Нет суда на дурака

Публика собралась разношерстная. В первом ряду у самой трибуны – стайка молодых людей с по-научному накинутыми на плечи белыми халатами. Орф мог видеть их коротко стриженые затылки, когда они вскакивали со своих мест, невпопад принимаясь рукоплескать оратору. Хлопки выходили жидкими и быстро стихали, но человека, занявшего место на небольшой сцене это, кажется, не беспокоило. Он не зачитывал свою речь с листа, но и не импровизировал, явно повторяя монолог, заученный прежде перед зеркалом – это Орф мог сказать наверняка. В остальном в небольшой зале стояла сдержанная тишина, в которую вклинивалось покашливание седовласых профессоров – их было заметно меньше, чем молодых людей, и они поскрипывали своими стульями будто бы в знак протеста. Орф также приметил пару газетчиков с фотографом (тот пока примеривался, чтобы в финале лишь раз щелкнуть затвором; очевидно, событие не представлялось прессе сколько-то интересным), одного пройдоху в куцем пиджачке (этот будет предлагать свои услуги каждому, кто станет слушать; займы или, может, вложения), нескольких зевак, судя по всему, не слишком понимающих, куда попали. Вот, пожалуй, и вся публика. Орф припомнил, что когда-то здесь располагался буфет. Те же крашеные бежевым стены, та же затертая сотнями и тысячами пар ног плитка. Видимо, переоборудовали на скорую руку – неглубокая сцена не вызывает ровно никакого чувства торжественности, стулья разномастные, трибуну явно принесли откуда-то еще, а на стене за ней видны квадраты и прямоугольники – там, видимо, висели раньше плакаты или объявления и отпечатались временем на краске. Зато оратор… оратор, пожалуй, успешно перекрывал все эти недочеты. – Всю свою историю человечество было бессильно. Мы рождались в муках, мы в муках жили, и всегда, всегда умирали, сколь бы велико не было желание жить. Умирали даже лучшие из нас, величайшие умы, грандиозные изобретатели… Но сегодня, – Даниил Данковский опирается на трибуну обеими руками и буравит глазами крошечный зал. – Сегодня всё изменится. Смерть больше не будет властвовать над нашими судьбами безраздельно. На лице Орфа вежливая улыбка, он сидит в предпоследнем ряду, и кажется, что слушает очень внимательно. Посещение этого мероприятия не входило в круг его обязанностей, но он вызвался сам – здание Академии находилось всего в получасе неторопливой ходьбы от оплота Инквизиции, и погода к этой прогулке определенно располагала. Так почему бы заодно не приобщиться к новостям научного мира. Пускай и таким скромным. – Non progrĕdi est regrĕdi, – голос Данковского должен был бы разноситься эхом над тысячей голов, но сейчас вместо этого довольно быстро затухал в наспех подготовленной зале. – Расширить границы человеческой жизни до прежде невиданных пределов – мы можем, а значит – обязаны. Именно этим и займется моя лаборатория. Представляю вам «Танатику»! Сегодня она родилась, и умереть ей не суждено никогда! Орф сдержанно присоединился к нестройным аплодисментам. Конечно, всякий человек науки будет радеть за свое детище, но этот бакалавр Данковский в пылкости речей мог дать фору многим основателям старой школы. Тем, что лет тридцать назад громыхали по часу и по два, так что стенографисты без зарплаты не оставались. Орф может припомнить да хотя бы Цеглера, тогда еще не седого, способного краткую мысль растянуть в получасовой монолог, в котором эта самая мысль неизбежно терялась. Да, когда-то он и сам окончил курс с отличием в Столичной Академии Наук, по совсем другой, правда, специальности. Любительских кружков Орф, впрочем, не организовывал, а иначе как кружком, назвать лабораторию Даниила Данковского было бы по меньшей мере странно. Тот всё изливался: мы шагнем вперед, удлиним отведенный нам природой срок, а однажды и вовсе превратим его в бесконечность… Орф, сделав пару пометок в небольшой блокнот, тихо встает и выходит из зала. В коридорах полутемно, и краску не обновляли, кажется, со времен его учебы, только красное