Связанный регент

Пробуждение было болезненным. Сознание возвращалось к Катаре медленными, рваными толчками, словно её вытягивали из вязкой черной смолы. Первым, что она почувствовала, была тяжесть — невыносимая тяжесть во всем теле. Каждая мышца, каждый сустав ныли так, будто вчера её долго и методично ломали на дыбе. Магия крови не прошла бесследно: использование такой силы на пределе истощения выжгло её каналы ци, оставив после себя лишь гулкую пустоту. ​Катара приоткрыла веки. Потолок спальни, украшенный искусной резьбой в виде танцующих драконов, плыл перед глазами. Яркий утренний свет бил в окно, и от него невыносимо ломило виски. ​Она не сразу вспомнила, что произошло. Но стоило ей пошевелить пальцами рук, как в памяти вспыхнул хруст костей, неестественно выгнутая спина Азулы и тот безумный, азартный взгляд золотых глаз. ​Катара замерла, ожидая, что сейчас её захлестнет. Ужас. Тошнота. Раскаяние. Она приготовилась к тому, что горло сожмет спазм, а из глаз хлынут слезы от осознания того, кем она стала. Но внутри было тихо. Пугающе, абсолютно тихо. Словно всё, что составляло её душу — милосердие, гнев, привязанность к брату — выгорело дотла, оставив лишь пепелище. ​Она медленно повернула голову. ​Азула сидела на краю постели. Она была уже полностью одета в свои парадные одежды: красный шелк, золотые наплечники, волосы идеально уложены в высокую прическу. Ни единого намека на вчерашнюю слабость или боль. Она сидела идеально прямо, сложив руки на коленях, и неподвижно смотрела на Катару. ​В её взгляде не было вчерашнего торжества или ярости. Только холодное, почти научное любопытство, с которым смотрят на редкое насекомое, внезапно проявившее волю. ​— Доброе утро, Хозяйка Огня, — голос Азулы прозвучал ровно, без тени насмешки. ​Катара ничего не ответила. Она не дернулась, не попыталась натянуть на себя одеяло, хотя чувствовала себя обнаженной под этим пристальным взглядом. Она просто смотрела на Азулу, отмечая про себя мелкие детали: едва заметную тень под глазами принцессы и то, как та чуть бережнее обычного держит правую руку. Значит, вчерашнее не было сном. Магия крови оставила след на них обеих. ​— Ты проспала почти двенадцать часов, — продолжила Азула, не дождавшись реакции. — Целители говорят, что магическое истощение лечится покоем, но у нас нет на это времени. Нас ждут в малом совете через час. ​Катара медленно перевела взгляд обратно на потолок. Ей должно было быть противно от того, что Азула спала рядом. От того, что она, вероятно, сама её раздевала. Но Катара чувствовала только холод. ​— Я не пойду, — проговорила она. Её голос был бесцветным и сухим, как пергамент. ​— Пойдешь, — в голосе Азулы промелькнула суровость. — Вчера ты сделала свой выбор. Ты доказала — прежде всего самой себе — что готова переступить через что угодно ради власти и безопасности. Было бы глупо сейчас возвращаться к роли плачущей крестьянки. Это тебе уже не идет. ​Азула наклонилась ниже, так что её лицо оказалось в считанных сантиметрах от лица Катары. Катара почувствовала знакомый запах гари и дорогих благовоний, но даже это не вызвало в ней дрожи. ​— Вставай, Катара. Посмотри в зеркало. Там больше нет той девочки из Южного Племени. И знаешь, что в этом самое прекрасное? — Азула коснулась её щеки холодными пальцами. — Теперь тебе не нужно притворяться доброй. Это освобождает, не так ли? ​Катара закрыла глаза. «Освобождает», — эхом отозвалось в голове. Она чувствовала себя не свободной, а мертвой. Но эта смерть была странно спокойной. Больше не нужно было бороться с собой. Больше не нужно было соответствовать ожиданиям Сокки или Аанга. ​— Зови слуг, — выдохнула Катара, не открывая глаз. — Пусть готовят платье. ​Азула удовлетворенно хмыкнула. Она поднялась, и Катара услышала шелест её шелковых одежд. Принцесса уже уходила