрофически хуже, ведь под новым углом Розанову ничего не оставалось, как вытянуть руки вдоль тела Шейна и положить ладони на его бёдра. Его колени торчали по обе стороны от рёбер Шейна, а грудь тесно прижималась к спине. Теплое и ровное дыхание Розанова приходилось аккурат на макушку, где Шейн чувствовал его даже у корней волос. Говоря языком фактов, Шейн сидел на коленях у Ильи Розанова. И никакой язык в мире не мог смягчить это обстоятельство. Шейн сидел между его бёдрами, прижимался спиной к груди Розанова, чувствовал биение его сердца между лопаток и дыхание в своих волосах, а ещё он был Командиром Международной космической станции, и его уши горели так, что могли спалить к чертям этот отсек. И проблема – одна из многих и, возможно, самая легко переносимая из них – была в том, что при любых других обстоятельствах, будь это кто угодно, кроме Розанова, это положение было бы непередаваемо приятным. Семь месяцев на станции. Семь месяцев делить модуль с пятью другими членами экипажа, где звуки разносились через вентиляцию так, будто и не существовало никаких стен. Семь месяцев жить в спальной капсуле размером с телефонную будку, прикрываясь занавеской, которую нельзя было закрыть на ключ, и Клиффом Марлоу в полутора метрах от него за перегородкой; в таких условиях мастурбировать можно было, только тщательно всё спланировав и просчитав все шаги: использовать шум вентилятора в качестве прикрытия, одной рукой упереться в стену, чтобы не уплыть, и постоянно быть начеку, потому что любой неосторожный звук распространился бы дальше. За семь месяцев ему удалось сделать это раза четыре. В каждом случае он чувствовал себя подростком, тайком крадущимся по родительскому дому, что в двадцать девять лет было просто жалко, и каждый раз кончал слишком быстро, а потом с бешено колотящимся сердцем зависал в пространстве, ощущая на языке вкус собственного молчания. Но его уже много лет по-настоящему не касались, прижимаясь тёплой кожей, с намерением и осознанием, что прикосновение желанно, а потому Шейн перестал считать эти годы, ведь подсчет придавал этому числу особый вес. И эта засуха не была заслугой станции. И эта засуха не имела отношения к станции, а была делом рук Шейна, который подходил к ней с той же строгостью, что и к своим экспериментам по кристаллизации белков: контролируемая среда, отсутствие загрязнений, идеальные условия для того, чтобы ничего не выросло. Это всё было результатом его собственного лицемерного решения. У него почти получилось с Роуз. В двадцать семь или двадцать восемь, в её квартире после вечеринки в честь запуска, когда её пальцы были у его воротника, и он так отчаянно хотел этого хотеть, что принял это желание за настоящее. Потом он почувствовал прикосновение её губ к своим, её ладони скользили по нужным местам, и тело откликнулось как должно, в то время как его разум парил в тысяче миль над всем этим, наблюдая, проверяя, отслеживая показатели. Шейн отличался от других; он это знал, и даже после Роуз он хорошо себя вёл, оставаясь таким, каким от него ждали. Он сидел напротив психологов Канадского космического агентства и спокойно отвечал на вопросы о личной жизни, стрессе, поддержке – и на все остальные: – У вас есть партнёр? – Нет. – Вы планируете отношения? – В данный момент – нет. Тот партнёр, которого у него не было, никогда не был той девушкой, которую они себе представляли, а он и не стал их поправлять. И вот теперь он находился за системой очистки воды, показания дозиметра росли с каждым часом, к каждому сантиметру его спины прижималось тело Ильи Розанова, и все системы, созданные Шейном для оперативного сдерживания, одновременно давали сбой. Потому что это был Розанов. Потому что у Розанова была такая острая линия челюсти, что можно было порезаться, лишь прикоснувшись, и манящий рот, который никогда не затыкался, а также сильные руки, за которыми Шейн наблюдал в течение семи месяцев, когда тот чинил реле, ловил этот чертов теннисный мяч, жестикулировал во время споров – с длинными пальцами, коротко стриженными ногтями и шрамом на левой костяшке, форму которого Шейн запомнил, даже не осознавая, что именно делает. Потому что у Розанова были прекрасные ореховые глаза, а Шейн месяцами делал вид, что не изучал их цвет так же тщательно, как если бы исследовал атмосферу планеты: зелёный ободок словно метановая дымка на краю газового гиганта, золотистый оттенок у зрачка, который напоминал преломлённый свет, проникающий сквозь водородную оболочку, – и весь этот меняющийся спектр представлял собой целую новую экосистему, которую Шейн мог изучать издалека, но куда не мог приземлиться. Шейн также разглядывал и всё остальное, впитывая это как недостающую информацию, потому что там было на что посмотреть. Ведь у Розанова были широкие плечи, на которых трещали туго натянутые швы его футболок, и полоска золотистой кожи на бедре, где задиралась любая одежда, когда он тянулся к панелям над головой, а также редкие тёмные волосы под пупком, от которых Шейн семь месяцев тренировал себя отводить взгляд. Он мог наизусть перечислить серийные номера всех панелей, которые попадали ему на глаза в области бёдер Розанова. RS-TEK-4412. US-WRS-0097. Сейчас Шейн отвёл взгляд так же, как отворачиваются от солнца, потому что солнце обжигало, и тело Розанова сулило тот же результат. И всё это время он знал, что оно там. Чувствовал притяжение так же, как станция чувствует планету под собой, постоянно, неизбежно, как привязь, определяющая форму каждой орбиты. Шейн предпочитал думать, что его чувства к Илье Розанову пробуждались плавно, но на деле они развивались с космической скоростью. И теперь всё это обернулось против него: ключица, упирающаяся в затылок, крепкие ноги вдоль его бёдер, лёгкое дыхание на шее. Сердце Розанова билось в его лопатку с частотой шестьдесят два удара в минуту, тогда как его собственный пульс был почти вдвое больше, и это несоответствие само по себе превращалось в кризис, усугубляясь тем, что теперь у него оставалось только время. Время на то, чтобы посидеть, всё обдумать и начать паниковать. – Ты идиот, – сказал Розанов почти у самого его уха, своим дыханием шевеля его волосы. Чёрт возьми, шестьдесят два. У Шейна такой пульс был только во время сна. В хорошую ночь. Он добавил это к растущему списку причин, по которым его бесил Розанов, поместив между «подкидывает этот чёртов теннисный мяч во время моих докладов» и «он нарочно так выглядит», а затем в его глазах потемнело – и список растворился. – Ты это уже говорил. Честно говоря, он был благодарен за оскорбления – они отвлекали от радиации и от невыносимой близости. – Я ещё скажу. Деваться нам некуда, ты здесь, так что я выскажу всё, что накипело, а начнём мы с этого: ты самый тупой человек на этой