Увидеть свободу через галлюцинации.

Утро.  Рассветное солнце только-только вышло из-за горизонта, озаряя поля. Сейчас колосья светятся, словно охваченные огнем, и смотреть на это сравнимо только лишь, наверное, со звездным небом в первые декабрьские ночи.  Список с распорядком дня лежит на кухонном столе рядом с холодильником. Он отложен в сторону, словно и вовсе мало чего значил в этой утренней звенящей тиши. В нём, на удивление, нет ничего «сверх». Поле, корзины, ангар, пересчет, поле. Все четко и важное обведено красным карандашом, но это, скорее, для самих воспитателей.  На первом этаже пахнет кашей. Рисовой, по-роскошному чистой и полезной. Хозяин дома любит ставить к каше орехи, в огромном количестве ему подаренные, а ещё маленькую, но широкую баночку абрикосового варенья. Это было чем-то незначительным для него, мол, просто небольшая забота для «судьбой обреченных детей», а у них в глазах загорался в такие моменты целый небосвод.  Нет, разумеется, их хорошо кормили и в интернате. Еда была сбалансирована, каждый прием пищи пусть и не строго, но проверялся. Если не по расписанию воспитателями — то на еженедельных приемах у врача. Но в этом варенье и орехах было чуточку больше, чем просто «полезно» или «вкусно».  В них была забота.  Искренняя. Искренняя забота того человека, которому не всё равно.  Даня сидел на стуле совсем сжавшись под своей кофтой-одеялом. Пусть солнце и светило так, что слепли даже птицы, но это начало июня и бескрайние поля где-то среди чащи и природы, здесь холодно. Даже больше просто морозно от утренней свежести, росы и туманов, которые простирались дымкой сквозь золотые колосья. Поэтому мальчик, сократившись в два раза в размерах, не очень охотно ковырял кашу в деревянной тарелке. Безусловно он хотел есть и крохотная горстка орехов с краю глубокой чашки казалась спасением, но его всё ещё мутило. Еда не лезла в сокращающееся горло, а плечи всё сильнее напрягались от внимательных взглядом воспитателей.  Мирослав рядом не мог этого не чувствовать.  Он, живо хрустя миндалем и не громко о чем-то разговаривая с Димой, аккуратно толкнул Даню локтем. Ни как просьбу не выделяться, а как вопрос. Крышковец перевел на него глаза, совсем неуловимо поджал губы сильнее, словно и не пытается оправдаться, но ложку каши положил в рот.  Она вкусная. Она даже сладкая. И Дане она нравится.  По крайней мере он заставляет себя думать, что ему нравится.  Он жует активно, хотя в этом нет никакого смысла, словно пытается зажечь зажигалку без топлива. Глотает. Кладет в рот вторую ложку и расслабляется потому что воспитатели, кажется, снова заняты своими разговорами.  Жует. Глотает. Кладет в рот третью ложку. И буквально физически ощущает, как у Миры расслабляются плечи. Плахотя выдыхает неслышно, но его грудная клетка слишком отчетливо проседает в этом жесте и он снова продолжает есть с таким же живым и здоровым аппетитом.  Дима задает ему какой-то мимолетный вопрос, наверное, даже глупый. Но Мирослав ему отвечает. Отвечает, поддерживая весь этот утренний, пусть и негромкий, но гудящий шум.  Воспитатели над чем-то смеются, парни из второй комнаты все вчетвером обсуждают общую мечту в виде собственной лошади, Андрей тихонько смеется с Диминых шуток, Мирослав скромно улыбается им, пряча глаза в почти пустой тарелке каши.  К Дане медленной и тягучей, словно нуга, дорожкой прокрадывается осознание. Осознание того, что мир вокруг него жив.  Что в воздухе пахнет свежестью, рисом и сахаром, что солнце сейчас так красиво падает на Мирино лица, подсвечивая его медовые глаза, что впервые за очень долгие годы, находясь в одной комнате с воспитателями ему страшно не до трясущихся ног. Это осознание не резкое и не яркое, оно как блик от солнца, который стоит в глазах ещё несколько минут, как прогревающее тепло камина или златые колосья, которые ритмично прогибаются под ветром волнами.  Думая о волнах, Даня мечтает о море. О влажности в воздухе, южном бризе и крикам чаек, как из историй только-только вернувшегося с отпуска воспитателя. Он мечтает о свободе. А свою свободу он видит исключительно где-то с темно-синими, живыми и райскими волнами.  