Последний сезон

Шейн стоял перед ним — полуобнаженный, среди руин своего утра — и с предельной ясностью ощущал тот самый миг, когда его тщательно выверенный день окончательно и бесповоротно вышел из-под контроля. Он потратил годы на то, чтобы устроить свою жизнь так, чтобы подобные моменты никогда не случались. Он не просто избегал их — он полностью перекроил себя, выстраивая дни настолько структурированно и точно, чтобы в них не оставалось места для столкновения чувств и импульсов, способных выбить его из равновесия. Он знал, в какое время просыпается, что ест, сколько тянется, когда пьет кофе, сколько минут занимает дорога до катка и сколько еще потребуется на перенастройку, если пробки, погода или плохое настроение грозили сбить его график хотя бы на долю секунды. Мир становился проще, когда его можно было разделить на части, которые тебе подчиняются. Форма его жизни имела значение, потому что она не позволяла всему остальному стать слишком масштабным. Хоккей, тренировки, еда, сон, восстановление, медиа — всё это находилось внутри систем, которые он так плотно выстроил вокруг себя, что люди иногда принимали его дисциплину за легкость. Это не была легкость. Это был труд. Постоянное, осознанное усилие. И всё же вот он — без рубашки в 9:13 утра, с растрепанными волосами, в неприбранной комнате, с бешено колотящимся пульсом под пристальным взглядом человека, который не должен был стоять у его двери, и который, придя, стал казаться еще более недосягаемым. Квартира вокруг них, казалось, затаила дыхание. Здесь было тепло от радиатора у окна и ощущался легкий застой воздуха — пахло чистым бельем, забытым в кружке остывшим кофе и тонким химическим следом чистящего спрея, которым Шейн несколько часов назад до блеска натер зеркало. Там, за спиной Ильи, коридор выглядел бесцветным, общественным и далеким. Здесь, внутри, всё внезапно показалось слишком выставленным напоказ. Диван со сползающим пледом. Стакан на столе. Раскрытая дверь в спальню. Мелкие изъяны совершенства, которые должны были быть невидимы для всех, кроме самого Шейна, теперь словно светились изнутри его собственным смущением. Он ненавидел то, что Илья видит всё это. И еще больше ненавидел то, что не мог понять, что именно привело его сюда: злость, беспокойство или нечто более странное. Илья по-прежнему упирался рукой в дверной косяк — не то чтобы врываясь внутрь, но и не отступая. В этой позе он казался еще крупнее, его плечи были слишком широки для дверного проема этой дешевой квартиры, темная куртка расстегнута, словно он набросил ее, не закончив мысль. Вблизи его усталость была заметнее, чем Шейн заметил сначала. Под глазами залегли тени, которые яркий свет арены обычно скрадывал, превращая в суровость. Губы были сжаты слишком плотно. Волосы всё еще сохраняли легкий беспорядок — так бывает, когда проводишь по ним влажными руками и бросаешь это дело. Это зрелище должно было принести какое-то мелочное удовлетворение. Доказательство того, что ночь не прошла для Ильи бесследно. Но вместо этого он стал лишь опаснее. Более человечным, да, но именно в том смысле, который Шейн не мог себе позволить. — Ты меня впустишь, — повторил Илья, — или так и будешь стоять, делая вид, что это нормальный разговор для коридора? Шейну хотелось сказать что-нибудь резкое, способное прорезать эту густеющую атмосферу, что-то, что вернуло бы ситуации масштаб обычного взрослого конфликта. Но вместо этого у него вырвалось: — Не думаю, что кто-то из нас сейчас на это претендует. Уголок рта Ильи дернулся — не то улыбка, не то презрение. Что-то более темное. Нечто, говорившее: «Да, именно», и Шейну не понравилось то облегчение, которое вызвало это мимолетное понимание. Он отступил назад, не собираясь делать этот жест приглашением, но именно им он и стал в ту секунду, когда дверь открылась шире и Илья переступил порог. Он прошел мимо Шейна, не коснувшись его, но тот всё равно ощутил этот сдвиг всем телом — словно в квартире резко изменилось давление. Дверь за ними захлопнулась. Этот звук отрезал их от мира так, что Шейн мгновенно об этом пожалел. Секунду они просто