Последний сезон

Шейн терпеть не мог одежду, которая слишком сильно по его мнению ощущалась на коже. Костюм, который ему выдали накануне, был хорош — он это понимал. Отличный крой, сдержанный фасон, командные цвета, поданные без лишней навязчивости. Именно то, что полагается носить новичку для официального представления: фотосессии, интервью и видеоролики для социальных сетей. Объективно к нему нельзя было придраться. Но воротник рубашки слишком высоко впивался в шею. Подкладка пиджака смещалась при каждом движении, постоянно отвлекая его. А галстук был затянут так туго, что Шейн каждые тридцать секунд невольно вспоминал о собственном горле. И все же он его надел. Безупречно. Дважды перевязывал узел. Выровнял пуговицы. Прокрутил в голове ответы, которых от него ждали. «Спасибо за предоставленную возможность». «Мне еще многому предстоит научиться». «Это огромная честь». «С нетерпением жду момента, когда смогу внести свой вклад в успехи команды». Простые ответы. Полезные ответы. Те, что легко повторить. Ни один из них не беспокоил его так сильно, как мысль о том, что их придется произносить в присутствии Ильи. Это было нелепо. Камеры его не пугали. Вопросы — тоже. Даже вероятность сказать что-то не то не была истинной причиной его тревоги. Его изводило незнание того, что Илья подумает о нем, пока он будет отвечать. И это заставляло его злиться на самого себя. В 8:14 он уже был в коридоре, ведущем к фотостудии: бейдж на шее, пиджак застегнут, руки холодные, несмотря на тепло арены. Он пришел не настолько рано, чтобы у Ильи был повод его отчитать. Он проверил это трижды. В студии оказалось хуже, чем он себе представлял. Слишком много света. Слишком много голосов, звучащих одновременно. Какой-то парень передвигал софит, слишком громко выкрикивая что-то в рацию. Женщина из медиа-отдела скороговоркой выпаливала расписание, не делая пауз, чтобы перевести дух. Фотограф уже смотрел на Шейна так, словно тот был неодушевленным предметом, который нужно правильно расположить в кадре. Шейн остановился у стола с бутылками воды, чтобы окинуть взглядом пространство. Три основных источника света. Серый фон. Разметка из тейпа на полу. Две камеры. Стойка с пиджаками. Выход справа. Ильи еще нет. Последний факт он ощущал острее всего. — Шейн? — окликнула его женщина в черном с бейджем «МЕДИА». — Отлично. Начнем с сольных снимков через пятнадцать минут. Можешь подойти сюда? Он кивнул. — Да. Она улыбнулась ему так, будто он сказал что-то очаровательное, хотя он всего лишь ответил на вопрос. — Потрясающе. Шейн ненавидел и это слово тоже. Тут же к нему приблизилась стилист. — Я только... Она потянулась рукой к его воротнику. Шейн отступил прежде, чем успел подумать. Женщина замерла. Вокруг них воцарилась тишина. Не полная, но достаточная для того, чтобы Шейн мгновенно почувствовал: он совершил некую социальную ошибку. Он приоткрыл рот, пытаясь подобрать верную реакцию, приемлемые слова, в то время как все остальные звуки студии вдруг стали казаться оглушительными. — Сначала спрашивай, — раздался голос за его спиной. Илья. Шейн обернулся. Тот стоял там, тоже в костюме. Темнее, чем у Шейна. Проще. Строже. Он выглядел именно так, как и всегда на официальных мероприятиях: безупречный, закрытый, почти раздраженный самим фактом своего существования в комнате, полной людей. Стилист тут же выпрямилась. — Простите. Можно мне поправить ему воротник? — Можно, — ответил Шейн. Голос прозвучал суше, чем он хотел. Он тут же об этом пожалел. Илья тем временем не шелохнулся. Он продолжал смотреть на стилиста с тем самым выражением лица, которое ничего не выражало, но заставляло почти любого попятиться. Когда она закончила, то поспешила быстро отойти. Шейн отчетливо ощутил, как изменилось его собственное дыхание. Оно пришло в норму. Не потому, что стилист извинилась. А потому, что заговорил Илья. Настроение от этого не улучшилось. — Спасибо, — сказал он. Илья наконец посмотрел на него. Его взгляд на мгновение скользнул от галстука к челюсти, а затем снова поднялся к глазам. — Будь готов, — бросил он просто. И тут же зашагал прочь, к углу студии, где тренер беседовал с медиа-группой. Шейн простоял неподвижно на секунду дольше, чем следовало, глядя ему вслед. Он понимал, что это ненормально. Не на таком уровне. Не после стольких лет. Но он также понимал, что не в силах остановиться.