станции. – Сомнительно, ведь тут ещё есть ты. – Я ещё не закончил, – прорычал Розанов. – Ты. Есть спутники умнее тебя – старые, советские, и даже те, что уже не работают. Ты тупее «Спутника», а «Спутник» – это просто металлический шар с антенной. В его голосе звучала настоящая злость. Грудь за спиной Шейна напряглась, мышцы между рёбрами сжались, а руки Розанова сомкнулись в кулаки у него на бёдрах – сквозь тонкую ткань своих шорт Шейн чувствовал каждый сустав. – У тебя было время. Ты мог попасть на «Аврору». Пайк ждал, люк был открыт, а ты остался – ради чего? Чтобы сидеть за водяным баком? – Я уже сказал тебе, что не планировал тебя бросать. Я остался, чтобы тебя вытащить. – Я тебя не просил меня вытаскивать. Я сказал тебе уходить. – Насколько я, блядь, помню, – прорычал Шейн, и все сдерживаемые за последние семь месяцев эмоции разом подступили к горлу, – за эту экспедицию отвечаешь не ты. Я. И я не подчиняюсь приказам занявшего второе место. – Второе место, – выплюнул Розанов. – Я провёл больше часов снаружи корабля, чем ты бодрствовал на этой станции. У тебя куча значков за успешные симуляторы и вежливая улыбка для камер, командир. Ты – ребёнок, который играет с игрушкой за миллиарды долларов, а теперь существует огромная вероятность, что мы оба погибнем, потому что ты не смог уйти, когда у тебя была возможность. – Возможно, – ответил Шейн. – Тогда объясни мне, пожалуйста, чем же это лучше. Объясни мне расчёт, Холландер. Ты же любишь математику. Шейн не ответил. Честно говоря, расчёты не внушали оптимизма. Согласно им, если протонный шторм начнётся в течение двух часов, их накопленная доза за стойками системы регенерации воды приблизится к пороговому значению, при котором долгосрочные стохастические эффекты становятся статистически значимыми; в учебнике эта фраза казалась сухой медицинской формулировкой, а когда ты сидишь у кого-то на коленях в четырёхстах километрах над Землёй, то это превращалось в диагноз: рак. Он не стал говорить этого Розанову. Розанов начал тихо ворчать по-русски, непрерывным потоком выражая своё возмущение, и Шейн улавливал только отдельные слова. Durák. Идиот. Это Шейн знал. Потом ещё: Upryámyy. Наверное, «упрямый». Розанов всегда так поступал, когда хотел лишить Шейна авторитета; он укрывался за языковым барьером, где не действовали английские правила, и использовал неполное владение Шейном русским языком как оружие, заставляя его теряться. Слово «Холландер» упало в русскую речь, как камень в воду, увлекая за собой незнакомые слоги, и по интонации предложений Шейн почти не сомневался, что его оскорбляют на другом языке, не в силах выразить весь спектр эмоций на английском. Шейн не мог этого видеть с этого ракурса – его голова находилась ниже подбородка Розанова, – но он прекрасно чувствовал каждое движение: как поднялась рука, как повернулось плечо, как рука Розанова скользнула в узкое пространство у плеча Шейна, чтобы найти цепочку. А затем – движение большого пальца Розанова, сжимающего металлический крестик, повторяющееся движение вперед-назад, которое Шейн ощущал прямо на своей коже. Он тоже боялся? Молился? Значение на дозиметре поднялось до ста сорока. И оно росло. Всё ещё росло. Уже двести девяносто. Шейн считал, потому что расчёты были единственным, что он мог контролировать. Накопленная доза с момента сигнала тревоги составляла примерно тридцать пять миллигрей. Если экстраполировать на шесть часов при текущей скорости… но скорость уже не держалась, кривая потока была похожа на параболу, и без внешних датчиков у него не было модели распада. Корональный выброс массы ударил по магнитосфере; показатели не просто росли – они скакали, делая резкие, пугающие скачки вверх. Триста десять на дозиметре. Триста пятьдесят. Блядь. Блядь. Блядь. Мозг Шейна автоматически выполнял интегрирование: площадь под кривой, мощность дозы, умноженная на продолжительность. В лаборатории физика была невидимым танцем. Контролируемая нуклеация, термоциклирование – всё это было частями прекрасной, сложной хореографии, которая обеспечивала работу реакторов и выращивание кристаллов. Это было великолепно, пока всё оставалось под контролем. Но танец прервался. Теперь это были просто высокоэнергетические протоны, действующие как пули, расщепляющие атомы в его собственной ткани, а также цепная реакция, которую нельзя было прервать с помощью диаграмм, интегрируясь под кривой, формы которой он не мог увидеть, и которая продолжала расти, а каждое её приращение – это повреждение его ДНК, которое его организм либо восстановит, либо нет, и всё это в соответствии с вероятностями, которые он мог рассчитать, но на которые не мог повлиять. Шейн ничего не мог сделать. Ему нечего было перепрограммировать. Не было никакого контрольного списка действий, который можно было бы выполнить. Он просчитывал вероятности, как диспетчер полетов, но сценарий, разворачивавшийся в его голове, не был симуляцией из Хьюстона; это был финальный акт фильма «Чужой», где единственной оставшейся инструкцией было взорвать шлюз и молиться. У Эллен Рипли был огнемёт и кот. У Шейна – система регенерации воды. Не существовало инструкции с пронумерованными шагами, которая при правильном выполнении привела бы к предсказуемому результату, и это ужасное всепоглощающее чувство беспомощности накрывало его с головой. И это был не первый раз, когда он себя так чувствовал. Ему было шесть, когда он впервые пережил землетрясение – небольшое, всего 3,2 балла, чего едва хватило, чтобы зазвенела посуда на кухне в Оттаве. Мама затащила его под стол, прижала к себе, и принялась тихо, слегка фальшивя напевать, своим голосом заглушая дребезг стаканов в шкафу. Шейн запомнил мелодию. Но так и не смог понять, что это была за песня. В шестнадцать лет он попытался её найти, пролистывая японские народные песни на ноутбуке в наушниках, чтобы отец не задавал лишних вопросов, но не преуспел, потому что мать напевала всё немного выше тона, и версия в его памяти не совпадала ни с одной из записанных. В конце концов он перестал искать, потому что сам поиск начал стирать воспоминание, подменяя его не совсем подходящими вариантами, а он не мог позволить себе потерять оригинал. Он не мог позволить себе потерять оригинал. И теперь его тело поглощало радиацию, которая переписала бы его ДНК так же, как поиск пытался переписать песню его матери – почти удачно, но всё равно мимо, раз за разом, пока оригинал не был испорчен до неузнаваемости – и на это не было никакой инструкции. Оставалось только одно: ждать. Ждать. Сидеть на коленях у другого мужчины, позволять невидимым частицам разрушать свои хромосомы и ждать. Никаких промежуточных шагов. Никаких непредвиденных обстоятельств. Никаких разветвлений. Шейн предчувствовал этот крах, так же