стояли, слишком остро осознавая пространство гостиной, полуоткрытую дверь спальни, кухонный уголок вдоль стены и абсолютное отсутствие кого-либо еще. На арене всегда были буферы: стекло, скамейки, тренеры, системы, утренние графики, шум, другие люди — вся мощь организации, созданной для того, чтобы не давать желанию или смятению стать видимыми. Здесь же была только квартира Шейна, зимний свет, сухой стук радиатора и немыслимый факт присутствия Ильи Розанова посреди всего этого. Шейн скрестил руки на груди, потому что никак не мог перестать чувствовать собственную кожу. Бесполезная попытка создать броню. Илья всё равно заметил: Шейн увидел, как его взгляд на мгновение скользнул по этому движению, по линиям мышц на плечах и животе, по сковавшему его напряжению, и снова вернулся к лицу. Шейн подавил желание отвернуться. Он и так слишком часто делал это сегодня утром. — Я написал матери, — сказал он, потому что практические вещи всё еще казались безопаснее правды. — Она занимается многими делами в Лиге. Она должна была им сообщить. — Мне она ничего не сообщила. — Я заметил. Илья один раз обвел комнату взглядом — теперь медленно, впитывая всё, а не только то, что было видно от порога. — Ты не выглядишь больным. — Дело не в этом. — Нет? — его голос оставался тихим, но в этой тишине был вес. — Тогда в чем же дело. У Шейна был ответ. Даже несколько. Ни одному из них не место здесь, в его гостиной. Не тогда, когда перед ним стоит Илья — усталый, раздраженный и пугающе искренний. Он выбрал тот, что звучал наименее катастрофично: — Я не хотел приходить и делать всё еще хуже. Последовавшая за этим тишина была настолько мгновенной и полной, что казалось, комната отреагировала физически. Выражение лица Ильи изменилось, хоть и едва заметно. Уголки губ чуть расслабились, в глазах появилось что-то иное. Шейн видел это и ненавидел себя за то, как сильно он хочет узнать, что это значит. — Хуже для кого? — спросил Илья. Это был именно тот вопрос, который Шейн обычно ненавидел. Он казался простым, но вытаскивал слишком много личного в один узкий проем. Хуже для него — потому что он никогда не хотел никого так, как хотел Илью, и не знал, как пережить это и при этом продолжать функционировать. Хуже для Ильи — потому что всё, что случилось в коридоре, а затем в ночной переписке, явно задело его за живое. Хуже для них обоих — потому что не существовало версии этого разговора, которая привела бы их в безопасное место. Он всё-таки выбрал честность. Последние двадцать четыре часа честность и так планомерно рушила его жизнь, так что не было смысла останавливаться. — Для меня, — сказал Шейн. И затем, так как теперь он уже не мог замолчать, раз уж начал рубить сплеча: — Наверное, и для вас тоже. Илья медленно выдохнул через нос. От этого движения изменилось всё его лицо. Шейн заметил это и тут же пожалел об этом. — Так ты решил, — произнес Илья. — В постели. В одиночестве. У Шейна внутри всё сжалось. Упоминание постели не должно было иметь значения. Но то, что это прозвучало из уст Ильи, делало фразу опасной. — Я решил, что не смогу стоять перед вами в 5:52 и делать вид, будто понимаю, что творю. — Обычно понимаешь. Это не было комплиментом. Это была констатация факта, и от этого она била еще больнее. — Обычно, — повторил Шейн и осекся, потому что продолжение звучало одновременно и как обвинение, и как признание. Илья ждал. Он не подгонял. Он просто сидел там — усталый, неподвижный и слишком внимательный. Шейн годами изучал его в движении, в моменты высокого давления, в игре, в публичной сдержанности. Но только сейчас он по-настоящему понял, насколько контроль Ильи живет в его неподвижности. В ожидании. В умении заставить другого сделать первый шаг. — Обычно, — наконец выговорил Шейн, — вы на экране. Или на другом конце льда. Или в комнате, полной людей. Илья едва заметно наклонил голову. — А теперь? А теперь вы в моей квартире. Теперь вы знаете, что я солгал. Видите меня в таком виде. Вы приехали за мной. И я, кажется, совершенно не помню, как функционировать рядом с вами на таком расстоянии. Шейн посмотрел мимо его плеча на