дерево все еще держится и переживет, наверное, и ретивого борца со смертью Даниила Данковского, и всех, чью жизнь он, быть может, сумеет продлить. Вдоль лестничных пролетов – портреты профессоров и доцентов через равные промежутки, где-то здесь должен быть и Цеглер, он ведь еще преподает… Родные стены. Родные стены Орф покидает без малейшего чувства ностальгии. Осенняя Столица – определенно его любимая, медленно затихающая к зиме, с вечно мокрыми мостовыми и низко лежащим серым небом. Почему-то такой она казалась ему наиболее настоящей, правдивой. И именно в таком окружении здание Инквизитория выглядело наиболее органично – цвета мокрого камня даже в ясный день, состоящее из трех неравных кубов, с узкими прорезями окон, разбросанных по фасаду, казалось, безо всякой логики. Снова коридоры, но теперь – безукоризненно серые от пола до потолка, уцепиться взглядом в которых можно только за черные двери с хромированными ручками. Правительственный инквизитор Герман Орф, невысокий и очень худой, смотрелся бы здесь лишним, незначительным и маленьким человеком, если бы не взгляд, спокойный и проницательный. У дверей его личного кабинета дожидается клерк, один из полусотни выполняющих в Инквизиции всю закулисную работу. Надежные люди, отобранные специально так, чтобы черты лиц их были неуловимыми, будто смазанными – просто человек из толпы. Увидишь – нипочем не запомнишь. Имен их знать никому не положено, и Орф, тонко различая каждого, зовет конкретно этого Шестым. У Шестого рот тонкой полоской всегда чуть кривит на сторону, незаметно совсем. – Что там? – он принимает у Шестого тонкую папку с бумагами и не хмурится, хотя на сегодня встреч назначено у него не было. – Пополнение, – голос у Шестого совершенно бесцветный. – Направили к Крою – отказался наотрез. – Крой? – Нет, новичок. Сказал, к вам или никуда. Показатели хорошие, велено было сделать, как просит, – Шестой чуть заметно ведет глазами к потолку, намекая на высшее руководство, и Орф вздыхает. Бардак. – Приводи. Хорошие показатели явились быстрее, чем Орф успел отложить последнюю бумагу из папки. Один метр, девяносто один сантиметр хороших показателей. И фамилия знакомая. Папку Орф закрывает, там всё ясно: оценки все сплошь «отлично» и «великолепно», служба безопасности одобрила, правонарушений и вольнодумства не замечено, к судебной ответственности не привлекался. Все они такие. Только блестяще законченное закрытое военное училище выбивается из общей картины – после такого солидного заведения только в армию уходят, сразу каким-нибудь приличным чином. А военные Инквизицию предпочитают обходить за три версты. – Полагаю, Митрофановское училище выбирал для вас отец? Командир третьего пехотного, почетное звание, и продолжить семейное дело было бы… – Отец погиб раньше, – новый член Инквизиции отвечает быстрее, чем Орф заканчивает мысль. Стоявший и так по струнке смирно, он еще сильнее выпрямляется и расправляет плечи. – Я решил, что получу там навыки достойные, чтобы претендовать на эту службу. Орф чуть выгибает бровь. Мальчишке перед ним всего двадцать один год отроду, правильные черты лица, волосы густые, темного каштана, почти черные, слегка обрамляют с боков глаза, тоже очень темные. Орф не говорит номинальных слов соболезнования, только протягивает руку через стол, чтобы покончить с формальностями. – Герман Орф, я буду курировать вас лично. – Дмитрий Данковский, – тот отвечает на рукопожатие, совсем слегка коснувшись пальцев Орфа, и занимает жесткий стул спереди стола. Орфу хорошо видно, как он пытается держаться уверенно, но мальчика с головой выдает ползущий по высоким скулам тонкий румянец. – Полагаю, для меня уже есть задания? Орф мысленно дает мальчику один балл за то, что тот не стал распаляться на глупую формальную шелуху, вроде «для меня это большая честь» и «я много слышал о вас». Орф мысленно забирает у мальчика балл за поспешную самоуверенность – в их деле нужен трезвый расчет и холодное спокойствие, а