как понимаешь, когда рушится мост – не сразу, а постепенно, когда несущие элементы выходят из строя один за другим, каждый провал переносит нагрузку на следующий элемент, а вся конструкция неотвратимо движется к состоянию, которое он мог смоделировать и предсказать, но абсолютно не мог предотвратить. Дыхание Шейна изменилось. Он заметил это так же, как обратил бы внимание на предупреждающий сигнал на панели – почти отстранённо, сначала фиксируя факты, а уже потом осознавая их значение. Он слишком быстро вдыхал, не дожимая до конца. Его диафрагма совершала резкие, неглубокие сокращения, гоняя воздух, но не обеспечивая нормального газообмена. В пальцах появилось покалывание, затем онемение; это была не радиация, а совершенно другой механизм, не тот временной интервал – гипервентиляция снижала уровень углекислого газа в крови, водородный показатель повышался, периферическая вазоконстрикция распространялась от центра тела наружу. Он мог бы расписать всю эту цепочку на доске, обозначить каждый ионный канал, каждый рецептор, каждую синаптическую передачу. Но Шейн не мог это остановить. Неведение позволило бы ему просто паниковать. Вместо этого он переживал паническую атаку и одновременно анализировал её в реальном времени – совсем не тот вид многозадачности, на который рассчитывало ККА, выбирая его за способность работать под давлением. Триста пятьдесят семь. На стойке рядом мерцал дисплей системы очистки CO₂, и столбец шестнадцатеричного кода бесполезно прокручивался по экрану, пока случайная частица не изменила бит в его памяти. Поле зрения сужалось. Показания дозиметра расплывались, двоились, накладывались друг на друга, и мозг не мог их совместить. Он моргнул, но это не помогло, а значит, глаза были влажными, и эта влага была не от пота. – Холландер. Большой палец Розанова замер на кресте. Шейн почувствовал это через соприкосновение их тел как остановку ритма, который продолжался с тех пор, как стихло бормотание. Грудь за его спиной снова напряглась, мышцы между рёбрами сжались, и Шейн где-то отдалённо осознал, что его собственное дыхание передаётся тем же способом, что Розанов чувствовал каждое быстрое, поверхностное, неудачное сокращение диафрагмы Шейна так же ясно, как он сам чувствовал поглаживание креста. – Холландер, – вновь произнёс Розанов и приподнял подбородок с его головы. – Холландер, у тебя паническая атака. И вот оно – то, чего Шейн боялся почти больше, чем показаний дозиметра, больше коронарного выброса массы, больше медленной арифметики повреждённой радиацией ДНК. Розанов увидел его крах. Не посторонний, не врач за столом в Хьюстоне, а единственный человек на этой станции, на этой планете, на этой орбите, кто мог претендовать на кресло Шейна и обладал талантом, чтобы это право подтвердить. Каждый вздох, который Шейн не смог довести до конца, был точкой данных, которую Розанов мог увезти обратно на Землю. Доказательством того, что комиссия ошиблась. Руки Шейна сильнее сжались на коленях, лёгкие отказывались наполняться, но самое страшное – самое-самое страшное – было в том, что ему нужен был Розанов, чтобы исправить это, а Розанов уже делал, и это было своего рода поражением. Чёртова паническая атака. Он знал, что это. Симпатическая перегрузка. Не смертельно. Пройдёт. Я не умираю. Пока. Эта информация помогала не больше, чем знание названия океана, в котором ты тонешь.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 04:00 UTC | MET +00.42

Доза излучения: 361 мГр/час (повышается)

На борту: 2 члена экипажа

Показания дозиметра поплыли. Шейн моргнул, но они продолжали плыть, а значит, глаза были влажными, а это… – Шейн, – сказал Розанов, и акцент разделил его имя – Ше-йн – на два слога, преломив так, что оно прозвучало одновременно чужим и знакомым. За семь месяцев на этой станции Розанов ни разу его так не называл. Он говорил Холландер, Командир, Капитан Канада; однажды, во время просмотра «Звёздного городка», назвал его маленьким астронавтом с веснушками, рассчитывая на то, что Шейн этого не слышал. Но так – никогда. Ни разу просто по имени, тихим низким голосом, лишённым бравады и самоуверенности, которые всегда преследовали Илью Розанова. Он положил ладонь на грудину Шейна, прижался основанием к кости над сердцем и так широко растопырил пальцы, что умудрился занять всю площадь от ключицы до верхней части диафрагмы, а затем надавил, но это не имело ничего общего с грубой силой. Это прикосновение перестроило всё, что чувствовал Шейн. Всё, что не было этой рукой, ушло на второй план. – Dyshi so mnoy, – раздалось у него за ухом. Согласные мягко затерялись за ширмой акцента. – Дыши вместе со мной, Шейн. Я вдохну, ты почувствуешь это своей спиной и повторишь. Вдох. Его грудь расширилась у Шейна за спиной. Рука на груди не давила – она просто удерживала, давала его лёгким опору, к которой можно было прижаться при вдохе, фиксированную точку в теле, утратившем все остальные. Диафрагма Шейна замерла, запнулась – и всё же попыталась. Вдох был неглубоким – едва на четверть от возможного. Розанов не стал это комментировать. – Выдох. Медленно. Неважно, что вдох был не полный. Отпусти. Шейн отпустил. Выдох вышел прерывистым и хриплым, и его позвоночник ещё сильнее прижался к груди Розанова, а тот принял на себя вес, не сдвинувшись с места. – Ещё раз. Медленнее. Слушай меня. Ты не умираешь. Твоё тело думает, что ты умираешь, и оно ошибается. Твоё тело глупое, как и всё остальное в тебе, и сейчас оно всё понимает неправильно. Грудь за его спиной в очередной раз нарочито медленно расширилась. – Ещё раз. Вдох. Вдох. Ладонь поднялась вместе с его грудиной. Рёбра Шейна расширились – на треть, возможно больше – затылок вжался в выемку под ключицей Розанова, и он почувствовал пульс в горле Розанова у себя на макушке. Частота его сердечных сокращений была уже шестьдесят восемь – выше прежнего. У лопаток Шейна межреберные мышцы Розанова словно застыли – каждый вдох и выдох происходил на одинаковой глубине и с одинаковым интервалом. Четыре счёта на вдох, четыре на выдох. Розанов чётко следовал инструкции. И у основания его ладони, у грудины Шейна, при каждом втором выдохе появлялась дрожь, которая исчезала, когда Розанов давил сильнее, подавляя её и одновременно решая, какой сигнал достигнет тела Шейна, и диафрагма Шейна подстраивалась под этот ритм, потому что его тело подхватило темп, которому можно было следовать, не задумываясь. – Ещё раз. Задержи. Два, три – выдох. Выдох. На этот раз дрожь стала слабее. Пальцы Шейна, лежащие на коленях, чуть разжались. Полумесяцы, оставленные ногтями, защипали – значит, возвращалось кровообращение. Его мутило. Шейну было плохо. Розанов справлялся с этим гораздо лучше. С этим. С самой животной частью человеческой природы. С той