***

Илья годами оттачивал искусство выживания в дни общения с прессой, превращаясь в предмет интерьера. Присутствующий. Функциональный. Вежливый. Бездушный. Это был единственный рабочий метод. Все шло по плану ровно до того момента, пока он не увидел Шейна. Разумеется, он уже видел его в костюме. Вчера, во время быстрой примерки, устроенной персоналом в слишком узком коридоре под болтовню пиарщицы о длине брюк. В этом не было ничего необычного. Но сегодня что-то изменилось. Может быть, дело было в том, что Шейн стал еще молчаливее, чем на смотре. Может, в том, что он держал спину чуть прямее, словно сопротивляясь каждому отдельному ощущению по очереди. Может, потому что Илья видел, как он резко отпрянул, когда стилист подняла руку. Или же потому, что сам Илья заговорил прежде, чем успел подумать. «Сначала спрашивай». Тон, которым это было сказано, застрял в груди неприятным эхом. Слишком резко. Слишком лично. Словно там было что-то, нуждающееся в защите. Нелепость. — Ты в порядке? — спросил тренер, стоявший рядом. Илья перевел взгляд на расписание в руках сотрудницы медиа-службы. — В норме. — Не похоже. — На меня редко что-то похоже. Тренер издал звук, напоминающий подавленный смешок, и отошел к видеооператору. Сольные снимки начали с Ильи, что позволило ему несколько минут не смотреть на Шейна. Он занял позицию, следовал указаниям фотографа, слегка разворачивал плечи, поднимал подбородок, смотрел в объектив, смотрел сквозь него, повторял снова. Он знал, как это делается. Знал всегда. Проблема возникла в ту секунду, когда он вышел из кадра. Потому что теперь он мог наблюдать. Шейн занял его место на сером фоне. Его попросили снять пиджак. Потом надеть обратно. Развернуться в пол-оборота. Слегка приподнять голову. Фотограф на этот раз не прикасался к нему, но говорил слишком много, слишком быстро и стоял слишком близко. Илья заметил сразу несколько вещей. Во-первых, Шейн подчинялся беспрекословно. Не механически, а именно точно. Словно он заучивал каждое указание и воспроизводил его своим телом слово в слово. Во-вторых, чем громче становилось в студии, тем короче становились ответы Шейна. И, наконец, он никогда не смотрел в объектив так, как другие молодые игроки. Он ничего не отдавал даром. Вероятно, он даже не осознавал этого. Именно это и делало его присутствие невозможным для игнорирования. Фотограф понял это меньше чем за три минуты. — Да, вот так хорошо. Замри. Отлично. Подбородок чуть ниже. Чудесно. Илья стиснул зубы. Это был абсурд. Парень просто делал свою работу. Шейн тоже. Так почему же казалось, будто он наблюдает за чем-то, что не должно принадлежать никому другому? — Розанов, возвращайся, — скомандовал фотограф. — Снимаем парные кадры. Ну конечно. Илья вернулся в кадр. Шейн уже был там. Достаточно близко, чтобы Илья почувствовал исходящий от него жар еще до того, как их попросили встать плотнее. — Ближе, — настаивал фотограф. — Вы должны выглядеть так, будто между вами есть доверие. Будто уже не одну игру откатали. Илья сделал шаг. Шейн тоже. На этот раз его рука задела руку Ильи. Простое трение ткани о ткань, почти ничто. Проблема была в том, что Илья все равно это почувствовал. Слишком остро. — Еще немного ближе. Фотографу, скорее всего, просто нужен был рабочий кадр. Наставник и преемник. Опыт и юность. Преемственность. Наследие. Все те пустые слова, которые так обожает Лига. Для следующего кадра Илья положил руку Шейну между лопаток. Просто для осанки. Просто потому, что им велели создать более естественную композицию. Под его ладонью спина Шейна мгновенно натянулась. Незаметно для окружающих. Илья и сам бы этого не уловил, если бы за последнюю неделю не научился