Но ветер из приоткрытого окна дует каплю сильнее. Мурашки снова бегут по ребрам и прячутся за шеей. Ему снова приходится положить ложку с едой в рот. Потом ещё. И ещё. Ладонь Мирослава лежит совсем рядом с его бедром, мизинцем и безымянным пальцами сверху, как опора. Как немая, но столь свойственная для них поддержка.  Мирослав сейчас смеется с Димой и Андреем, доедая последние орехи с тарелки, но держит Даню рядом. Держит под сердцем.  И Крышковцу приходится бороться дальше. Как минимум ради Мириных усилий.  — Крышковец?  Звук пронесся молнией по кухне. Но дрогнул только Даня.  Он поднял глаза на воспитателя быстро, как по книжке, слишком громко проглатывая кашу.  — Тебе не вкусно? — мужчина сложил руки на груди и его темная рубаха натянулась у закатанных по локоть рукавов.  Даня хлопнул длинными ресницами, распрямляя спину. За столом сразу же стало до жути тихо и каждый взгляд был только на дрожащих Даниных губах. Он чувствовал это просто живьем.  Мирослав тут же переложил руку ему полностью на бедро, подминая бордовую скатерть. В его глазах было настороженности больше, чем напряжения в этой комнате в принципе.  — Нет… — сипло. — … Нет, вкусно. Очень вкусно.  — А чего тогда еле ешь?  — Ну… — он посмотрел в свою полупустую тарелку, ещё раз сглатывая. — Задумался просто. — Задумался? — мужчина усмехнулся, отшатываясь на дверной косяк за спиной. — Если ты у меня в поле свалишься из-за того, что недоедаешь — отправлю первым рейсом в интернат. Ешь, мальчик, нормально.  Даня резко кивнул, кладя ещё одну ложку в рот.  — Да он просто от вчерашнего отойти не может, — Саша, сидящий в паре человек от него, даже не улыбнулся — оскалился, подмигивая воспитателю. Тот посмотрел на парня почти осуждающе, уже вдыхая кислород, чтобы наругать, но блондин оказывается быстрее. — Да, Дань? Не каждый день тебя на ручках носят, м? — Костылев! — Да ну! — возмутился он в ответ. — Будто я не прав.  — Закрой рот. — мужчина эти слова практически выплюнул. — Я не просил комментировать. Дань… А Даня уже был не здесь.  *** В голове отпечаталось красным, пульсирующим и давящим на виски пятном то, насколько же сильно вечером дул ветер. Он почти сшибал с ног. Не давал вдохнуть полной грудью, да что там! Глаза открыть было тяжело просто от того, насколько быстро белки сохли.  Данил стоял в поле с этой несчастной корзиной, как пугало, шатаясь и не двигаясь одновременно. Он просто пытался сделать свою работу. Просто не обматерить с головы до пят воспитателей и спокойно уйти к камину греться дальше. Дальше слушать байки Димы и обнимать Мирослава за руку, краем уха замечая потрескивающие в камине полена.  Но ведь паника порождает страх. А за страхом с косой на перевес стоять и они.  Даня не помнит момент, когда между гулом, завыванием ветра и шумом шелестящих колосьев он услышал вой.  Не человеческий. Не животный. Он буквально знал, что издает такой звук.  Ужас прошиб тело насквозь, прошелся по позвоночнику столбом и застыл где-то на побелевших кончиках пальцев, которые уже перестали его слушаться. — Твари приходят по ночам, — врач устало трет переносицу, кидая заключение на стол. — Он так сказал. Галлюцинации с трех лет, не меньше. В детстве относился к ним, как к друзьям, теперь же они его медленно, но верно убивают. Пусть и не физически, но после приступов он становится выжатым, как лимон. Не эмоций, не сил, ни-че-го.  — С этим можно что-то сделать? — Таблетки. Он пьет… — мужчина посмотрел в самые глаза. — Да только… Они будто раз на раз.  — Тогда нужен новый курс! Неужели факта того, что таблетки не работают не хватает, чтобы выписать новый рецепт? — Он крохотный, — мужчина закрыл глаза. — Организм просто… Просто не выдержит. У него хорошие соседи по комнате, всегда плюс минус контролируют. Просто он жалуется. Это нормально. Все дети жалуются.  Тишина.  — Но я не могу ничего с этим поделать, понимаете? — Дань! Дань, ты слышишь!? — голос Мирослава казался ударом по барабанным перепонкам, будто давление в один момент просто взорвалось. Мальчик поморщился, попытался закрыть уши руками, но те до сих пор не слушались.  Лежать в приникших колосьях было до отвратительного приятно. Ему хотелось просто закрыть глаза. Закрыть и оказаться где-то не здесь.  