частью, где одно тело давало сбой, а другое его подхватывало. Шейн мог управлять станцией; Розанов мог управлять Шейном, и его тело передало цепочку командования меньше чем за девяносто секунд, даже не поставив это на голосование. Блядь. И он всё равно был за это до смешного благодарен. – Ещё раз. Вдох. Задержка. Выдох. На третьем цикле показания дозиметра снова сложились в одно. – Khorosho, vot i vse. Ты справляешься, – сказал Розанов у самого его уха, и его голос стал ниже обычного, утратив привычную насмешку и отточенные интонации, что Шейн невольно заслушался; акцент стал сильнее, будто фильтр, через который он обычно пропускал английскую речь, исчез. Он был похож на человека, говорящего с самим собой в темноте, и сейчас Шейн был этой темнотой. – Твоё тело даёт сбой, а ты его перехватываешь. Вот и всё. Ты не теряешь контроль – ты его возвращаешь, и у тебя получается, потому что ты раздражающе компетентен во всём, и это не исключение. Ещё раз. Вдох. Задержка. Выдох. Как настоящий астронавт, а не канадец, которого прислали, чтобы мы на его фоне чувствовали себя лучше. – Иди… – голос Шейна сорвался. Глаза жгло; он моргнул, и стало только хуже. – …в жопу. – Потом, если захочешь, раз лёгкие уже заработали. Дыши. Вдох. Лёгкие наполнились наполовину. Грудь Розанова прижималась к его лопаткам, ладонь – к грудине, и он оказался зажат между ними, удерживаемый в пространстве шириной в полметра, где в радиусе четырёхсот километров был только один другой человек, и его тело начинало успокаиваться – вопреки разуму или потому, что разум наконец выдохся и уступил управление ладони на его груди. Триста шестьдесят один, затем – триста шестьдесят. Это падение на одну единицу отозвалось во всём его теле. Не дыхательное упражнение. Не решение. Освобождение, прошедшее через косые мышцы живота, сгибатели бедра, вдоль позвоночника – всё это одновременно расслабилось, словно снижение показаний дозиметра перерезало провод, на котором держалась его нервная система. – Снижается, – сказал Розанов. Его ладонь не сдвинулась с места. – Видишь? – Вижу. – Хорошо. – Пауза. – Потому что если ты потеряешь сознание, мне придётся делать тебе искусственное дыхание, а я помню твоё МПК с тренировок. Оно у тебя, скажем так, «среднее». Так не делают искусственное дыхание. И вообще это неправильно. – Моё МПК… девяносто второй перцентиль… – Для канадца, – Розанов легко и мимолётно скользнул по его ключице. – Это сколько, шестьдесят пятый для русских? Семидесятый, если накинуть из жалости? – Это… не так считается… перцентили нельзя… – На последнем осмотре твой пульс в покое был шестьдесят один. У меня – пятьдесят четыре. Так что, если мы обсуждаем, у кого из нас больше шансов словить сердечный приступ за системой регенерации воды… Эта вопиющая статистическая безграмотность была настолько оскорбительной, что прорезала остатки паники… не как лезвие. Скорее как сапог, провалившийся в мокрый снег. Как кирпич, брошенный в окно. Аморально – зато эффективно. Шейн снова дышал самостоятельно, даже почти нормально, и причиной этого были не дыхательные практики и не рука на его груди, а инстинктивная потребность исправить представления Ильи Розанова о физиологии упражнений и поскорее заткнуть. – Частота сердечных сокращений в покое не является предсказателем острых сердечных событий, и ты это знаешь, любой студент-первокурсник… – О, и раз уж мы заговорили о твоих профессиональных провалах – твой эксперимент с кристаллами провалился. Четвёртый образец. Решётка помутнела. Я видел это вчера, когда настраивал ретранслятор Ku-диапазона, и было совершенно очевидно, что она повреждена. – Ты смотрел мои образцы? – Я просто проходил мимо. Помутнение было видно прямо из люка. Там даже микроскоп был не нужен, Холландер. И кстати, у тебя неправильно подписаны стойки: регистратор температуры стоит в третьем отсеке, а кабель выведен в пятый. Очень неаккуратно, командир. Возможно, если бы ты меньше времени уделял инструкции и больше – оборудованию, ты бы это заметил. – Прокладка кабеля сделана специально, это перекрёстная калибровка для… – Шейн замолчал. Глубоко вдохнул через нос. Медленно выдохнул через рот. Пальцами он больше не впивался в коленные чашечки. Дыхание выровнялось. Пульс опустился ниже девяноста, Шейн чувствовал это в запястьях: он больше не стучал, а пульсировал, и этот ритм позволял ему жить. – Ты… ты… – Да, командир? Розанов распознал сбой – потерю самообладания, панику, потерю работоспособности, как ни назови – и вместо того чтобы запомнить этот момент, сохранить на будущее, использовать при следующей попытке подорвать авторитет Шейна, он его уничтожил. Обратил в пользу Шейна. Перевёл в злость, потому что злость была рабочей эмоцией, а паника – нет, и сделал это с точностью человека, который прекрасно понимает, как устроена операционная система Шейна, и на этот раз решил что-то починить, а не устроить саботаж. – Ты специально это делаешь. – Что именно? Шейн посмотрел на него снизу вверх: Розанов вспотел, волосы растрепались, золотой крест выбился из-под воротника, а взгляд был спокойным и без малейшего раскаяния, и все стены, которые Шейн так долго и упорно возводил: звание, расписание, самообладание, служившее ему опорой, – всё это рухнуло и сосредоточилось в одной точке. И этой точкой стала ладонь Ильи на его груди. Сингулярность – место, где не работали все известные законы физики и оставалось только одно правило: близость. Потому что, конечно, Розанов понимал, как устроен его мозг. Конечно, он его изучил. Шейн двадцать лет скрывал настоящего себя от товарищей, от врачей, от психологов, от каждой женщины, которая пыталась к нему приблизиться, – а этот человек, эта русская заноза в заднице с теннисным мячом, разобрал его за семь месяцев с той же непринужденной компетентностью, с которой чинил насос в туалете. Это было несправедливо. Несправедливо, что первым человеком, который действительно увидел, как он устроен, оказался тот единственный, кому Шейн не мог позволить это увидеть. И было уже поздно – потому что он уже увидел и не стал отворачиваться. – Ты злишь меня, чтобы я перестал паниковать. – Мм, – сказал Розанов. – Получается, да? Шейн уставился на дозиметр. Триста двадцать. Его дыхание было ровным. Руки перестали дрожать. Лицо горело, он был взбешен и… больше… взбешен, чем напуган. – …Я правильно подписал стойки. – Нет. Когда выберемся отсюда, я тебе покажу. Нарисую схему. – Мне не нужна схема от человека, который три раза подряд в журнале написал по-английски слово «обслуживание» с ошибкой. – Английский – отвратительный язык, – пренебрежительно сказал Розанов. – Французский тоже, но хотя бы звучит красиво. Зачем вам два отвратительных языка, если можно просто говорить по-русски? – Ты это слово с ошибкой