диван — на неодушевленном предмете было легче сфокусироваться, чем на лице Ильи. — А теперь всё иначе. Снова повисла одна из тех пауз, которые, затягиваясь, обретают почти физическую плотность. Наконец Илья произнес: — Да. Просто «да». Ни споров, ни отрицания. Это согласие ударило по Шейну с почти унизительной силой. — Сядь, — сказал Илья спустя мгновение. — Мне нормально и стоя. — Шейн. Это не было громко. В этом не было нужды. Шейн сел — в основном потому, что колени начали его подводить, и стоять полуголым перед возвышающимся Ильей было почему-то более неловко, чем сидеть. Сначала он опустился на самый край дальней подушки, но тут же возненавидел себя за этот оборонительный жест. Диван был слишком мягким — один из тех дешевых компромиссов, на которые он пошел при переезде, потому что мебель казалась менее важной, чем функциональность. Сиденье прогнулось под его весом. На секунду он уперся локтями в колени, но понял, что так выглядит еще менее устойчивым, и откинулся назад. Каждая попытка поудобнее устроиться только усиливала осознание собственного тела. В комнате было слишком жарко. Утренний свет — слишком плоским. Он чувствовал, как низко сидят на бедрах спортивные штаны и как прохладный воздух касается голых плеч. Казалось невозможным, что Илья тоже всё это замечает, и еще более невозможным — то, что, скорее всего, так оно и было. Илья постоял еще секунду, затем прошел к противоположному краю дивана и сел. Не настолько близко, чтобы коснуться, но и не настолько далеко, чтобы это выглядело нейтрально. Этот жест изменил всю геометрию комнаты. Они больше не были игроком и капитаном в коридоре арены. Их больше не разделяли ранги, задачи или зрители. Просто двое мужчин в маленькой квартире посреди скверного утра — оба вымотанные, оба знающие слишком много. Шейн смотрел на профиль Ильи, а не прямо на него. Так было капельку безопаснее. С этого ракурса усталость была очевиднее: напряженная жилка у виска, тень щетины на челюсти, то, как он чуть иначе держит плечо, когда измотан. Шейн знал и это. Разумеется. Он ненавидел то, что вещи, которые от любого другого звучали бы как одержимость или вторжение в личное пространство, в его собственной голове ощущались так же естественно, как дыхание. — Вы вообще спали? — спросил он прежде, чем успел решить, допустим ли такой вопрос. Илья откинулся на спинку, глядя на журнальный столик, а не на Шейна. — Ровно столько, чтобы доехать сюда. Шейн чуть не рассмеялся, хотя смешного в этом не было ровным счетом ничего. — Настолько всё плохо? Илья повернул голову и посмотрел на него в упор. — Тебе виднее. Ответ на этот вопрос был написан на них обоих. Шейн первым отвел взгляд в сторону приоткрытых жалюзи. За ними день был бесцветным: полоска припорошенного снегом тротуара и припаркованные машины. Буднично. Отстраненно. Ничто не намекало на то, что внутри этой квартиры его представление о самом себе окончательно пошатнулось. — Я думал, это просто хоккей, — сказал он, потому что, раз уж честность началась, она не знала, как остановиться. — Годами. С этим было легко жить. Илья не перебивал. Это было хуже, чем если бы он перебил. — Я думал, что я одержим, — продолжал Шейн, не отрывая глаз от ламелей жалюзи, — но в полезном смысле. Я думал, что желать того, что есть у вас, — это логично. Изучать вас — логично. Постоянно прокручивать вашу игру в голове — логично, потому что я хотел такую же карьеру, такую же дисциплину, такой же... — Он замолчал, потому что то, что он вкладывал в последнее слово, было слишком близко к обожанию и слишком близко к стыду. — Такой же контроль, — закончил за него Илья. У Шейна перехватило горло. — Да. Слово повисло между ними. Ему должно было быть неловко произносить это вслух. Но вместо этого наступила мрачная ясность. В этом ведь и заключалась часть проблемы, верно? Он хотел контроля Ильи так же сильно, как и его карьеры. Возможно, даже сильнее. Этой тотальности. Четких граней. Ощущения, что ничто внешнее не может пробиться внутрь без приглашения. Шейн выстроил себя вокруг распорядка, потому что контроль означал безопасность; Илья всегда казался