считывать те крошечные нюансы, которыми откликалось тело Шейна. Но он почувствовал. А секунду спустя Шейн заставил свое тело снова замереть. Это движение не было отторжением. Оно было хуже. Оно было адаптацией. Илья убрал руку быстрее, чем следовало. — Прекрасно, — сказал фотограф. — А теперь посмотрите друг на друга. Он повернул голову. Шейн уже смотрел на него. Вблизи, в свете софитов, его глаза казались темнее. Внимательнее. Возможно... уязвимее. Нет. Не то слово. Шейн не был уязвимым, даже когда был напряжен. Он выглядел как человек, поглощающий слишком много информации разом и при этом ухитряющийся продолжать движение вперед. Выражение его лица длилось всего мгновение, но Илья принял его как удар. Ни тени смущения. Никакой игры на публику. Никаких попыток очаровать. Только Шейн. Смотрящий на него так, словно во всей комнате больше не было ничего, достойного внимания. — Идеально, — негромко произнес фотограф. — Зафиксировали. Щелчок. Вспышка. Илья отвел взгляд первым. И тут же возненавидел себя за это.

***

Шейн понимал, что не должен был так долго смотреть на Илью. Он осознавал это в процессе. Но это ничего не меняло. Хуже всего было то, что он и сам не мог толком объяснить, что именно пытался найти в этом взгляде. Не знак. Не одобрение. Уж точно не что-то столь банальное, как улыбку. Дело было не в этом. Он просто хотел понять. С того самого завтрака, с тех слов — «перестань смотреть на меня так, будто я уже отыгранный материал», — в Илье что-то изменилось. Не настолько, чтобы это заметили другие, но более чем достаточно, чтобы Шейн видел это во всем. Во взгляде, который длился слишком долго. В приказе, который звучал резче, чем если бы он предназначался кому-то другому. В тишине, которая, казалось, была наполнена чем-то, что Илья отказывался произносить вслух. У Шейна не было надежных инструментов для анализа подобных вещей. Обычно, если люди не говорили то, что думают, он опирался на факты. Но здесь факты были бессильны. А факты заключались в том, что Илья смотрел на него слишком много, а сразу после — демонстративно избегал. От этого внутри всё болезненно сжималось. После фотосессии последовала съемка короткого видео для соцсетей. Сначала один дубль на фоне логотипа команды. Затем другой — они сидят бок о бок на высоких барных стульях и быстро отвечают на заранее утвержденные вопросы. Первые две минуты Шейн справлялся. А потом вопросы изменили. Не темы. Формулировки. Он это ненавидел. — Ладно, давайте сделаем это поживее, — предложил парень, отвечающий за соцсети. — Больше спонтанности. Спонтанность. Шейн почувствовал, как у него мгновенно заломило в основании черепа. — Шейн, первое слово, которое приходит на ум при упоминании Оттавы? Он ответил: — Холод. Раздалось несколько смешков. — Главный урок, которому может научить тебя Илья? — Дисциплина. — Что бы ты хотел перенять из его игры? Шейн мельком взглянул на Илью. Плохая идея. — Его работу на ребрах, — сказал он. — Отлично. А что, по-твоему, ты можешь делать лучше, чем он? В голове воцарилась внезапная тишина. Не в комнате. В голове. Лампа слева гудела слишком громко. Кто-то за камерой возился с кабелями. Оператор ждал. Пиарщица ждала. Илья ждал. Этот вопрос не укладывался ни в одну категорию. Это не был настоящий вопрос. Это был вопрос, требующий игры, улыбки, шутки. Он это понимал. Но его мозгу не хватало времени, чтобы сконструировать социально одобряемую версию ответа. — Ничего, — отрезал он. — Да ладно тебе, — рассмеялся парень из соцсетей. — Смелее! Этот смех ввинтился Шейну прямо в уши. Он почувствовал, как сводит челюсти. Прежде чем ему пришлось отвечать снова, заговорил Илья. — Принятие решений под