написал в своём же журнале. В системе «Роскосмоса». Кириллицей. – О, ты теперь читаешь по-русски? Шейн аж захрипел. – Я знаю, как выглядит слово обслуживание, «maintenence», потому что тщательно проверяю журналы всех сотрудников, и я знаю, как оно было написано в твоём, и это было не то же самое слово. – Кириллическая клавиатура на терминале «Звезды» заедает во втором ряду. Это известная проблема. Я подал четыре заявки на техническое обслуживание – которые, между прочим, правильно написал по-русски, – а ваши американские партнёры ничего не сделали, потому что не читают по-русски. – Я тебя ненавижу. Это совсем по-другому устроено заявки на техническое обслуживание проходят через диспетчерскую российского сегмента в Королёве, а не через – как тебя вообще сюда пустили… – Шейн. – …НАСА, а потому тот факт, что американцы не читают по-русски, вообще не имеет никакого отношения к… – Шейн. Двести сорок два. Кривая пошла на спад. Пик – или, по крайней мере, этот пик, начальный всплеск перед тем, что ещё принесёт протонный шторм – остался позади, и цифры с неохотой начали медленно снижаться. Шейн отслеживал каждое изменение той частью мозга, которая возобновила работу: частью, отвечающей за управление полётом, частью, способной хранить данные, строить прогнозы и функционировать. Другую часть – ту, что продолжала фиксировать вес рук Розанова на внешней стороне его бедер, тепло ладони Розанова сквозь рубашку и рассеянное движение его большого пальца на ключице Шейна, о чём Розанов, вероятно, даже не подозревал, – он оставил в покое. Она работала сама по себе. Ей не требовалось вводить данные. Её нужно было игнорировать. – Если ты собираешься сидеть у меня на коленях, – сказал Розанов, – и тереться задницей о мой член, одновременно меня оскорбляя, то, по крайней мере – и это абсолютный минимум, Холландер – можешь называть меня по имени. Это элементарная вежливость. Думаю, даже канадец с этим согласится. Румянец поднялся от его ключиц к линии волос, и лицо вспыхнуло, словно облученное рентгеновскими лучами – это было тепловое явление, охватившее всё тело и не имевшее никакого отношения к бомбардировке частицами, – а его бёдра застыли, сдерживая бессмысленный порыв отодвинуться от той слишком явной физической реальности, которую он теперь ощущал у себя в районе поясницы. Любое смещение означало бы движение, в чём его только что обвинил Розанов, и любое его перемещение сильнее бы прижало его либо к стойке, либо к коленям Розанова – и оба варианта были одинаково невыносимы. – Я не трусь, а неподвижно сижу в пространстве шириной в полметра… – Ты не сидишь неподвижно. Ни секунды с тех пор, как сел. Ты, как это сказать… ёрзаешь. Трёшься. Своей задницей. Об мой… – Розанов… – Не то имя. – Ладонь на груди Шейна коротко надавила. – Попробуй ещё раз. – …это твоё оборудование к этому привело, стойка американская, но закреплена на российской переборке с помощью российского крепежа, и ваши инженеры заложили болты в шесть миллиметров, когда по нагрузке на срез там явно нужны были восемь… – Всё ещё не то имя. – …так что если мы ищем виновного в том, что я сейчас сижу у тебя на коленях за устройством по переработке мочи… – Система регенерации воды, – спокойно поправил Розанов. – Ты сам это говорил десять минут назад. Многоступенчатый процесс дистилляции. Очень сложный. А теперь назови моё имя. Шейн открыл рот. Он чувствовал каждый сантиметр бёдер Ильи Розанова вдоль своих, особенности строения его груди у себя на лопатках, дыхание, обдающее его макушку, движение большого пальца на ключице – и кое-что другое, прижимающееся к его пояснице, о чем он решительно собирался не думать, за исключением того, что это было там, а его тело уже реагировало на это так, что это грозило стать отдельной проблемой, если пространство между ними не увеличится в ближайшие тридцать секунд. – Илья, – сказал Шейн. Он произнёс это неправильно: первая гласная получилась слишком короткой, «л» – слишком жёсткой, а на втором слоге интонация поднялась куда-то вверх, словно он пробовал имя на вкус. Шейн услышал, как сам это произнес, и захотел исчезнуть в пустоте. Он тут же попытался компенсировать: – У тебя неверно рассчитана длина болтов, и твоя орфография – позор для всей программы «Роскосмоса». Дыхание Ильи сбилось и сорвалось коротким выдохом на макушке Шейна – возможно, это был зарождающийся смех, – и Шейн ощутил, какого усилия стоило его подавить: мышцы живота за его спиной напряглись, грудная клетка словно окаменела, всё тело сжалось, удерживая звук внутри. – Ты произносишь это очень неправильно, – сказал Илья, – но уже лучше. – Большой палец на ключице Шейна описал мягкую дугу и оторвался. – Над произношением нужно поработать. Я тебя научу. Когда мы не будем умирать. – Не уверен, что мы сейчас умираем. – Когда мы возможно не будем умирать. Так лучше? – Да тут вообще надо всем нужно поработать. Сто восемьдесят. Сто тридцать восемь. Цифры снижались, и Шейн отслеживал их так же, как отслеживал бы коридор входа в атмосферу – каждое значение подтверждало, что кривая симметрична, что всё, что поднималось, должно было и опуститься. Девятнадцать минут. Всплеск длился девятнадцать минут – от пика до того момента, когда показания дозиметра опустились ниже ста сорока, и задний мозг Шейна ослабил свой удушающий захват над его надпочечниками. Девятнадцать минут, в течение которых два человека дышали среди машин, пока частицы пролетали сквозь них со скоростью света, и Илья Розанов держал ладонь на груди Шейна Холландера, и Шейн позволял это, и ни один из них не решился признаться, почему. Сто тридцать пять – снижение продолжалось. Сто. Девяносто. И затем… остановилось… на восьмидесяти пяти. Шейн чуть подался вперёд, и ладонь Ильи поднялась с его груди. Воздух, занявший её место, был комнатной температуры – двадцать два градуса Цельсия, как и везде на станции, – и ощущался как рана. Шейн не мог объяснить, почему воздух мог ощущаться как рана. Он добавил это в файл, и файл отправился в ящик вместе со всем остальным.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 04:00 UTC | MET +00.42

Доза излучения: 361 мГр/час (снижается)

На борту: 2 члена экипажа