воплощением этого принципа в более жесткой, естественной форме. — А теперь? — спросил Илья. Шейн выдохнул — слишком неровно для простого вздоха. — А теперь я здесь. Ответ был жалким. И правдивым. В выражении лица Ильи что-то изменилось — какое-то мрачное узнавание, от которого у Шейна всё перевернулось в животе. Он посмотрел на свои руки. Одна из них вцепилась в шов диванной подушки и слишком сильно на него давила. Он заставил себя расслабиться. — Мне пора, — сказал Илья после долгой паузы. Шейн вскинул голову прежде, чем успел себя остановить. Илья мгновенно это заметил. Их взгляды встретились. Шейн не успел скрыть свою реакцию. — Нет, — тихо произнес Илья, и невозможно было понять, поправляет ли он самого себя или отвечает на взгляд Шейна. — Это неправда. Мне следовало уйти еще двадцать минут назад. Искренность этих слов ударила сильнее, чем Шейн ожидал. Под ребрами что-то болезненно кольнуло. — Тогда почему не ушли? Впервые с момента прихода Илья, казалось, искренне не знал, куда деть собственное тело. Это было едва уловимо. Сдвиг веса. То, как он сжал правую руку на бедре. Но Шейн слишком долго за ним наблюдал, чтобы не заметить этого. Какой бы ответ ни последовал, он значил достаточно, чтобы лишить Илью его привычной безупречности. Когда он заговорил, голос его стал тише, охрипший от недосыпа и чего-то более древнего, чем просто раздражение. — Потому что это кажется... — Он замолчал, отвел взгляд и, видимо, передумал, прежде чем закончить фразу. — Слишком знакомым. В комнате стало тихо. Шейн нахмурился. — Что это значит? Илья не отрывал глаз от пола у столика; челюсть напряжена, лицо снова превратилось в маску. — Это значит, мне не нравится то, что это со мной делает. Это признание прозвучало весомее, чем любой длинный ответ. Шейн замер. — Это звучит расплывчато. — Да. Прошло несколько секунд. Затем Илья добавил — уже более ровным тоном, словно пытаясь обезопасить свои слова: — Я давно научился не позволять определенным вещам заходить слишком далеко. Там было что-то еще, это было очевидно. Что-то старое, острое, намеренно зарытое поглубже. Но лицо Ильи уже закрылось тем особым образом, который Шейн начинал узнавать: этот взгляд означал, что он сказал всё, что был готов сказать, и уже пожалел об этом. Спустя секунду Илья издал короткий безрадостный смешок. — Очень немногим людям удавалось сделать это трудным. Его глаза поднялись — наконец-то — и пригвоздили Шейна к месту. — У тебя получается. Вся сила этого признания прошла сквозь Шейна слишком быстро, чтобы он успел его осмыслить. Первым порывом был тот самый инстинкт, который управлял им с детства, стоило чему-то стать слишком масштабным: найти правильный ответ, полезный ответ, тот, что не пошатнет ситуацию еще сильнее. Такого ответа не было. — Я не знаю, что я должен на это сказать, — признался он. — Тебе не нужно ничего говорить. — Но вы это сказали. — Да. Илья внезапно выглядел еще старше. И дело было не в бессонной ночи. Это была какая-то глубинная усталость, словно этот разговор требовал работы тех групп мышц, которыми он пользовался редко и которыми разучился управлять. Шейн и не подозревал, что уязвимость — или что бы это ни было — может делать Илью еще более опасным. Теперь он это знал. — Почему? — спросил Шейн. Он имел в виду: «Почему вы говорите это мне?», «Почему здесь?», «Почему сегодня?», но одно-единственное слово должно было вместить в себя всё. Губы Ильи дрогнули, и на этот раз в этом движении не было ни горечи, ни раздражения — скорее нечто похожее на недоверие. — Потому что я ехал сюда злым, — сказал он. — А потом ты открыл дверь в таком виде. Жар мгновенно прилил к лицу Шейна, и скрыть это было невозможно. — В каком — «таком»? — В таком, будто ты пропустил тренировку, потому что мир сдвинулся на дюйм, а ты не понял, как в нем устоять. Секунду Шейн просто смотрел на него. Затем он опустил взгляд, потому что иначе стало бы слишком очевидно, насколько точно Илья попал в цель. Никто и никогда не говорил ему таких вещей. Все видели его дисциплину. Хвалили за трудолюбие. Находили его тихим, странным, одержимым, слишком зажатым