давлением, — произнес он. Вся комната повернулась к нему. Илья пожал плечами с таким видом, будто ему уже смертельно скучно. — Он быстрее, чем был я в его возрасте. Оператор выглядел в восторге. — Супер, это мы вставим. Шейн не смотрел на Илью. Он знал: если он повернет голову, то перестанет слышать всех остальных в этой комнате. Съемки возобновились. Спустя два вопроса одна из ламп над головой яростно затрещала и погасла с резким хлопком. Шейн вздрогнул, на этот раз заметно. Он слышал, как кто-то извинился, кто-то сказал, что продолжат через пару минут, а пиарщица уже переходила к следующим указаниям. Он больше ничего не воспринимал адекватно. Всё наваливалось на него слишком быстро. — Пять минут перерыв, — объявил Илья. Тон не предполагал обсуждений. — Мы почти закончили, — запротестовал парень из соцсетей. Илья уже снимал микрофон. — Я сказал: пять минут. Что-то в его голосе заставило всех отступить — тем символическим жестом, который делают люди, осознав, что зашли слишком далеко. Шейну не нужно было повторять дважды. Он последовал за ним из студии, по холодному коридору в служебную зону за видеокомнатой. Не совсем изолированное место, но пустое. Илья остановился, обернулся, секунду посмотрел на Шейна и сказал: — Дыши. Шейн моргнул. — Я дышу. — Нет, не дышишь. Это было правдой. Шейн вдохнул. Слишком быстро. Выдохнул. Попробовал еще раз. Руки слегка дрожали — настолько, что он засунул их в карманы. Илья смотрел на него еще секунду. — Что тебе нужно? Вопрос был настолько прямым, что Шейну потребовалось время, чтобы его осознать. — Что? — Не заставляй меня повторять. Шейн посмотрел в пол, затем на стену, затем снова на него. Правильным ответом было бы «ничего». Практичный ответ. Социально успокаивающий ответ. Он сказал правду. — Мне нужно, чтобы они перестали менять инструкции на ходу. Илья один раз кивнул. — Хорошо. — И мне нужно, чтобы люди перестали трогать меня без предупреждения. — Хорошо. — И... Он осекся. Илья ждал. Шейн всё еще чувствовал в висках давление студийного хаоса. Огни. Голоса. Вопрос-ловушка. То, как Илья вывел его оттуда на глазах у всех, не подав виду, что это спасение. Он больше не был способен выбирать осторожные слова. — И мне нужно, чтобы вы перестали так на меня смотреть. Между ними повисла тишина. Илья не шелохнулся. — Как «так»? — спросил он наконец. Шейн сглотнул. — Будто я делаю что-то не так. Лицо Ильи в этот момент стало странным. Не сердитым. Каким-то более закрытым, растерянным, почти раздраженным на самого себя. — Ты всё делаешь правильно. — Тогда почему вы сегодня другой? Илья на полсекунды отвел взгляд, что само по себе уже было ответом. — Илья... — Не надо. Имя вылетело само собой. Шейн понял это слишком поздно. Лицо Ильи снова изменилось. Совсем чуть-чуть. Новое напряжение, на этот раз более явное, проступило в челюстях, в линии губ, в плечах. — Возвращайся в студию через две минуты, — бросил он и начал уходить. — Мне не нравится, когда вы уходите посреди разговора, — сказал Шейн. Илья остановился. Затем медленно обернулся. — А мне не нравится, когда ты смотришь на меня так, будто уже можешь разобрать меня по кусочкам. Сердце Шейна пропустило удар. — Я не разбираю вас на части. — Нет? — Нет. На этот раз он вдохнул более уверенно. — Я просто пытаюсь понять, почему вас так бесит мое присутствие. Илья в упор смотрел на него. — Ты здесь, потому что я сам тебя выбрал. — Я знаю. — Тогда веди себя так, будто понимаешь, что это значит. Шейн слегка нахмурился. — Я не понимаю, что это значит. Впервые с их первой встречи Илья выглядел так, будто ему действительно не хватает слов. Шейн тоже это почувствовал. И это подействовало на него сильнее, чем следовало.