– Нужно провести проверку систем, – сказал Шейн. – Эта стойка вырвалась из узла распределения питания – если при падении она повредила вторичную шину, мы можем лишиться системы терморегулирования в российском сегменте и пока даже не замечать этого. – Da. Илья расслабил ноги, перестал удерживать Шейна за бёдра и сделал это очень не аккуратно: коленом Илья так сильно задел внутреннюю сторону бедра Шейна, что тот зашипел и ударился локтем о корпус стойки. Они оба неловко толкались в тесном пространстве, пока, наконец, не разошлись – с той же грубой неуклюжестью, с какой разнимают детали, посаженные с натягом. Шейн отдрейфовал к левому борту. Илья – к правому. Между ними образовался промежуток чуть больше полуметра, заполненный переработанным воздухом. Шейн заполнил это пространство очередной инструкцией, пока его не заполнило что-то ещё. – Я беру американский сегмент – от «Нод 1» до лаборатории. Ты – российский. Связь по кабелю каждые пятнадцать минут. Он уже выбирался из узкого пространства, ладонями нащупывая края стоек; его тело постепенно вспоминало, как снова быть единым целым, движущимся по станции, а не половиной, прижатой к другому человеку. Дрожь в пальцах превратилась в едва ощутимое зудение, с которым можно было справиться, если чем-то занять руки. А это он умел. – И что мы ищем, командир? – легко, как и всегда, спросил Илья, словно ответ был формальностью, так как он уже решил, что будет делать вне зависимости от слов Шейна, но с места пока не сдвинулся. – В первую очередь – целостность корпуса. Если стойку сорвало с такой силой, что сработали протоколы изоляции, могли возникнуть вторичные повреждения, которые мы ещё не заметили. Герметичные уплотнения, система терморегулирования, любые конструктивные элементы – всё, чтобы избежать разгерметизации, – перечислял пункты Шейн, словно пересчитывая ступеньки на лестнице, которая всё дальше уводила его от узкого зазора за системой регенерации воды и воспоминаний о теле Ильи, прижимающемся к его спине. – Затем – связь. С тех пор как во время коронарного выброса массы отключился S-диапазон, мы не можем связаться с Землёй; вот только Хьюстон не сможет нам помочь, если станция разваливается, так что сначала структура, потом связь. – И «Союз». Руки Шейна замерли на стойке. «Союз» был пристыкован к «Рассвету» – обращенному к Земле российскому грузовому модулю со стороны Ильи. Теперь, когда «Аврора» с остальной командой находилась на четыреста километров ниже, это был их единственный способ вернуться домой. Если протонный шторм сделал с ним то же, что с электроникой станции… – Верно. И это тоже. – Ладно, Холландер, – сказал он, снова хватая этот проклятый теннисный мяч, и глухой звук удара о поручень последовал за ним по модулю. Один, два, три, затихая по мере отдаления, и затем станция проглотила звук. Шейн остался один. Он прижал ладони к корпусу системы регенерации воды. Металл был холодным; он ощущал это даже горящими полумесяцами, оставленными ногтями. На его груди всё ещё оставался отпечаток руки, которой уже не было, и никакой холод не мог её стереть. Три секунды. Он дал себе три секунды. Затем Шейн оттолкнулся в сторону «Дестини», и его руки потянулись к первой диагностической панели, хотя тело ещё не успело остановиться. Работа ждала, и его тело тянулось к ней так же, как лёгкие тянулись к ритму дыхания Ильи – жадно, не спрашивая разрешения, поворачиваясь к ближайшему источнику движения вперёд. х х х х Проверка систем заняла два часа. S-диапазон и связь по-прежнему не работали. Шейн в первую очередь в этом убедился, перезапустив коммуникационную стойку и проведя диагностику канала, но, получив тот же пустой код ошибки, пошёл дальше. Эту проблему можно было оставить на потом. На данный момент его беспокоили результаты диагностики остальных систем станции… которые он дважды проверил. Распределение питания, терморегуляция, контроль атмосферы, эксперимент по кристаллизации белка, который почти наверняка был испорчен, но всё же требовал сбора данных – и к тому моменту, как он внёс последнюю запись, его руки перестали дрожать, а мышление вернулось к привычному порядку: задача, следующая задача, следующая после неё. В лаборатории всегда было чем заняться, но в одиночестве всё ощущалось иначе. Особенно без Роуз. Её почерк – аккуратные, чуть угловатые буквы – всё ещё оставался на доске, где синим маркером было выведено расписание отбора проб, а запасные перчатки по-прежнему висели на крючке, где она их оставила. Шейн снял перчатки и подержал их в руках. Проектировщики станции давно отказались от обычных способов хранения: каждая поверхность была покрыта липучками, чтобы инструменты и перчатки можно было просто прилепить, прежде чем они улетят на орбиту. Маленькие, шестой размер, кончики пальцев потемнели от нитрата серебра после эксперимента в условиях микрогравитации, который она проводила в «Кибо». Он перевернул их в руках. У Роуз были красивые руки. Он заметил это первым ещё тогда, в Хьюстоне, на встрече кандидатов: её пальцы с короткими ногтями обхватили кружку пива, никаких колец не было видно, и он подумал: «я мог бы держать эту руку на людях, и это выглядело бы правильно», но эта мысль была настолько циничной, точной и такой печальной, что он всё равно подошёл и представился, потому что печаль никогда не мешала Шейну совершать правильные поступки. Мешала только их хотеть. Она заслуживала большего, чем то, что он ей дал. Он дал ей восемнадцать месяцев жизни с мужчиной, который приходил вовремя, говорил правильные слова и целовал её с открытыми глазами, проверяя, постоянно проверяя – так нормально? я делаю это правильно? – и она была слишком доброй или слишком гордой, чтобы сказать, что чувствует эту проверку даже через его губы. Когда всё закончилось, она сказала: мне кажется, ты ищешь то, чего я не могу тебе дать, – а он ответил: я ничего не ищу, – и обе эти фразы были правдивы ровно наполовину. Шейн повесил перчатки обратно на стойку. Лаборатория теперь принадлежала ему. Образцы, расписания, доска с её записями – неплохое наследство. Шейн умел принимать чужое: подбирал то, что оставляли другие, ухаживать за их садами с той дисциплиной, которую не мог потратить на собственный. Он открыл её последний журнал данных и продолжил с того места, где она остановилась – так же, как он принял на себя все обязанности, которые она оставила, когда поднялась на борт «Авроры», и ту бессмысленную, не требующую размышлений работу, которая за этим следовала. Он провёл в лаборатории минут двадцать, когда Илья проплыл мимо люка. Шейн уловил движение краем глаза: тёмная фигура замедлилась в коридоре, почти остановилась. Он поднял взгляд. Илья уже исчез, и лишь глухое цок теннисного мяча снова донеслось откуда-то из другого модуля. Вентиляция станции разносила звук дальше любых стен; упавший инструмент в «Коламбусе» мог эхом разноситься по половине американского сегмента. Так было и за недели до шторма. Илья никогда не заходил в лабораторию, когда Роуз проводила эксперименты. Он задерживался в коридоре, находил повод остаться в соседнем модуле или отправлял Светлану с вопросом по техническому обслуживанию, который мог бы задать сам. Шейн тогда решил, что дело в характерах – Роуз была организованной, прямой и американкой, а Розанов не был ни тем, ни другим, ни третьим. Советские и американцы никогда особо не