Последний сезон

Шейн не уснул. Он вымыл зеркало, потому что не мог вынести его вида; вымылся сам, потому что это казалось чуть менее унизительным, чем оставаться липким от доказательств того, что он совершил. Затем он снова забрался в постель нагишом — это было последнее проявление нормальности, которое он еще мог себе позволить. В комнате снова было темно, если не считать слабого городского отсвета, пробивавшегося сквозь жалюзи, но это больше не было его комнатой. Она превратилась в место, где случилось нечто, что он не мог подшить к делу, не мог классифицировать, не мог оправдать привычкой, дисциплиной или усталостью. Телефон лежал на матрасе рядом с ним, экран снова погас, но Шейн видел сообщение так отчетливо, словно оно горело прямо перед глазами: @ilyarozanov Тоже не спится? Скриншот под текстом казался хуже любых слов. Доказательство случайного лайка, метка времени, осознание того, что Илья всё видел и успел это зафиксировать, прежде чем отправить ему обратно. Шейн смотрел в потолок, пытаясь замедлить дыхание. Не выходило. Стоило ему приблизиться к состоянию покоя, как разум снова швыряло в ту же немыслимую бездну фактов. Годами он убеждал себя, что его фиксация на Илье Розанове была «невинной», потому что речь шла о хоккее. О величии. О карьере, дисциплине, жертвенности, наследии. Он впервые увидел игру Ильи на экране много лет назад и почувствовал, как внутри что-то встало на место с силой самой судьбы. Он хотел этого. Такую жизнь. Такую карьеру. Такой уровень контроля. Он одержимо пересматривал матчи Ильи, анализировал каждую смену, отслеживал логику его решений, то, как он адаптировался после травмы 2021 года, предельную экономичность его движений, тишину, которую тот носил в интервью, словно броню. Шейн выстроил целые внутренние системы вокруг изучения Ильи Розанова, потому что изучение было респектабельным, амбиции были респектабельными, желание прожить такую же жизнь было респектабельным. Ничто из этого не должно было закончиться тем, что он стоит на коленях перед зеркалом в 2:13 ночи, теряя рассудок из-за одной фотографии с голым торсом и одного ночного сообщения. Ничто не должно было заставить его тело отвечать быстрее, чем разум успеет за ним угнаться. Именно это пугало его больше всего: не само желание, даже не его интенсивность, а утрата контроля. Он понимал одержимость. Понимал дисциплину. Понимал стремление. Он не понимал этого. Не понимал, почему один человек — и только он один — способен превратить его тело во что-то взрывоопасное, постыдное и неузнаваемое. Телефон снова завибрировал. Шейн вздрогнул так резко, что простыня соскользнула с бедра. Он схватил телефон, не давая себе времени на раздумья, пульс гулко стучал в горле. Еще одно сообщение от Ильи. На этот раз — только его имя. @ilyarozanov Шейн. Это было почему-то хуже скриншота, хуже истории, хуже подписки и лайков. Его имя в руках Ильи в такой час ощущалось так, словно на нем сосредоточилось нечто темное и пугающе точное. На мгновение Шейн почти положил телефон экраном вниз, решив проигнорировать сообщение. Инстинкт спрятаться был неимоверно силен. Но еще более сильный инстинкт — тот самый, что, очевидно, выигрывал сегодня все битвы, — заставил его разблокировать экран. Маленький серый пузырек с его собственным именем внутри выглядел почти непристойно. Слишком интимно. Он напечатал: «Я не сплю», и удалил; напечатал: «Не смог уснуть», и удалил тоже, потому что даже эти слова казались признанием. Он был слишком обнажен для такой многословности. В конце концов он написал: @shanehollander24 Я здесь. Это был самый короткий ответ, который он мог дать, не исчезая совсем. Ответ Ильи пришел достаточно быстро, чтобы у Шейна внутри всё скрутило. @ilyarozanov Я вижу. Шейн сглотнул, перечитал это дважды и напечатал прежде, чем его покинуло мужество, заведшее его так далеко: @shanehollander24 Вы это выложили. Последовала пауза — достаточно долгая, чтобы Шейн успел представить Илью на