***

Основное интервью состоялось час спустя перед двумя местными репортерами и клубной камерой. На этот раз никто не отступал от сценария. Теоретически это должно было помочь. И в какой-то мере помогло. Шейн восстановил самообладание ровно настолько, чтобы отвечать на первые вопросы без запинок. Он говорил кратко. Так было лучше. Каждое предложение проходило через быстрый внутренний фильтр: полезно, бесполезно, слишком длинно, слишком странно, слишком честно. Илья, сидевший рядом, был безупречен. Настолько, что это почти лишало воли. Ровный тон. Четкие ответы. Безукоризненная осанка. Ни единой лишней эмоции. А затем прозвучал вопрос, который изменил атмосферу в комнате. — Шейн, — произнесла журналистка, — некоторые уже называют вас следующим капитаном «Оттавы». Вас воодушевляют подобные ожидания? Шейн почувствовал, как внутри мгновенно вскипел неправильный ответ. Не тот, что для прессы. Настоящий. Он мельком взглянул на Илью. Плохая идея. Снова. Илья на него не смотрел. Он разглядывал репортера с тем самым вежливым выражением лица, которое приберегал для людей, которых не уважал. Шейн снова повернулся к микрофону. — Второго Ильи Розанова не будет, — отрезал он. В комнате на полсекунды все замерли. Журналистка быстро улыбнулась, вероятно, надеясь вернуть разговор в нужное русло: — Разумеется, но... — Нет, — повторил Шейн. Собственный тон его удивил. Он стал тверже. Чище. — Я имею в виду... всё работает иначе. Я ничье место не занимаю. Я просто пытаюсь стать достаточно хорошим игроком, чтобы иметь право выходить с ним на один лед в течение этого года. Тишина, последовавшая за этими словами, стала еще тяжелее. Сидевший рядом Илья наконец повернул голову. Шейну следовало на этом остановиться. Материала для удачного ролика у всех было предостаточно. Но давление, усталость и присутствие Ильи в каких-то двадцати сантиметрах от него что-то надломили внутри. Он добавил, уже тише: — И если честно, мне кажется, люди слишком легко рассуждают о его уходе. Репортер растерянно моргнула. В глубине комнаты тренер прикрыл лицо рукой. Пиар-директор поспешно вклинился со следующим вопросом, стараясь как можно скорее замять неловкость. Формально момент был исчерпан. Но до самого конца интервью Шейн чувствовал на себе взгляд Ильи. Не холодный. Не жесткий. Смятенный. И это было куда хуже, чем любая похвала.