ладили в космосе, поэтому Шейн не удивился, что они не нашли общего языка. Хотя их экипаж работал слаженно, на самом деле казалось, что только Клифф и Светлана ладили с Ильёй, тогда как остальные его лишь терпели. Как и было договорено, каждые пятнадцать минут происходили проверки с Ильёй – Розановым, нет, для него он по-прежнему оставался Розановым. Его отчёты были краткими и профессиональными – что по его меркам означало, что в каждой передаче было всего два оскорбления вместо обычных шести. Вторичная шина питания в «Звезде» оставалась целой. Терморегуляторы компенсировали отклонения. Смещенная стойка не сдвинулась относительно ремня крепления груза. Уровни радиации в обоих сегментах снижались плавно и ровно – сто двенадцать, затем девяносто восемь, затем восемьдесят пять. Протонный шторм затухал. Корональный выброс массы, о котором предупреждал Хьюстон, по-прежнему оставался под вопросом, но поток частиц снижался, и на данный момент этого было достаточно. И всё, к его собственному удивлению, почти начинало приходить в норму – Шейн даже подумал, что они действительно смогут справиться, пока… – Холландер. – Голос Розанова в проводной линии мог показаться безэмоциональным, но за семь месяцев на орбите Шейн хорошо научил различать проявления его показной, скучающей и провоцирующей безэмоциональности, а потому сразу осознал: так говорит человек, которому не нравится то, что он видит. – Иди в «Звезду». Хьюстон успел загрузить модель прогноза SPE на терминал «Дестини» до того, как мы потеряли связь. Она мне нужна. Рука Шейна замерла над журналом данных. – Откуда ты это знаешь? – Потому что кривая распада частиц на датчиках «Звезды» ведёт себя неправильно. Наклон выровнялся двадцать минут назад, и ваши дозиметры в американском сегменте должны показывать то же самое, если ты перестанешь смотреть на другие системы и проверишь. Хьюстон это предвидел. Они должны были отправить обновлённые модели. Иди к терминалу «Дестини», достань файл прогноза и принеси его сюда. Даже не дослушав его до конца, Шейн уже закрывал журнал данных Роуз. Файл нашёлся на третьем уровне в очереди передачи данных – с отметкой времени за одиннадцать минут до потери сигнала по S-диапазону, с приоритетным заголовком, который система оповещений станции полностью проглотила в потоке предупреждений о протонном шторме. Он не знал, что файл там был. Должен был посмотреть. Шейн скопировал файл на переносной накопитель и уже через минуту был в «Нод 1». Розанов завис перед панелью дозиметрии в «Звезде», упершись обеими руками в раму, подавшись корпусом вперёд. Его лицо было всего в нескольких дюймах от дисплея. Янтарный аварийный свет вырезал тени под скулами и превращал маслянистый след в тёмную черту. Даже приглушенные светодиоды придавали всему ту же клиническую яркость; на станции никогда не бывало настоящей ночи. Он не поднял головы, когда вошёл Шейн. – Скажи, что ты видишь. – Розанов коротко постучал по экрану костяшкой пальца. Шейн зацепился ногой за фиксирующую петлю и наклонился вперёд, вторую ногу завёл под поручень; астронавты быстро понимали, что одной точки опоры всегда недостаточно, если хочешь освободить обе руки. На панели отображались два набора данных: локальные показания детекторов частиц станции и – когда ещё работал S-диапазон – прогнозируемая кривая потока, переданная Хьюстоном на основе данных солнечных обсерваторий. Локальные значения показывали убывающий хвост начального протонного шторма: цифры всё ещё снижались, пусть и неохотно. Семьдесят восемь миллигрей в час. Приемлемо. Есть тенденция на снижение. Но прогнозируемая кривая Хьюстона на этом не заканчивалась. Модель показывала второй пик – и гораздо выше первого. Корональный выброс массы – стена намагниченной плазмы, которую Солнце выбросило в космос вслед за первым потоком частиц, – всё ещё был в пути, и прогнозируемое окно его прибытия было узким: от пяти до девяти часов. Первый протонный шторм был всего лишь осколком. Корональный выброс массы был пушечным ядром. – Это шторм класса Кэррингтона, – сказал Розанов, проводя костяшкой пальца по вершине прогнозируемого пика. Событие Кэррингтона произошло в 1859 году, но до сих пор преследовало людей в кошмарах: солнечная супербуря была настолько мощной, что подожгла телеграфные станции и осветила ночное небо полярным сиянием даже на юге, вплоть до Кубы. Каждый астронавт знал это так же, как каждый моряк знал слово «Титаник»: эталон катастрофы, худший из возможных сценариев, которым в учебных программах учат бояться и уважать Солнце. В 1859 году не было спутников, которые можно было бы поджарить, не было энергосетей, которые можно было бы вывести из строя, не было космической станции с двумя людьми на борту. Если бы событие уровня Кэррингтона произошло… если оно происходило сейчас… – Космонавты, находящиеся за пределами мощного экранирования, – продолжил Розанов и постучал по стеклу, – получат смертельные дозы. Шейн провёл пальцем по кривой. Прогнозируемый пиковый поток радиации в момент прибытия корональных выбросов превышал первоначальный всплеск в три-пять раз. Около 1400 миллигрей в час по средней оценке, а верхняя граница – девяносто пятый перцентиль, которому модели Хьюстона присваивали ощутимую вероятность – поднималась выше двух тысяч. Две тысячи миллигрей в час. Шейну не нужно было проводить полную интеграцию; значения на прогнозируемом пике, при длительности, заложенной в модели Хьюстона, превышали все критические пороговые значения. Острая лучевая болезнь, если они не умрут сразу, была неизбежна. Лимфоциты погибают в течение нескольких дней. А за этим следует цепная реакция: подавление иммунной системы, кровоизлияния, отказ органов; организм начинает разрушаться на клеточном уровне, потому что механизмы восстановления не успевают справляться с повреждениями. Экранирования системой регенерации будет недостаточно. Для этого – нет. – Воды не хватит, – сказал Розанов. – Да. «Да» – такое маленькое слово с таким огромным смыслом: две буквы, один слог, и всё это означает одно – это нас убьёт. Медленно. В течение несколько дней. Но убьёт. Шейн уставился на кривую. Его мозг уже машинально всё подсчитывал: площадь под кривой, мощность дозы, умноженная на продолжительность, беспощадная арифметика энергии, оседающая в тканях. Шейн чувствовал, что ответ складывается в голове ещё до того, как он завершил расчёт – так же, как ощущаешь, что конструкция рушится, ещё не услышав звука. – Мы не можем здесь оставаться, так что нам придётся взять «Союз», – сказал Шейн. Розанов уже качал головой, но Шейн продолжил, не останавливаясь: – Почему ты не согласен? У «Союза» лучшее экранирование на станции. Спускаемый аппарат рассчитан на вход в атмосферу: абляционный теплозащитный экран, конструктивная