к дверям, когда Катара всё же добавила, едва слышно: ​— Но не думай, что я сделала это ради тебя. ​Азула остановилась у порога, не оборачиваясь. — Разумеется, дорогая. Ты сделала это ради себя. Так всегда поступают монстры. ​​— Входите, — бросила она в коридор. Её голос был лишен малейших признаков утренней сонливости. — Поднимайте её. Приведите в порядок. К завтраку она должна выглядеть как Хозяйка Огня, а не как утопленница. ​В покои хлынула вереница служанок — безмолвные тени в серо-красном. Они двигались синхронно, с опущенными головами, не смея поднять взгляд на Катару, которая всё еще лежала, натянув простыню до самого подбородка. Катара видела, как Азула замерла у дверей, сложив руки на груди, собираясь наблюдать за процессом, словно за дрессировкой зверя. ​— Выйдете, — вдруг сказала Катара. ​Её голос был тихим, но в нем прорезалась такая странная, безжизненная сухость, что служанки замерли на полпути. Азула прищурилась, её бровь вопросительно взметнулась вверх. ​— Все вон, — повторила Катара, медленно садясь в постели. Одеяло соскользнуло, обнажая её плечи, но ей было всё равно. — Кроме старшей. И Азулы. ​Принцесса коротко кивнула, давая знак остальным исчезнуть. Когда двери снова закрылись, в комнате остались лишь они трое. Катара медленно спустила ноги с кровати. Пол показался ей невыносимо ледяным, но эта боль была реальной, она помогала удерживать ускользающее сознание. ​— Купальня готова, госпожа, — прошептала старшая служанка, пожилая женщина с лицом, похожим на сухой лист. ​Катара не ответила. Она встала и, пошатываясь, направилась в сторону купальни. Азула последовала за ней, сохраняя дистанцию в пару шагов. ​В купальне было душно. Пар стоял плотной стеной, скрывая углы комнаты. Катара остановилась перед зеркалом и впервые за утро посмотрела на себя. Кожа была бледной, почти прозрачной, а под глазами залегли глубокие тени. Но хуже всего были губы — искусанные, припухшие, со следом запекшейся крови в уголке. ​— Снимай, — приказала Азула служанке, указывая на ночную рубашку Катары. ​Старуха подошла сзади, её холодные пальцы коснулись завязок на плечах. Катара не шевельнулась. Она чувствовала на своей спине взгляд Азулы — колючий, оценивающий. Рубашка упала к её ногам бесформенным белым пятном. ​— Посмотри на свои руки, Катара, — раздался за спиной вкрадчивый голос Азулы. — Видишь? Они всё еще дрожат. Твое тело помнит экстаз, даже если твой разум пытается его отрицать. ​Катара опустила взгляд. Её пальцы действительно мелко подрагивали. Она вошла в воду, не дожидаясь, пока служанка проверит температуру. Кипяток обжег кожу, но она даже не вскрикнула. Она просто опустилась на дно мраморной купели, позволяя воде сомкнуться над головой. ​Под водой было тихо. Ни голоса Азулы, ни шума дворца. Только глухой стук собственного сердца, которое, казалось, билось всё медленнее. ​Когда она вынырнула, служанка уже держала наготове кувшин с ароматическими маслами. Тяжелый, сладкий запах корицы и гвоздики ударил в нос. Катара закрыла глаза, пока её волосы промывали, распутывая узлы, оставшиеся после вчерашнего обморока. Она чувствовала, как её тело трут жесткими мочалками, как с неё буквально счищают Племя Воды, смывая запах океана и заменяя его тяжелыми, пряными ароматами Нации Огня. ​— Выходи, — скомандовала Азула, поднимаясь. Её голос прорезал густой пар, как холодное лезвие. — У нас мало времени. Я закончу сборы у себя и пришлю за тобой гвардию. Постарайся не заставлять их ждать у дверей — это портит дисциплину. ​Она не дождалась ответа. Шелест её тяжелых одежд затих за дверями купальни, и Катара осталась одна. Теперь, когда Азула ушла, тишина стала почти осязаемой. Старшая служанка стояла чуть поодаль, опустив голову, и в этом её молчании Катара чувствовала не просто покорность, а затаенный страх. ​— Ваше