другом конце города, глядящим в экран и решающим, стоит ли притворяться. Затем пришел ответ. @ilyarozanov Да. И больше ничего. Ни извинений, ни шуток, ни попыток смягчить намерение. Просто «да». Это единственное слово ударило сильнее, чем пространное объяснение, потому что оно отказывалось делать произошедшее менее значимым. Шейн смотрел на экран, чувствуя, как жар подступает к горлу и заливает лицо. Он написал: @shanehollander24 Зачем? И тут же пожалел об этом, но Илья не заставил его долго ждать. @ilyarozanov А зачем ты на меня подписался? Шейн зажмурился. Это было слишком остро, слишком чисто и слишком справедливо. На этот вопрос был ответ. Он существовал годами, но Шейн всегда формулировал его для самого себя так, чтобы с ним можно было жить. Потому что хотел. Потому что всегда хотел. Потому что подписка казалась пересечением черты, которая существовала в его голове слишком долго. Потому что, если Илья подпишется в ответ, если Илья посмотрит на его жизнь, увидит семейные фото, собаку, Хейдена и все эти маленькие обыденные частички его самого, возможно, эта невозможная внутренняя дистанция сократится хоть на дюйм. Он не мог отправить ничего из этого. Поэтому он послал единственное, что позволяло выжить. @shanehollander24 Я не понимаю, что со мной не так. На этот раз ответ заставил себя ждать дольше. Достаточно долго, чтобы Шейн успел сосчитать каждый удар собственного пульса. @ilyarozanov С тобой всё так. Спи. В 5:52 будь на арене. Эти слова должны были его отрезвить. Вернуть ощущение почвы под ногами. Но вместо этого ситуация стала казаться еще более опасной: Илья не отверг его. Не отгородился привычным холодом, за которым можно было бы спрятаться. Он увидел Шейна — увидел достаточно — и всё же велел: спи, приходи, продолжай. Будто всю катастрофу этой ночи можно было втиснуть в рамки распорядка и пронести в утро, как незримую трещину, которую ни один из них не решится назвать вслух при дневном свете. Шейн напечатал прежде, чем успел себя остановить: @shanehollander24 А если я не смогу? Ответ пришел после паузы, которая показалась намеренной. @ilyarozanov Тогда просто не опаздывай. Он издал короткий, надломленный звук, который мог бы сойти за смех, если бы не было так больно. Это был наиболее похожий на Илью ответ из возможных: сухой, контролируемый и сокрушительный именно потому, что он признавал наличие проблемы, но не давал избавления. Шейн заблокировал телефон и отложил его, но сон так и не шел. Он лежал нагой под простынями, глядя в темноту, и каждые несколько минут ему казалось, что он проваливается в забытье, но нет — он по-прежнему бодрствовал, по-прежнему думал, по-прежнему был заперт в клетке своих невозможных открытий. К тому времени как рассвет начал разбавлять мрак в комнате, он осознал с пугающей, почти тошнотворной уверенностью: он никуда не пойдет. Это осознание не принесло облегчения. Оно принесло стыд. Шейн сел в постели и сразу почувствовал его — тяжелый, подступающий к горлу ком внизу живота. Он никогда не прогуливал. Ни из-за усталости, ни из-за расстроенных чувств, ни из-за неспособности сохранить бесстрастное лицо. Вся его жизнь была построена на обратном. На том, чтобы быть на месте. Чтобы явиться ровно в 5:52, потому что 5:52 означали контроль, дисциплину и доказательство того, что он может положиться на самого себя, даже если больше не на кого. Его ритуалы не были причудами. Они были его каркасом. Тем, что не давало миру под ним накрениться слишком сильно. Мысль о том, чтобы не пойти — даже не попытаться — казалась предательством. Мысль о том, чтобы пойти, была еще хуже. Потому что там ему придется стоять перед Ильей после этой ночи, после этих сообщений, после той фотографии и того невыносимого спокойствия, с которым Илья вчера в коридоре смотрел сквозь него. Ему придется слышать его голос, видеть его губы, находиться под прицелом его внимания и надеяться, что тело снова не станет предателем посреди упражнения или замечания. Сидя