или впечатляюще сосредоточенным. Обычно никто не видел самого механизма под этой оболочкой. Илья видел. Видимо, это тоже было частью катастрофы. — Я ненавижу это, — сказал Шейн прежде, чем успел подвергнуть себя цензуре. — Эту квартиру? — Вот это всё, — он махнул рукой между ними с большим раздражением, чем изяществом. — То, как вы можете просто прийти сюда и… — Он замолчал, злясь на то, что фраза никак не желала складываться во что-то членораздельное. — И что? Шейн резко вскинул голову. — Вы прекрасно знаете, что. К тому моменту, как Шейн закончил фразу, Илья уже был ближе. Шейн даже не заметил, как он сократил дистанцию. Секунду назад он был на другом конце дивана, а в следующую уже наклонился вперед, упершись предплечьем в собственное бедро. Он развернулся к Шейну так, что из комнаты, казалось, выкачали весь воздух. Не касаясь. Просто достаточно близко, чтобы отсутствие касания ощущалось как давление. — На арене, — сказал Илья, — я могу притворяться, что это контролируемо. Шейн не дышал. — А здесь, — продолжал Илья, не отрывая глаз от его лица, — ты делаешь это трудным. Это признание должно было заставить Шейна отпрянуть. Вместо этого по телу разлилась горячая слабость. Он сильнее вжался спиной в диван, ненавидя то, что Илья видит эффект от своих собственных слов. — Я не специально, — сказал Шейн. — Проблема не в этом. Ответ прозвучал так тихо, что ударил больнее, чем если бы был резким. У Шейна пересохло во рту. Каждая частичка его существа казалась слишком заметной: от голой груди до пульса, который наверняка бешено колотился в горле. Он знал, что Илья видит всё. Знал — и не мог заставить себя отстраниться. — Вы сказали, что вам пора уходить, — проговорил он. — Сказал. — Но вы всё еще здесь. — Да. Шейн на одну глупую, разрушительную секунду опустил взгляд на губы Ильи. Илья заметил. Разумеется. Следующие несколько секунд словно изменили саму свою текстуру. Квартира, жалюзи, плед на диване, стол, шум улицы внизу — всё это расплылось по краям. Взгляд Ильи переместился с губ Шейна обратно к его глазам. Никто ничего не говорил. В этом не было нужды. Тишина между ними стала достаточно красноречивой сама по себе. Илья протянул руку. Не до конца. Не сразу. Его рука легла на спинку дивана за плечом Шейна — движение достаточно сдержанное, чтобы его можно было отрицать, и достаточно интимное, чтобы всё тело Шейна всё равно на него отозвалось. Он чувствовал жар руки Ильи даже без контакта. Чувствовал запах холода от его куртки, запах мыла, кофе и сам факт его живого присутствия. — Ты очень стараешься не шевелиться, — пробормотал Илья. — Я не знаю, в каком направлении будет менее глупо двигаться. Это вызвало легкую перемену в лице Ильи — что-то вроде мрачного, усталого подобия улыбки. — Наконец-то, — сказал он, — разумный ответ. Шейн мог бы рассмеяться, если бы в груди не было так тесно. Вместо этого он замер и вглядывался в лицо Ильи, словно это могло спасти его от остального собственного тела. Не спасло. Он остро ощущал подушку дивана под собой, спортивные штаны на бедрах, прохладный воздух на торсе и тот опасный факт, что если Илья придвинется хоть на сантиметр ближе, в этой комнате не останется места ни для чего нейтрального. Возможно, Илья это знал. Возможно, он знал это с самого начала. — Мне нужно, чтобы ты кое-что мне сказал, — произнес Илья. Шейн один раз кивнул, что не было ответом и одновременно было им. — Ты действительно пропустил тренировку, потому что не мог стоять передо мной? Вопрос не должен был быть трудным. Он был предельно простым. И именно это делало невозможным уклонение от него. — Да, — сказал Шейн. Слово вышло хриплым, тише, чем он планировал. — Из-за того, что случилось вчера? — Да. — Из-за сообщений? — Да. Взгляд Ильи снова опустился — не на грудь Шейна, не ниже, только на его губы. Этого было достаточно. Вся комната словно сфокусировалась на этой единственной линии обзора. — И потому что ты меня хотел, — сказал Илья. У Шейна внутри всё перевернулось так резко, словно он падал в бездну. Он мог бы оспорить формулировку. Мог бы спрятаться за каким-нибудь более абстрактным