Величество... — старуха робко коснулась полотенцем её локтя, помогая выйти из воды. ​Катара ступила на холодный мрамор. С её кожи стекали тяжелые капли, пахнущие пряностями. Она чувствовала себя не человеком, а драгоценным сосудом, который долго отмывали перед тем, как наполнить ядом. Девушку провели в гардеробную. Старшая служанка действовала молча и быстро. Её сухие, мозолистые ладони обхватили ступни Катары, втирая в кожу густое масло сандала. Катара стояла, придерживаясь за край стола, и смотрела в стену. Она чувствовала, как пальцы женщины методично прорабатывают каждый сантиметр её тела: лодыжки, икры, спину, плечи. Запах корицы и гвоздики стал таким плотным, что казалось, его можно коснуться рукой. Он вытеснял из мыслей всё — запах океанской соли, воспоминания о холодном снеге и даже вчерашний вкус собственной крови. ​Затем наступил черед белья. Старуха развернула тончайшую сорочку из черного шелка. Она скользнула по телу Катары, как холодная змея. Но следом пошел корсет. ​— Пожалуйста, госпожа, выдохните, — прошептала служанка, заходя ей за спину. ​Катара подчинилась. Она почувствовала, как пальцы женщины ухватились за шнуры. Одно резкое движение — и ребра сдавило тисками. Катара судорожно дернулась, но старуха не отпустила шнуровку. Она тянула медленно и беспощадно, выпрямляя позвоночник Катары, выгибая её грудь вперед и лишая возможности сделать полноценный вдох. Когда узел был затянут, Катара поняла, что теперь она может дышать только верхушками легких. ​Платье, которое оставила Азула, казалось непосильной ношей. Три слоя тяжелого шелка цвета запекшейся крови. Служанка с трудом подняла его и набросила на плечи Катары. Вес ткани был таким, что колени едва не подогнулись. Золотое шитье на подоле при каждом движении издавало сухой, царапающий звук. ​— Садитесь к зеркалу, — тихий голос служанки вывел её из оцепенения. ​Катара опустилась в кресло. Волосы, всё еще влажные и тяжелые, старуха начала расчесывать гребнем. Она не жалела Катару: каждая прядь затягивалась до предела. Волосы делились, скручивались в тугие жгуты и поднимались к макушке. Катара видела в зеркале, как меняется её лицо — натянутая кожа у висков сделала её взгляд острым, хищным, лишенным той мягкости, за которую её любили в команде Аватара. ​В ход пошли шпильки. Длинные, золотые иглы вонзались в прическу одна за другой. Катара чувствовала уколы металла в кожу головы, но сидела неподвижно. Наконец, старуха водрузила в центр прически массивный золотой гребень в форме языков пламени. Голова стала невыносимо тяжелой; любое неверное движение теперь отзывалось резкой болью в шее. ​Старуха поднесла палитру. Сначала — белила. Слой за слоем она превращала лицо Катары в фарфоровую маску, скрывая под пудрой мертвенную бледность и тени под глазами. Затем она взяла уголь. Резкие, ломаные линии у век вытянули глаза к вискам, делая их похожими на глаза ястреба. ​Финальным жестом стала помада. Служанка обмакнула кисть в густую красную краску. Катара почувствовала холодное прикосновение ворса. Кисть медленно обвела её губы, скрывая искусанные раны под слоем пигмента, который в свете ламп выглядел как свежая кровь. ​— Готово, госпожа, — старуха низко склонилась, пятясь к дверям. ​Катара медленно поднялась. В зеркале стояло существо, в котором не осталось ничего от девушки из Южного Племени. На плечи ей набросили мантию из черного шелка с меховой оторочкой. Золотая цепь на груди легла холодным грузом. ​За дверями раздался четкий, чеканный ритм шагов и звон стали. Гвардия прибыла. ​Катара сделала шаг. Платье шуршало по мрамору, как чешуя огромной змеи. Она вышла в коридор, и солдаты в масках синхронно ударили кулаками в нагрудники. Гул от этого удара отозвался в её пустой груди, как в колоколе. Она не кивнула им. Она просто пошла вперед, неся на