на краю кровати, нагой, упершись локтями в колени, Шейн с ужасом осознал: впервые в жизни он не верит, что сможет удержать контроль. Именно этого он не мог себе простить. Не влечения. Не смятения. А того факта, что один единственный человек сумел пошатнуть жизнь, которую он годами выстраивал с точностью до миллиметра. Он снова потянулся к телефону. Рука казалась тверже лишь потому, что паника сменилась чем-то более угрюмым. Юна Холландер. Его мать вела слишком большую часть его профессиональных дел, чтобы это выглядело странно — на бумаге. Это был единственный способ заставить себя сделать это. Не как сын, прячущийся за материнскую юбку, а как игрок, делегирующий практическую задачу доверенному лицу. Он быстро набрал текст: «Проснулся больным. Сегодня не приду. Пожалуйста, сообщи лиге. Не звони. Попытаюсь еще поспать». Он перечитал это дважды, возненавидел каждое слово, но всё же отправил. Ответ пришел быстро, в ее обычном деловом стиле: «Хорошо. Поправляйся. Я всё улажу». Легче не стало. Напротив, чувство вины стало осязаемым: теперь ложь прошла через чужие системы и стала официальной. Шейн бросил телефон на кровать и с силой провел ладонями по лицу. Комната вокруг была всё так же аккуратна, всё так же принадлежала ему — чистое зеркало, стул на месте, стол выровнен, жалюзи приоткрыты именно так, как он любил, — но всё это казалось оскверненным его собственной потерей контроля. В конце концов он натянул темные спортивные штаны, потому что нагота больше не приносила отдыха, а казалась незащищенностью. Затем он снова забрался под одеяло и отвернулся к стене — будто если он не будет видеть комнату, то перестанет так остро ощущать в ней самого себя. Илья был на арене еще до 5:45 — слишком вымотанный, чтобы быть терпеливым, и слишком взвинченный, чтобы скрывать, что ждет одного конкретного человека. Он спал плохо, если вообще спал. Сообщения прошлой ночи жгли кожу всё утро: честность Шейна, его растерянность, фраза о том, что он не понимает, что с ним не так. И та, другая, что была куда хуже, потому что была куда яснее: «Теперь я не могу перестать думать о вас». Илья ответил так, как мог ответить, не делая шага в пропасть. «Спи. Будь там в 5:52». Распорядок. Дисциплина. Линия, за которую они оба могли держаться. В два часа ночи это казалось выходом. В 5:52, когда скамья в боковом коридоре оказалась пуста, это перестало быть выходом. Сначала он продолжал идти, подбирая очевидные объяснения. Раздевалка. Другой коридор. Запасной каток. Задержался на минуту. Затем он проверил раздевалку. Потом запасной каток. Потом телефон. Тишина. В 6:07 он написал: @ilyarozanov Ты где? В 6:16: @ilyarozanov Шейн. Никакого ответа. Раздражение быстро переросло в настоящую тревогу, и это бесило его больше всего. Шейн Холландер был не из тех, кто исчезает без предупреждения. Он не был небрежным или витающим в облаках. Он не был одним из тех юнцов, что позволяют эмоциональной ночи бессмысленно перетекать в следующее утро. Именно поэтому его было так легко выбрать и так трудно игнорировать: у него был внутренний стержень. Ритуал. Контроль. Отсутствие ему не шло. Около 6:40 Тренер спросил, почему у Ильи такой вид, будто он хочет кого-то прибить, но получил лишь краткий отрывистый ответ. Никто из команды ничего не знал. Ни сообщений от врачей, ни от службы по связям с игроками, ни от руководства. Это тоже было неправильно. Если Шейн болен, кто-то должен был сказать. К 7:30 тревога под ребрами Ильи стала почти невыносимой, потому что она обрела форму. Форму Шейна, которого нет там, где он должен быть после такой ночи. Форму тишины там, где должен быть порядок. Форму возможности, которую Илья не хотел называть вслух: Шейн не пришел из-за него. К 8:15 концентрация стала невозможной. К 8:40 притворяться дальше было просто оскорбительно. Он схватил ключи и ушел; ярость и беспокойство сплелись в нем так туго, что он не смог бы разделить их, даже если бы попытался. Когда раздался стук, Шейн решил, что это мать. Где-то после девяти он забылся тяжелым, неглубоким сном и вынырнул из него с тем ядовитым чувством, когда тело получило отдых, но не получило облегчения. Первый стук он почти не осознал. Второй заставил его окончательно проснуться. Он взглянул на часы и тихо выругался. 