***

Когда съемка закончилась, каждому что-то было нужно от Шейна. Подпись на бланке. Цитата покороче. Вертикальный портрет для сторис. Зайти на склад экипировки, чтобы забрать подогнанную по размеру командную куртку. У него не осталось внутреннего пространства, чтобы выдержать это раздирание в четыре разные стороны. Но он все равно отвечал. Потому что он и это умел: продолжать движение, даже когда всё его существо молило об обратном. Хуже всего было с вертикальным портретом. Фотограф из SMM-отдела хотел видео, где Шейн идет на камеру, останавливается, поворачивается и слегка улыбается. Просто. Быстро. Вот только он трижды менял указания меньше чем за минуту, а потом молча положил тяжелую ладонь на плечо Шейна, чтобы поправить его положение. Шейн мгновенно одеревенел. На этот раз это заметили все. — Я же сказал: не надо, — произнес он. Он не повысил голоса. Но его тон прорезал воздух, как бритва. Фотограф вскинул обе руки. — Прости, парень. К лицу Шейна прилила обжигающая волна жара. Не совсем стыд. Скорее тошнотворное чувство от того, что он сорвался на глазах у такой толпы. И тут между ними возник Илья. — На этом закончили. Ни крика. Ни театральности. Просто точка. — Нам нужно еще одно... — Нет. Фотограф умолк. Шейн не представлял, что выражало его лицо в ту секунду. Он знал лишь то, что появление Ильи на самом деле ничего не исправило. Оно лишь перенесло всё его напряжение в более опасную точку. Потому что Илья был в ярости. Судя по всему, не на него. И не совсем на остальных. На что-то, что он не мог контролировать. Шейн снова последовал за ним — на этот раз до самого коридора, ведущего к запасному катку. Шум студии захлопнулся за их спинами, как герметичная дверь. Илья прошел несколько шагов молча. Затем остановился перед стеклянной стеной, выходящей на пустую ледовую площадку. — Тебе следовало раньше сказать, что это перебор. Шейн замер в двух шагах от него. — Я говорил. — Не им. — Мне не нравится разговаривать с людьми, которым на самом деле не нужен ответ. Илья повернул голову. На мгновение, несмотря на усталость, несмотря на люминесцентный свет и всё остальное, у Шейна возникло странное чувство, будто он наконец-то до него достучался. — И ты думаешь, что мне он нужен? — спросил Илья. В груди Шейна что-то резко шевельнулось. — Да, — ответил он. Илья долго и пристально смотрел на него. — Почему? Это был настоящий вопрос. Шейн понял это мгновенно. Он открыл рот, потом снова закрыл. Потому что в настоящем ответе не было ничего разумного. Потому что ты замечаешь всё. Потому что ты знаешь, когда я лгу. Потому что я знал тебя заочно годами, и то, что ты наконец стоишь передо мной, меня уничтожает. Ни одна из этих фраз не годилась для произнесения вслух. Поэтому он выбрал другую. Не безопасную. Просто менее опасную. — Потому что вы спрашиваете так, будто ответ имеет значение. Илья оставался неподвижен. Секунду. Две. Затем он издал короткий смешок, лишенный всякого веселья. — Это дурная привычка. Шейн не ответил. Илья отвел взгляд на пустой лед за стеклом. Когда он заговорил снова, голос его стал тише. — Ты даже не представляешь, каково мне сегодня. У Шейна внутри всё сжалось. — Вы о чём? Илья резко и раздраженно провел рукой по затылку, словно злясь на собственное тело. — Всё это. Слова повисли между ними чем-то тяжелым. Шейн не шевелился. Он знал, что, вероятно, должен спросить. Прояснить. Раскрыть тему. Это было бы логично. Но в то же мгновение он понял: Илья не собирался говорить даже этого. — Когда они утром в раздевалке рассуждали о том, как тебя «причесать», — произнес Илья, — я их ненавидел. Шейн моргнул. — Когда фотограф смотрел на тебя так, будто ты уже готовая