себе золото и шелк как символы своего окончательного поражения. Тяжелые двери зала малых советов распахнулись перед Катарой за мгновение до того, как она успела к ним прикоснуться. Гвардейцы застыли, как изваяния, а звон её золотых украшений в наступившей тишине показался оглушительным. ​Зуко уже был там. Он стоял у окна, изучая какой-то свиток, но при звуке её шагов обернулся — и замер. Свиток в его руках опасно хрустнул. Он ожидал увидеть сестру своего друга, измученную вчерашним прощанием с Соккой, бледную и нуждающуюся в утешении. Но вместо неё в зал вошла незнакомка. ​Алое платье, казавшееся вымоченным в крови, хищный разлет угольных теней и этот золотой венец, который делал её выше и бесконечно дальше. ​— Катара? — выдохнул он, делая шаг навстречу. Его голос сорвался от замешательства. — Я... я хотел зайти к тебе утром, но Азула сказала, что ты отдыхаешь. ​Катара даже не замедлила шаг. Она прошла мимо него к своему креслу, и шлейф её мантии тяжело мазнул по его сапогам. Холодный аромат корицы и сандала, окутывавший её, подействовал на Зуко как ледяной душ. ​— Катара, постой, — он перехватил её за локоть, его пальцы коснулись жесткого шелка рукава. — Сокка уехал, я знаю, как тебе тяжело. Нам нужно поговорить до того, как придут министры. Если ты хочешь отменить заседание или уехать на пару дней в западный храм... ​Она медленно повернула голову. Зуко непроизвольно отшатнулся. В её глазах, подведенных черным, не было ни горя, ни привычного тепла — только бездонная, пугающая пустота. Она посмотрела на его руку, сжимающую её локоть, так, словно на неё опустилось грязное насекомое. ​Катара не произнесла ни слова. Она просто стояла и смотрела на него, пока Зуко, чувствуя, как по спине пробегает холодок, медленно не разжал пальцы. Как только он отпустил её, она села в свое кресло по правую руку от трона Хозяина Огня, расправила складки тяжелой юбки и уставилась в пространство перед собой. ​В этот момент в зал вошла Азула. Она выглядела безупречно, а её улыбка, адресованная Зуко, была полна ядовитого торжества. ​— Брат, ты выглядишь так, будто увидел духа, — заметила она, занимая свое место. — Не стой в дверях, министры уже здесь. Нам предстоит долгий день. ​Министры входили один за другим, низко кланяясь. Катара не реагировала на их приветствия. Она сидела идеально прямо, скованная корсетом, и её лицо оставалось фарфоровой маской даже тогда, когда первый советник разложил на столе карты северных провинций Царства Земли. ​— Итак, — начал советник по внутренним делам, прочистив горло. — Вопрос номер один: гуманитарный кризис в провинции Юй Дао и налоговая реформа для оккупированных территорий. ​Заседание началось. Оно длилось часами, превращаясь в бесконечную пытку цифрами, отчетами о нехватке риса и сводками о волнениях среди местного населения. ​— Мы не можем поднять налог еще на десять процентов, — горячился Зуко, хлопая ладонью по столу. — Люди в провинции Гаолин уже едят древесную кору! Если мы заберем последнее, мы получим полномасштабное восстание, которое не подавить и тремя легионами. ​— Восстание подавляется страхом, а не сытостью, Зуко, — скучающим тоном отозвалась Азула. — Если мы дадим им рис сейчас, они решат, что мы слабы. Катара, дорогая, ты ведь видела эти отчеты. Что скажет наше «милосердное сердце»? ​Зуко с надеждой посмотрел на подругу. Он ждал, что сейчас она заговорит о детях, о справедливости, о том, ради чего они все боролись. ​Катара медленно перевела взгляд на карту. Её голос, когда она заговорила, был лишен каких-либо интонаций, словно за неё вещал сам холодный камень дворца. ​— Министр финансов прав, — произнесла она. Каждое слово падало, как гильотина. — Нам нужны ресурсы для укрепления береговой линии Нации Огня. Если провинции не могут платить золотом, пусть платят рабочими