Где-то там, где прибой ласкает уши, а ветер не выбивает кислород из легких. Наоборот, обволакивает все тело полностью, позволяя в себе растворяться.  Твари приходили к Дане во снах. Твари приходили в интернате четко каждый полтора месяца, рвали и грызли его живьем, всё живое, что мальчик так упорно пытался в себе хранить, выедая с корнем.  Даня их боялся. Боялся однажды услышать их, увидеть, почувствовать, но не спастись. Боялся, что Мирослава не будет рядом, что Дима не подержит за руку и что Андрей не укроет его одеялом до горла. Данил боялся той реальности, в которой оказался сейчас до трясучки, до холодного пота на спине и затылке.  Но Мирослав его окрикивает ещё раз.  А он уже не слышит.  Даня не мог описать ту боль.  Перед ним словно повесили белую простыню, будто в голове стало настолько глухо и тихо, что даже его крохотное, такое живое и быстрое сердце перестало отбивать четкий ритм. Он чувствовал, как Мирослав тряс его за плечи. Как голова из-за этого болталась болванчиком и боль только усиливалась. Чувствовал, как по его впалым бледным щекам бегут горячие дорожки слез, смешиваясь с кровью на подбородке — разбил, видимо, губу, пока падал, но в голове — ноль.  Тепло Мириных ладоней, кажется, проникало под кожу. Словно корни деревьев прорастали сквозь ткани, мышцы, кости, слишком, просто слишком отчетливо и яро цепляясь изнутри. Даня не мог сказать трясется он из-за проникшего под кожу дикого страха или из-за истерики, которая уже изживала свое, искрами потухая на ладошках.  Он не чувствовал тела, но чувствовал, как Мирославу не всё равно. Это, наверное, было единственной причиной жить до сих пор.  — Дань… Данюш… Скажи что-то, пожалуйста… Не молчи.  Но Даня молчал. С ним молчал и ветер.  — Это пиздец, Андрей, это просто… — у Мирослава лихорадочно дрожали бледные ладони на Даниных щеках. Он этого не контролировал. Он, наверное, впервые что-то не контролировал. Татаринович огородил широкой спиной мальчика от ветра и положил руку на лоб, сам не понимая, что делать. Но паника на лице Мира шла рябью. А этого он позволить себе точно не мог.  — Мирослав. — он позвал его даже грубо, слишком твердо. Но нужно. Так, Господи, нужно. — Успокоился.  Плахотя дышал через рот, сгибая брови. Его косило. Как никогда сильно просто сшибало в пространстве.  — Мирослав, — он положил вторую ладонь ему на руку. — Ты ему нужен.  Сегодня звездное небо оказалось слишком чистым. Мирослав стоял у окна, широко распахнув шторы и тихонько дышал, стараясь не разрушать магию этой спокойной ночи. Ему казалось, что звездочки ему подмигивают как в детстве, когда мама забывала закрыть жалюзи у него в комнате. Он застыл перед черным небосводом, пальцами раздираю кожу на губе.  В голове было так плотно забито всё пространство, что даже вздохнуть нормально было тяжело.  Даня только вчера оказался в «011».  А у старшего в груди кол стоит до смерти. Он в этом уверен.  Уверен, потому что не уберег.  — Я знаю, что ты этого себе не простишь. — Андрей вырос за спиной, как туман, но слишком плотный и зябкий, чтобы Мирослав смог предугадать его появление. Татаринович положил обе ладошки на его плечо, вставая вплотную.  Мирослав не отстранился.  Мирослав впервые за несколько суток почувствовал себя в безопасности.  Он откинул голову Андрею на плечо и прижался спиной ещё сильнее, словно высасывая из парня тепло.  Мир закрыл глаза.  А Андрей позволил этому случиться.  — Я не знаю как жить дальше, — одними губами, самой искренней тайной признался Мирослав.  — Но ты уже живешь, — он положил одну из ладоней Плахоте на другое плечо, обнимая шире. Словно он старался спрятать Мирослава от страхов. — А значит уже знаешь.  — Нет, Андрей… — Мир вздохнул, вдыхая как можно больше кислорода, чтобы не слететь с катушек прямо здесь. — … Я… Я если бы знал, то Даню не повели в «011». Это моя вина. Из-за меня ему… Ему больно.  — Мирослав, эй… — Андрей потрепал его по плечу. — Ты не виноват… Никто здесь не виноват, но… — Но он все равно оказался там! — шепот выходит слишком громким и агрессивным, от него Мирослав инстинктивно хочет вырваться, но Андрей держит сильнее. Сильнее духа.  Дима переворачивается на кровати тихо, но это рушит их общий мост уверенности в том, что никто этот диалог не услышит.  — Тише, — старший улыбнулся Диминой улыбке сквозь сон. — Я понимаю, Мир, что тебе сейчас хочется сделать всё возможное, лишь бы Дане было не так больно, но, мышонок… — Ты не понимаешь! — он судорожно поворачивается к Андрею лицом, скидывая его руки. Он сейчас — дрожь. Та самая дрожь, которую Андрей впервые в нем разглядел при первой их встречи. — Не понимаешь! Дима не был там с момента вашего знакомства! — Но Дима тут причем… — Да при том! — он снова перебивает старшего. — При том, что именно Дима бегал за успокоительным для Дани, что он тебя избитого не видел! Именно Дима сидел с тобой два дня в наглую прогуливая подготовки к зачетам! От этих зачетов чуть ли не жизнь его зависела, понимаешь ты или нет!? Именно Дима тебя выхаживал! — Мирослав сквозь зубы тянет воздух. — Дима спас нас… Всех тогда, Андрей… У Татариновича лопается сердце. Примерно на бесконечность.  — … Если бы ни он тогда… Я бы точно не справился… Все мы не справились. — У Мира слишком явно луной подсвечиваются скулы и Андрей машинально тянется к нему рукой, в попытке вновь сблизить расстояние, но Мирослав отстраняется.  Не зло и не холодно. А как человек, который не хочет вредить.  — Даня, — он оборачивается на спящего, впервые за несколько дней на своей кровати мальчика, поджимая губы от того, насколько крохотным он ему сейчас кажется, по сравнению со всей Землей. Андрей провожает его взгляд, явно грустнея. — … Даня мне ближе родственника… Я не смогу себе простить, если когда-то отпущу его. Отпущу и… — он заикается, теряясь. — … И больше не увижу.  — Мирош… Мирослав мотает головой, зажмурив глаза.  — И это тоже простить себе не смогу. Я далеко не сильный.  — Но ты держишься, — Андрей снова кладет ему ладошки на плечи. — Всегда держишься. Даже в моменты, когда пол уходит из под ног.  — Типа как сейчас? — Типа как сейчас, — улыбается. — Ты борешься потому что боишься потерять его. Так борись ещё сильнее, боясь потерять и себя.  — Но… — Без «но», Мирослав, — Андрей шагает ближе.  Тишина.  И чужой шепот кажется взрывом. — Мир…? Мирик, ты чего у окна стоишь? — Даня хрипит, но прокашливается, чтобы нормально заговорить. Он укрыт двумя одеялами и звук тушится на фоне мыслей. Но Мирослав слышит. Он всегда его слышит. — Андрей тоже… Идите спать, придурки… Андрей улыбается Мирославу. — Ты ему нужен именно сейчас. — огонек в его глазах блестит до неприличного ярко. — Иди.  И этот шепот звучит в темноте, как щель света. Мир только кивает.  У Плахоти не было сил, что моральных, что физических, чтобы вывести все одному.  Но он поклялся. Поклялся сам себе.  Поэтому и нести Крышковца на руках, когда у самого слезы отчаяния срываются с глаз — нормально.  Убийственно, омерзительно плохо и жутко. Но нормально. Потому что это — Даня.  — Всё хорошо, Данек, слышишь? Всё позади. Всё… В тот вечер их комната не спала снова. Воспитатель проводил сквозь щель в стене их взглядом. Закрыл глаза. Они ведь даже не издавали звуков.  Эти дети — роботы. Да только чтобы забрать у них души и чувства — нужно убить.  Мужчина рухнул на кровать безжизненно. Это — крах.  *** — Господи, вот промолчать не можешь, да? — Мирослав готов был вырвать блондину трахею с корнем прямо здесь. Без эмоций и усилий. Просто на том адреналине, который растекся по венам после Даниных стеклянных глаз.  Мирослав ненавидел себя за эмоции и их всплески. Но пока он ещё ни разу не жалел, что голова под этим самым эмоциональным напором действует четко.  — Плахотя! На место сядь! Мирослав перевел взгляд на мужчину.  — Сядь.  — А Костылев, видимо, претендует на доп смену, я правильно понял? — второй воспитатель вышел из-за балки, склонив голову набок. — М?  — Мирослав… — мужчина посмотрел на Крышковца, закрывая глаза. — Отведи его в ванную, будь добр. Начнем без вас. Не страшно.  Плахотя только кивнул.  В Андрее в это утро разлилось что-то хуже горючего. Так хорошо, что Дима был его искрой.  — Выдохни, — прошептал Соколова ему на самое ухо, когда все начали расходиться. — Мирослав разберется.  — Знаю, — Татаринович развернулся к нему в пол-оборота, лбом касаясь лба. — Просто… — Просто тяжело? — … Да, — выдох. — Пойдем.  Андрей оставил поцелуй у него на макушке. И мир на секунду перестал разрушаться у него в руках.