рекламная кампания, я хотел, чтобы он исчез. Сердце Шейна колотилось слишком сильно. Слишком. Илья всё еще не смотрел на него. — И когда они меняли инструкции, а ты продолжал подчиняться — так, словно готов позволить им разобрать тебя на части, лишь бы всем было удобно... Он осекся. Затем он наконец повернулся к Шейну. В его выражении не осталось и следа той гладкой маски, которую он носил всё утро. Взгляд был слишком прямым. Слишком усталым. Слишком настоящим. — Я не знаю, почему это привело меня в такое состояние, — сказал он. — И это сводит меня с ума. У Шейна перехватило дыхание. Не из-за самого признания. А из-за того, насколько оно было точным. В нем не было расплывчатости. Илья не сказал: «Я раздражен» или «Это такой стресс», или «Меня бесит этот день». Он сказал: «Ты и то, что с тобой делают, выбивает меня из равновесия». Шейн почувствовал, как ответ рождается сам собой. — Я знаю почему. Илья замер. — Не говори так, если не уверен. — Я уверен. Тишина между ними, казалось, вибрировала. Илья подошел ближе. Ненамного. Ровно настолько, чтобы сократить дистанцию. — Шейн. Это был первый раз, когда он произнес его имя так. Не на собрании. Не на льду. Не как фамилию, замаскированную под приказ. Просто — Шейн. Всё тело Шейна отозвалось на это с унизительной силой. — Вы хотите, чтобы я замолчал? — спросил он. Илья на долю секунды перевел взгляд на его губы. Затем снова в глаза. — Да, — ответил он. Пауза. — Нет. Шейн пожалел, что он не более осторожен. Не более терпелив. Что он такой, какой есть. Он не мог с собой совладать. — Вы не можете требовать от меня и того, и другого одновременно. В осанке Ильи что-то изменилось. Почти неуловимо. Дневное напряжение, гнев, замешательство — всё это вдруг выкристаллизовалось в нечто предельно ясное. — Ты меня провоцируешь. — Я знаю. — Ты делаешь это нарочно? Шейн вдохнул. Правда была сложной. Он не планировал, что всё обернется именно так. Но теперь, когда они были здесь, в этом пустом коридоре, под шум далекой арены и перед застывшим льдом, у него не осталось желания притворяться. — Не всегда, — сказал он. — Но когда я вижу, как вы отступаете, хотя на самом деле не хотите этого... тогда — да. Илья на секунду закрыл глаза. Когда он снова их открыл, Шейн понял, что одержал победу. Не триумф. Не разрешение. Просто была пересечена черта, и теперь ни один из них больше не сможет сделать вид, что ее не существует. Илья подошел еще ближе. Он остановился так близко, что Шейн чувствовал его тепло, не касаясь его. Так близко, что в холодном свете коридора стал заметен крошечный шрам у рта Ильи. Так близко, что Шейн совершенно забыл, куда ему девать руки. — Ты думаешь, что много знаешь, — тихо произнес Илья. — О вас? Да. Наверное, это был не самый правильный ответ. Но Илья не отступил. — Это проблема. — Я знаю. — И ты не останавливаешься. — Нет. Взгляд Ильи на секунду скользнул к его галстуку, затем выше — к горлу, к губам, к глазам. Шейн чувствовал этот путь так отчетливо, словно к нему прикасались на самом деле. Затем медленным, почти сердитым движением Илья поднял руку и ухватился за узел его галстука. Не грубо. Крепко. Он ослабил его на пару сантиметров. Весь мир сузился до этого единственного касания. Шорох ткани. Костяшки пальцев Ильи совсем рядом с горлом. Собственное дыхание, которое стало совершенно невозможно контролировать. — Ты весь на взводе с самого утра, — негромко произнес Илья. Шейн не смог бы солгать, даже если бы захотел. — Да. — Из-за съемок? — Не только. Пальцы Ильи задержались на галстуке на секунду дольше, чем того требовала необходимость. — Из-за меня? Шейн поднял на него глаза. Это было опасно. Предельно. Но теперь пути назад