часами на верфях. Семьи тех, кто откажется, будут лишены пайков. ​— Катара, ты понимаешь, что ты говоришь? — Зуко вскочил, его лицо исказилось от боли и непонимания. — Это же... это рабство под другим названием! ​— Это логика выживания, Зуко, — Катара впервые за всё заседание посмотрела ему прямо в глаза. — Ты хочешь быть добрым Хозяином Огня или ты хочешь быть последним Хозяином Огня? Выбирай. ​Азула тихо рассмеялась, откидываясь на спинку кресла. Обсуждение перешло к вопросу о перераспределении ресурсов и контроле над шахтами в колониях. Министр промышленности, тучный мужчина с масляными глазами, воодушевленный внезапной поддержкой Катары, развернул карту с новыми планами выработки. ​— Поскольку Хозяйка Огня справедливо заметила необходимость твердой руки, — начал он, подобострастно кланяясь в сторону Катары, — мы предлагаем увеличить смены в угольных шахтах до четырнадцати часов. А чтобы избежать недовольства, мы отменим все религиозные праздники в этих регионах. Больше работы — меньше времени на заговоры. Кроме того, я предлагаю конфисковать личные запасы продовольствия у рабочих, чтобы они питались только в казенных столовых... ​Катара, до этого сидевшая неподвижно, медленно подняла взгляд. Министр осекся на полуслове, встретившись с этим пустым, ледяным взором. ​— Вы закончили, министр? — её голос прозвучал не громко, но в наступившей тишине он был подобен треску ломающегося льда. ​— Д-да, Ваше Величество... ​— То, что вы предлагаете — не политика, — Катара медленно перевела взгляд на Зуко, который всё еще смотрел на неё с ужасом. — Это самоубийство. Если вы заставите людей работать по четырнадцать часов без отдыха и праздников, вы получите не уголь, а массовую смертность и неисправное оборудование через месяц. Мертвые не могут добывать руду. ​Она перевела взгляд обратно на карту, и её палец с острым золотым когтем-кольцом уперся в одну из провинций. ​— Мы не будем конфисковывать еду. Вместо этого мы введем квоты. Те, кто выполняет план, получают двойной паек и медицинское обслуживание. Те, кто саботирует работу — лишаются защиты гвардии. Справедливость должна быть эффективной. Нам нужен уголь для флота, а не забитые трупами шахты, которые некому будет обслуживать. ​Министр промышленности сглотнул, вытирая пот со лба. Азула, наблюдавшая за этим, прищурилась. Она ожидала, что Катара будет либо плакать, либо слепо соглашаться с жестокостью, но Катара начала управлять. ​— Что касается магических ресурсов, — продолжила Катара, игнорируя ошеломленное молчание Зуко. — Маги Земли в шахтах должны содержаться в достойных условиях, пока они лояльны. Но малейший признак неповиновения — и их семьи в колониях лишаются всех привилегий. Не нужно пытать людей, министр. Достаточно сделать так, чтобы им было что терять. ​Зуко подался вперед, вглядываясь в её лицо. — Катара, ты говоришь о людях как о шестеренках в механизме... ​— Потому что в этой империи всё должно работать как часы, Зуко, — отрезала она, даже не глядя на него. — Либо мы обеспечим Нацию Огня ресурсами сейчас, либо завтра твои подданные начнут умирать от холода. Я выбираю первое. ​Весь оставшийся день она методично фильтровала предложения совета. Она отметала бессмысленную жестокость, которая могла вызвать восстания, но безжалостно одобряла указы, укрепляющие власть Нации Огня. Она предложила реформировать систему образования в колониях, чтобы дети с малых лет учили историю Нации Огня, видя в ней спасение, а не оккупацию. Это была «справедливость» завоевателя — четкая, логичная и абсолютно лишенная милосердия. ​Когда тени в зале стали длинными и багровыми, а последний свиток был свернут, Катара поднялась. Корсет впивался в ребра, золотой венец давил на виски, но она не подала виду. ​— На сегодня всё, — бросила она. ​Зуко хотел что-то сказать, он даже