у Дмитрия Данковского живые глаза блестят азартом и нетерпеливостью жить. Ничего, такие либо быстро оступаются и уходят в утиль, либо – становятся великими. Негласную должность Великого инквизитора сейчас занимал сам Орф, и вряд ли он оказался бы здесь, если в первый день своей службы бросился на амбразуру. А ведь ему тогда тоже был двадцать один… – Я был сегодня на грандиозном открытии вашего брата. «Танатика», собственная лаборатория в столь юном возрасте, это впечатляет, – Орф игнорирует вопрос и будто бы ведет светскую беседу. На лице Дмитрия не меняется ничего, он отвечает так же светски, но по-детски независимо. – О, своя лаборатория. Какое достижение, я поздравлю его при случае. – Не ладите? – Не общаемся. Образцовый ответ. Личные связи, семья, любовники или любовницы, симпатии, враги, соперники. Всё это под строжайшим запретом. И это естественно. Комиссары – машины. Машина не может любить или ненавидеть, машина должна считать, решать, выдавать правильные ответы. Конечно, осечки случаются. Именно поэтому Орф помнит времена, когда в их рядах было больше полусотни людей, а сейчас – только двадцать. Вместе с Дмитрием. Орфу думается: как интересно складывается судьба. Еще нет и полудня, а он знаком уже с двумя Данковскими. Однако в судьбу инквизиторам верить тоже не следует. Остаются лишь два варианта: невероятное стечение обстоятельств либо же невероятное стечение обстоятельств, сотворенное руками человеческими. Во второе не верилось – Орф бы заметил, подталкивай его кто к утренней прогулке. Слежки не было тоже. – Что ж, сегодня для вас… – звонкое дребезжание ожившего на столе старомодного телефона перебивает Орфа. Он снимает трубку. – Слушаю. Пока бесцветный голос в трубке обрисовывает возникшую в Столице проблему, Орф чувствует на себе внимательный взгляд. Мальчик не отводит глаз, даже когда Орф возвращает ему взгляд, чуть насмешливый, такой же внимательный. Так и продолжает глазеть, словно оценивая. Вот наглец. – Для вас как раз есть подходящее задание, – Орф кладет трубку, совершенно не изменившись в лице, и складывает ладони домиком. – Имейте ввиду, оно может оказаться опасным. Но это даже нам на руку – я должен понимать, хороши ли вы в бою… Второй раз за день Орф не успевает закончить фразу. Одним плавным и быстрым движением Дмитрий поднимается со своего места и сбивает стоящую на углу стола высокую лампу. Ногой. Звона не раздается – он успевает подхватить ее у самого пола, вернуть на место и сесть обратно, поправив чуть растрепавшиеся от этого представления волосы. – Я смогу за себя постоять. – Потрясающе, – Орфу стоит усилий не рассмеяться, а ведь немногие бывают способны по-настоящему его рассмешить. Он соединяет ладони, беззвучно аплодируя. – Блестящие навыки уничтожения бытовых предметов. Эта подколка заставляет так и не сошедший румянец на щеках мальчика заняться ярче, но, к его чести, лицо он держит безучастное. – Я готов и к таким неожиданностям. – Будете говорить, что готовы, когда покажете себя в деле, – Орф встает и отворачивается к узкому окну, выходящему на один из главных городских проспектов. – Нам поступают тревожные сообщения о некоем новом лекарстве, ставшем причиной уже не одной смерти. Разузнайте об этом всё, что сможете, найдите источник, пресеките дальнейшее распространение. – И это задание считается опасным? Я же не собираюсь сам глотать какие-то смертельные таблетки, – голос Дмитрия звучит недоверчиво. Орф не оборачивается, только едва заметно вздыхает. – Исходом любого нашего задания так или иначе становится смерть. Чужая или ваша – это зависит сугубо от исхода. А смерти стоит опасаться всегда. Это первый урок, который я вам даю. Теперь ступайте. Шуршит отодвигающийся стул, не скрипнув, щелкает дверь. На мостовой сегодня менее оживленно, чем обычно, отмечает Орф. Осенний полдень кажется спокойным. Орф не может слышать, как, спустившись на три этажа вниз, новоиспеченный инквизитор издает победный клич, пронзая воздух кулаком.