уже не было. — Да. Илья медленно вдохнул. Затем его ладонь скользнула с галстука к самому краю воротника Шейна — будто он всё еще что-то проверял. Будто ему нужен был технический повод, чтобы продолжать это касание. Шейн не шевелился. Он едва дышал. Илья заставил его поднять подбородок, чуть надавив двумя пальцами на воротник, и вынудил смотреть прямо на себя. — И тебе это нравится? — спросил он. Вопрос прошел сквозь Шейна, как лезвие. Он почувствовал, как стыд и желание столкнулись внутри с такой силой, что ему потребовалось время, чтобы обрести дар речи. — Да. Слово прозвучало так тихо, что было почти неразличимо. Но Илья услышал. Шейн понял это по тому, как едва заметно сжались его губы. По тому, как его большой палец на секунду замер на ткани прямо над ключицей. А потом Илья сделал то, что делал всегда, когда реальность становилась слишком осязаемой. Он отступил. Шейн почувствовал отсутствие его руки как падение в пустоту. — Возвращайся в раздевалку, — сказал Илья. Голос его снова стал контролируемым. Почти. — Илья... — Возвращайся. В. Раздевалку. Шейн не сразу сдвинулся с места. Потому что теперь он кое-что понял, и это понимание ранило сильнее, чем если бы его просто отвергли. Илья отступил не потому, что ничего не хотел. Он отступил, потому что хотел слишком многого и не знал, что с этим делать. Шейн один раз кивнул. — Хорошо. На этот раз это слово не звучало ни покорно, ни нейтрально. Оно прозвучало как уступка. Он начал уходить, но через два шага остановился. Не оборачиваясь, он произнес: — Насчет того вопроса в интервью... Я говорил серьезно. В ответ — тишина. — Никто не займет ваше место. И он пошел дальше, прежде чем Илья успел что-либо ответить.

***

Раздевалка была почти пуста, когда Илья вошел в нее десять минут спустя. Шейна уже след простыл. Его временный шкафчик был закрыт. Куртки не было. О нем не напоминало ничего, кроме забытой на скамье бутылки воды и сложенного листа с инструкциями, аккуратно лежащего рядом. Илья неподвижно замер посреди комнаты. События дня всё еще крутились в голове беспорядочными обрывками. Шейн, отпрянувший от руки стилиста. Напряжение его спины под ладонью Ильи во время съемки. Его лицо, когда он запутался в импровизированном вопросе. Тон его голоса, когда он отрезал: «Второго Ильи Розанова не будет». И, что хуже всего остального, это почти неслышное «да», когда Илья спросил, нравится ли ему это. Илья с силой провел рукой по лицу. Ему тридцать пять лет. Он капитан команды НХЛ. Он пережил плей-офф, травмы, командные скандалы и целые сезоны под прицелом камер со всех возможных ракурсов. И вот он полностью утратил контроль над собой только потому, что двадцатилетний мальчишка в костюме позволил себе слишком много правды в пустом коридоре. Жалкое зрелище. Он ненавидел это слово, но не мог подобрать другого. В кармане пиджака завибрировал телефон. Сообщение от тренера: «Хороший медиа-день. Парень держался молодцом. Ты тоже. В следующий раз постарайся не выглядеть так, будто хочешь кого-нибудь придушить». Илья уставился в экран. Затем перевел взгляд на пустую комнату. «Парень держался молодцом». Да. В этом-то и заключалась проблема. Шейн не просто «держался». Он выживал: посреди этого дня, давления, шума, чужих рук, корявых вопросов — посреди всего этого цирка. И вопреки всему он умудрялся смотреть на Илью так, будто единственное реальное, что есть в этом здании — это то, что происходит между ними. Илья взял забытую бутылку воды, секунду посмотрел на нее и поставил обратно — в точности на то же самое место. Завтра в пять пятьдесят две утра Шейн будет здесь. И впервые за очень долгое время Илья понятия не имел, как ему пережить эту ночь.