9:13. Конечно, она придет, если думает, что он действительно болен. Конечно, она проигнорирует просьбу не звонить и явится лично. Он сел слишком резко и тут же об этом пожалел. Комната выглядела почти нормально, но именно что почти. Одеяло наполовину сползло на пол. На тумбочке — стакан. Телефон запутался в простынях. В остальной квартире, скорее всего, чисто, но не идеально, и это волновало его сильнее, чем следовало. Шейн опустил ноги на пол и с неприятным холодком осознал, что на нем только темные спортивные штаны. Голая грудь, босые ноги, на голове — кошмар, на лице — отпечаток подушки. Он мгновенно возненавидел всё это. Возненавидел саму мысль о том, что его увидят в состоянии, которое он не выбирал сам. Он пересек квартиру, не глядя в зеркало — потому что попытка привести себя в порядок означала бы признание того, как это важно. А в его голове это всё равно была лишь его мать. Он открыл дверь, не глядя в глазок. Шок от вида Ильи Розанова на пороге был таким сильным, что ощущался физически. Шейн просто перестал дышать. Илья тоже выглядел скверно, но это лишь делало его более опасным: темные круги под глазами, плотно сжатые губы, куртка застегнута кое-как, словно он надевал ее не глядя. Его взгляд был заострен тревогой, которую он либо не умел скрывать, либо был слишком измотан, чтобы справляться с ней. Целую секунду ни один из них не шевелился, а затем осознание собственного вида обрушилось на Шейна. Обнаженный торс. Мятые штаны. Растрепанные волосы. Квартира за спиной, в которой не всё на своих местах. Тот факт, что он выглядел как человек, который потерпел крах. Именно это заставило жар — мучительный и постыдный — прилить к его лицу. Шейн ненавидел выглядеть небрежным. Ненавидел выглядеть незрелым. Ненавидел выглядеть тем, кого можно выбить из колеи. И вот Илья — впитывающий каждую деталь. — Ты не пришел, — сказал Илья. Ни «привет», ни обвинений, облеченных в слова. Только это. Шейн крепче сжал дверную ручку. — Я заболел. Это была жалкая ложь. Они оба это знали. Взгляд Ильи один раз скользнул по нему и вернулся к лицу, теперь в нем проступило что-то более жесткое. — Пиздёж. Слово прозвучало глухо и низко, скорее устало, чем зло. Шейн первым отвел взгляд, потому что выдержать этот напор было невозможно. Он вдруг почувствовал свою квартиру за спиной так, словно смотрел глазами Ильи: одеяло, стакан, общая «неправильность» пространства, которое должно было быть под контролем. Он ненавидел улики. — Я написал матери, — сказал он. — Она должна была передать лиге. Челюсть Ильи напряглась. — Мне она ничего не передала. — Я и не собирался сообщать вам. Последовавшая за этим тишина больно резанула по нервам. Выражение лица Ильи изменилось. Не смягчилось. Именно изменилось. Ярость никуда не делась, но в ней проступило беспокойство, и это было почему-то гораздо хуже. Шейн не хотел видеть его у своей двери. И уж точно не хотел, чтобы он видел его таким, признавая тем самым, что его отсутствие было достаточно важным, чтобы проехать через весь город. Какая-то гадкая, предательская часть его существа всё равно отозвалась на это знание — теплом и опасностью под слоем стыда. Он ненавидел и это. Ненавидел то, как этот человек умудрялся превращать любую его реакцию в противоречие самой себе. Илья поднял руку и уперся в дверной косяк, не переступая порог, но и не отступая. — Ты так и будешь держать меня в коридоре, — спросил он уже тише, — или впустишь и придумаешь оправдание получше? Шейн стоял перед ним — полуобнаженный, среди руин своего утра — и с предельной ясностью ощущал тот самый миг, когда его тщательно выверенный день окончательно и бесповоротно вышел из-под контроля.