вскочил, но Катара уже шла к выходу. Её мантия с мехом горностая тяжело волочилась по полу. Она не чувствовала триумфа. Только как внутри неё окончательно замерзает что-то очень важное, оставляя на месте сердца гладкую, прозрачную ледяную корку. Девушка вышла из зала, и гвардейцы снова ударили кулаками в нагрудники. Катара шла по коридору, глядя только вперед. Азула поравнялась с ней и взяла под локоть, направляя в малую столовую. Ужин прошел в пугающей тишине, нарушаемой только звоном золотых приборов о фарфор. Зуко к ним не присоединился — он сослался на головную боль, но Катара знала, что он просто не может смотреть на нее. Азула же, напротив, была в превосходном настроении. Она ела с аппетитом, время от времени бросая на Катару торжествующие взгляды, как на редкий трофей, который наконец перестал сопротивляться. ​— Ты была великолепна сегодня, — произнесла Азула, пригубив вино. — Твое замечание о квотах... это было изящно. Ты начинаешь понимать, что власть — это не только кнут, но и правильно рассчитанная длина поводка. ​Катара медленно подняла глаза. На её губах всё еще лежала та самая красная помада, которая теперь казалась частью её плоти. — Я просто сделала то, что было логично для интересов этого государства. Не больше, — голос Катары был ровным, лишенным тепла. ​После ужина они вернулись в свои покои. Служанка, та самая старуха, уже ждала их, чтобы помочь раздеться. Катара стояла, как статуя, пока с неё снимали слои тяжелого шелка, расшнуровывали сдавливающий корсет и вынимали золотые шпильки из головы. Когда волосы наконец упали на плечи, она почувствовала не облегчение, а странную фантомную боль — кожа головы привыкла к натяжению. ​Она надела простую сорочку и легла в постель первой. Когда Азула легла рядом и притянула её к себе, Катара не вздрогнула. Она позволила принцессе обнять себя, чувствуя жар её тела и запах гари, который, казалось, пропитал всё вокруг. Катара закрыла глаза, имитируя мерное дыхание сна. Она ждала. ​Прошел час, затем второй. Дворец постепенно погружался в ту самую глубокую, мертвую тишину, которая наступает лишь перед рассветом. Азула, уверенная в своей победе и измотанная эмоциональным накалом последних суток, наконец крепко уснула. Её хватка ослабла, рука соскользнула с талии Катары. ​Катара открыла глаза. В комнате было темно, лишь бледный свет луны пробивался сквозь щели в тяжелых шторах. ​Она поднялась с постели бесшумно, как тень. Её движения были выверенными — магия воды позволяла ей чувствовать влагу в воздухе, обходя препятствия в темноте. Она не стала надевать свои привычные синие одежды. Она нашла простой темный плащ, который скрыл её фигуру, и босиком, чтобы не стучать каблуками, вышла из спальни. ​Стража у дверей дремала или просто не ожидала, что Хозяйка Огня решит покинуть покои в такой час. Она скользила по коридорам, используя глубокие тени от колонн. Ей нужно было выбраться наружу. Подальше от запаха свечей, от шелка и от этого удушающего ощущения чужой воли на своей шее. Девушка вышла через боковую дверь в сад и, не останавливаясь, направилась к внешнему кольцу стен, туда, где заброшенные тропы вели к океану. Ветер здесь был колючим и резким, он моментально выдул из её волос остатки запаха сандала. ​Катара дошла до старого причала, наполовину разрушенного штормами. Она села на самый край, там, где брызги холодной воды долетали до её лица. Она смотрела на темную, почти черную массу океана и чувствовала, как внутри неё что-то разжимается. Здесь не было указов. Не было Азулы. Не было Хозяйки Огня. Была только вода — её стихия, которую она вчера осквернила магией крови. ​Она знала, что утром её не найдут в постели. Она знала, какой гнев это вызовет. Но сейчас, глядя на луну, которая медленно клонилась к горизонту, ей было всё равно. Она просто хотела тишины.