масса стенок капсулы. Если мы закроемся внутри и запустим системы жизнеобеспечения на внутреннем питании, мы сократим эффективную дозу ещё на сорок-пятьдесят процентов сверх того, что дает вода. Этого может хватить, чтобы удержать нас ниже порога острого отравления. – Идём, – сказал Розанов. Они прошли через весь российский сегмент – от «Звезды» до «Зари», мимо грузового корабля «Прогресс», пристыкованного к нижнему порту, – до кормового стыковочного отсека, где «Союз МС» пристыковался к станции, словно спасательная шлюпка к корпусу корабля. Розанов двигался впереди, с уверенностью человека, который ориентируется в собственном отсеке даже в темноте, а Шейн следовал за ним, запоминая маршрут: сколько люков, сколько метров, сколько времени займет этот переход, если понадобится пройти его быстро. Розанов первым достиг стыковочного отсека и остановился. Шейн подтянулся к нему и сразу же это заметил. Внутреннее давление в отсеке было в норме – люки выдержали, герметизация не нарушилась, – но орбитальный модуль «Союза», сферическая секция, служившая шлюзом и жилым отсеком над спускаемой капсулой, получил повреждения. Вторая стойка оборудования – меньше той, что перекрыла коридор в «Звезде», но закреплённая на соседней переборке – частично сорвалась во время вибрации, вызванной штормом. Один из крепёжных кронштейнов срезало, и угол стойки отклонился наружу на оставшемся креплении, как дверь на одной петле, а раскачивающийся край ударил по панели соединительного интерфейса «Союза». Панель была вмята. Два из четырёх трубопровода, соединяющих систему охлаждения станции с системой терморегулирования «Союза», были сдавлены в месте соединения. Один из них треснул. Замерзшая капля охлаждающей жидкости висела в воздухе рядом с разрывом, застряв между вакуумом повреждённого трубопровода и атмосферой станции, и тихо поблёскивала в свете ламп. – Система терморегулирования, – произнёс Розанов. Он просунул руку мимо Шейна и провёл пальцем вдоль пережатых линий, касаясь каждого разъёма. Его рука двигалась с уверенностью, не требующей мыслей – словно мышцы и металл говорили на одном языке, а анатомия станции была вписана в кончики его пальцев. – Два из четырёх трубопроводов повреждены, а одна треснула. Мы не можем запустить систему терморегуляции «Союза» на двух линиях; спускаемый аппарат перегреется в течение девяноста минут после закрытия люка. – Ты… можешь это починить? Розанов опустил руку. Он отплыл назад на полметра и посмотрел на повреждение так, как разглядывал неисправный узел во время выхода в открытый космос шесть недель назад: взгляд прослеживал каждую линию трещины, губы были сжаты, а сам он мысленно сортировал, что можно спасти, а что уже нет. – Треснувший трубопровод – нет. Без запасного соединителя это невозможно, а запасные находятся в грузовом отсеке «Прогресса», ячейка 7, который… – он указал назад, в сторону корабля, пристыкованного за «Союзом. – …находится по ту сторону стыковочного интерфейса. Туда не добраться без разгерметизации отсека и внутреннего перехода – это займёт как минимум четыре часа, а необходимого оборудования у нас здесь нет. – А пережатые линии? – Возможно. Если деформация не повредила внутреннюю стенку. Мне нужно снять разъёмы, осмотреть их, установить заново, провести проверку под давлением. Опять же, это займёт часы. И если внутри есть трещина, то у нас будет та же проблема, что и с первой линией – и эти часы будут потрачены впустую. Шейн просчитал временную шкалу. Окно прибытия КВМ начинается… когда? Через четыре-девять часов? Часы на ремонт, который может не сработать, оставляя едва ли час до удара на запуск систем «Союза», проверку термостабильности, герметизацию люков, фиксацию в креслах. А если ремонт не удастся, они потратят всё это время – при всё ещё повышенном уровне радиации – в стыковочном отсеке с худшей защитой на станции впустую. – Времени недостаточно, – сказал Шейн. – Да. Снова «да». Такое маленькое слово, но оно полностью заполнило весь отсек. У плеча Розанова плыла застывшая капля охлаждающей жидкости. Шейн наблюдал, как она медленно вращается, отражая свет. Крошечный шарик раствора гликоля, вырвавшийся из системы, и плывущий в никуда. Они тоже никуда не двигались. – Итак. – Розанов поймал каплю между пальцами и вытер её о шорты. – Ни «Авроры». Ни «Союза». Связи нет. КВМ придёт, когда придёт, и мы не знаем точно когда, а лучшее защитное покрытие, которое у нас есть, – это система регенерации воды, которая снизит дозу на шестьдесят процентов, и этого недостаточно. – Он перечислял это по пальцам без всякой эмоции, так же спокойно, как пересчитывал бы инструменты в шкафу. – Весь список огласил? Шейн – да. Розанов – да. Математика – тоже да; она уже дала ответ с той холодной беспристрастностью, которая ей свойственна, и ответ был таков: два человека на станции с алюминиевыми стенами и сломанной спасательной шлюпкой получат достаточно ионизирующего излучения, чтобы разрушиться на молекулярном уровне, и никакого контрольного списка действий на этот случай не существовало. – Да. Шейн смотрел на искалеченный «Союз», на его вмятую панель, на треснувшую линию трубопровода с застывшей каплей охлаждающей жидкости, уже медленно плывущей к вентиляционному отверстию. Он посмотрел на люк за спиной – на длинный коридор, ведущий обратно через «Зарю», через «Нод 1», через пустую станцию к «Дестини», где в своей стойке стоял его испорченный кристаллический эксперимент, а его карьера, вся архитектура его жизни, стоила ровно столько же, сколько защитный экран между ним и Солнцем. Розанов наблюдал за ним, сжимая теннисный мяч так, что побелели костяшки пальцев. – Тогда… всё уже кончено. – Да. Это… да. Ладно, – сказал Шейн. Его собственный голос доносился до него издалека, словно это слово должно было преодолеть четыреста километров вакуума под ними, прежде чем долететь до его ушей. – Ладно. – Ладно, – процитировал его Розанов, но повтор этого слова не изменил смысла сказанного.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 07:00 UTC | MET +03.42

Доза излучения: 78мГр/час (снижается)

На борту: 2 члена экипажа

Затем Розанов прижал теннисный мяч к бедру и оттолкнулся от стены. – Пойдём, Холландер. – Он одной рукой ухватился за раму люка и легко скользнул внутрь. – Если уж мне суждено умереть на этой станции, я не собираюсь делать это трезвым. – Что? Но Розанов уже пролез через люк и двинулся обратно к российскому сегменту, а Шейн остался парить в стыковочном отсеке с повреждённым «Союзом», с застывшей каплей охлаждающей жидкости и дозиметрическими показателями, которые он уже запомнил и не мог забыть. Четырнадцать сотен в среднем. Две тысячи в верхнем пределе. И эти цифры будут ждать его вне зависимости от того, пойдёт он за Розановым или нет.