словом. Влечение. Смятение. Фиксация. Любая из более чистых и безопасных форм, в которые его разум пытался это втиснуть. Вместо этого он сказал: — Да. Это было самое близкое к капитуляции, что он когда-либо предлагал другому человеку. Что-то открылось в лице Ильи и тут же захлопнулось так быстро, что Шейну почти показалось, будто он это выдумал. Но нет. Он увидел ту самую секунду, когда сдержанность из инстинкта превратилась в усилие. Илья пошевелился. Он не бросился вперед и не схватил его. Он просто придвинулся ближе, так что Шейну пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы продолжать смотреть на него. Рука за спинкой дивана осталась на месте. Другая ладонь опустилась на подушку рядом с бедром Шейна. Не касаясь его. Запирая его в клетку, не признаваясь в этом. Рука Шейна сжала плед, запутавшийся у бедра. — Ты даже не понимаешь, чему говоришь «да», — произнес Илья. — Я понимаю достаточно. — Нет, — отрезал Илья, и на этот раз в его голосе вспыхнуло пламя. — Тебе кажется, что понимаешь. Это не одно и то же. Шейн открыл рот, но тут же закрыл его, потому что ни одна мысль больше не казалась надежной. Он не знал, что именно собирался доказывать. Что он не ребенок? Что он знает, каково это — желать? Что он понимает, насколько это плохая идея, но всё равно хочет этого? Любой довод в его голове звучал бледнее того, что на самом деле происходило в комнате. Поэтому он сказал самое правдивое, что мог: — Тогда объясните мне. То, как это подействовало на Илью, было мгновенным, и на это было больно смотреть. Его челюсти сжались. Он на секунду закрыл глаза — не в попытке набраться терпения, а от чего-то, что было опасно похоже на боль. Когда он снова открыл их, они стали темнее. — Ты просишь о вещах, — тихо сказал он, — не зная их цены. Ответ Шейна вырвался прежде, чем разум успел вмешаться: — Как и вы. Это попало в цель. Он видел это. На секунду ему показалось, что Илья отстранится. Возможно, ему следовало это сделать. Возможно, это спасло бы их обоих. Вместо этого Илья наклонился ровно настолько, что его лоб почти коснулся лба Шейна. — Осторожнее, — пробормотал он. Слово не прозвучало как предупреждение. Оно звучало как последняя нить, на которой это предупреждение держалось. Шейн никогда не умел вовремя останавливаться. Не тогда, когда дело было для него важным. Уж точно не сейчас. Он замер лишь потому, что неподвижность — это всё, что у него осталось. Всё его тело было настроено на жар близости Ильи, на тот факт, что еще один дюйм — и пространство между ними исчезнет совсем. — Если бы вы хотели осторожности, — сказал Шейн голосом более тонким, чем ему хотелось бы, — вам не следовало приходить сюда. Это стало последней каплей. Илья коснулся его лица — не грубо, не спеша, и в этой нежности было что-то окончательно сокрушительное. Его ладонь легла на челюсть Шейна, большой палец замер у уголка рта, и это касание было настолько контролируемым, настолько намеренным, что дыхание Шейна на нем прервалось. Он подался навстречу, сам того не осознавая. Это случилось прежде, чем он успел осудить себя, прежде чем смог остановить этот инстинктивный порыв к теплу, к давлению, к самому факту того, что его держат. Илья тоже это увидел. Его губы напряглись. — Ты делаешь это невозможным, — сказал он. Шейну следовало что-то ответить. Следовало извиниться, возразить или сделать хоть что-то, кроме как сидеть, вперившись взглядом в глаза Ильи, пока всё его тело видимым образом отвечало на это прикосновение. Он сказал: — Я знаю. Поцелуй, когда он случился, казался почти неизбежным, в нем не было и тени обдуманного решения. В нем не было внезапности или драматического столкновения. Илья просто преодолел последние сантиметры и коснулся его губ своими — так, словно часами сопротивлялся гравитации и в конце концов просто устал. Мягкость этого первого контакта разрушила последние остатки самоконтроля Шейна. Возможно, он ожидал чего-то более жадного, грубого, под стать неистовой реакции собственного тела. Вместо этого поцелуй был точным и сдержанным — и оттого в сотню раз хуже. Илья целовал его как человек, который всё еще пытается не рассыпаться на части. Шейн отвечал как тот, кто уже проиграл эту битву. Рука за спинкой дивана шевельнулась, Илья подался вперед, сокращая последний дюйм дистанции. Спина Шейна глубже вдавилась в подушки. Одна его рука выпустила плед и нашла борт куртки Ильи, пальцы вцепились в ткань — ему нужно было куда-то деть всю эту неистовую потребность. Илья издал низкий звук прямо в его губы, который Шейн скорее почувствовал, чем услышал, и поцелуй стал глубже — не резко, не бесконтрольно, а ровно настолько, чтобы вся комната вокруг них начала плавиться. Когда Илья наконец отстранился, то лишь для того, чтобы они оба могли вздохнуть. Его рука всё еще лежала на челюсти Шейна. Пальцы Шейна всё еще были запутаны в его куртке. — Вот это, — произнес Илья охрипшим голосом, — именно то, почему тебе следовало прийти на тренировку. Шейн выдохнул звук, который мог бы быть смешком, если бы не дрожал так сильно. — В этом нет никакого смысла. — В этом весь смысл, — большой палец Ильи скользнул по линии его скулы. — У меня было бы место, куда я мог бы деть всё остальное. Это признание было настолько поразительным, настолько обнажающим усилия, контроль и всю ту публичную структуру, в которой жил Илья, что Шейн мог только смотреть на него. Он хотел Илью годами в той или иной форме. Но до этого момента он никогда не понимал, насколько сдержанность Ильи зависит от контекста. От помещений. От графиков. От того, что за ним наблюдают. Здесь, в тепле квартиры Шейна, где никто не смотрел, не осталось никаких институтов, за которыми можно было бы спрятаться. Только выбор и та самая слабость, которую он когда-то назвал своей детской раной, а теперь вновь обрел в форме желания. Взгляд Шейна снова упал на его губы. На этот раз никто из них не притворялся, что не заметил этого. — Илья, — позвал он. Это прозвучало как просьба. Глаза Ильи сузились. — Не называй меня по имени вот так, если только ты чего-то не хочешь. Эта фраза прошла сквозь Шейна, как жар сквозь тонкий металл. Он сглотнул. — А если хочу? На одну застывшую секунду Илья выглядел почти рассерженным. Не на Шейна. На самого себя. На эту комнату. На тот факт, что они преодолели такое расстояние, но всё еще оставались неперейденные границы. Затем он снова поцеловал его — на этот раз жестче. Не до синяков, но достаточно, чтобы развеять любую иллюзию, будто «осторожность» уцелела. Рука Шейна скользнула выше, под распахнутый край куртки. Диван прогнулся под тяжестью их тел. Свободная рука Ильи покинула подушку и нашла бок Шейна — широкая, уверенная ладонь накрыла ребра, затем спустилась ниже, обхватывая голую кожу между талией и бедром. Дыхание Шейна резко прервалось. Комната накренилась. Он непроизвольно дернулся, и подушка дивана предала его — он наполовину завалился набок, в угол между подлокотником и спинкой. Илья автоматически последовал за ним, одно колено уперлось в ковер, тело нависло сверху, рука на боку Шейна сжалась крепче, не давая ему соскользнуть дальше. Всё закончилось тем, что Шейн оказался полулежащим, с растрепанными о диван волосами и вздымающейся грудью, а Илья навис над ним, почти прижимая к месту. Никто из них не попытался это исправить. Шейн чувствовал его вес — не полностью на себе, но достаточно, чтобы ощущать его каждой клеточкой. Достаточно, чтобы мысли стали необязательными. Он никогда не представлял себе это правильно. Фантазии прошлой ночи состояли из голода и смятения, из каких-то размытых, невозможных образов. Реальность была страннее и сокрушительнее, потому что она была конкретной: хриплое дыхание Ильи, напряженная жилка на его шее, запах холодного воздуха, застрявший в его одежде, ладонь на талии, которая один раз сжалась — будто проверяя, что он здесь, настоящий, и никуда не ускользает. — Ты даже не представляешь, — очень тихо сказал Илья, — что ты делаешь с пространством вокруг себя. Шейн не мог придумать никакого ответа. Он знал только одно: если Илья останется в таком положении еще хоть немного, каждая тщательно выстроенная им система рухнет окончательно. И самое страшное было в том, что он хотел почувствовать, как это произойдет.