Последний сезон

Шейн понимал только две вещи с абсолютной определенностью. Первая: он давно потерял контроль над ситуацией. Вторая: он не хотел его возвращать. Всё остальное расплывалось по краям. Мысли стали медленными и бесполезными, словно мозг всё еще пытался переварить реальность, которую тело уже приняло. Илья нависал над ним, сжимая его талию, упершись коленом в ковер у дивана; его вес не полностью давил на Шейна, но всё же ощущался повсюду одновременно. В углу тихо пощелкивал радиатор. Снаружи, где-то далеко внизу под окнами квартиры, хлопнула автомобильная дверь и заурчал двигатель. Мир продолжал жить своей обычной жизнью. В этой комнате всё обычное перестало существовать. Грудь Шейна слишком быстро вздымалась под бледным зимним светом. Волосы упали на глаза. Лицо горело, кожа стала сверхчувствительной, а мысли рассыпались на фрагменты, которые никак не желали складываться во что-то связное. Он знал, что должен быть встревожен. Здравомыслящий человек наверняка был бы в ужасе. Илья был его наставником. Илье было тридцать пять. Илья был капитаном команды, на которой Шейн годами был зациклен — с такого огромного и безопасного расстояния, что мог позволять себе верить, будто всё дело в дисциплине, хоккее и амбициях. Этой дистанции больше не существовало. Был только запах холодного воздуха, застрявший в куртке Ильи, его тяжелое дыхание, плотный жар ладони на талии Шейна и пугающий факт того, что желание стало физическим — настолько, что заняло собой всё пространство в комнате. Он никогда не был в такой ситуации. Ни с кем. Никогда. Он целовался с девушками. Проходил через всё это в старшей школе и в молодежке — неловкий, незамысловатый опыт, который все остальные воспринимали как доказательство нормальной жизни. Ему даже нравились отдельные моменты. Он понимал, что от него требуется. Были тела, губы, руки, звуки, но ничто из этого не ощущалось как эта неистовая, тотальная перестройка реальности. Ничто не заставляло всю его нервную систему вспыхивать одновременно паникой и голодом. Ничто не заставляло его чувствовать себя одновременно беззащитным и обезоруженным еще до того, как что-то действительно произошло. И именно это, больше всего на свете, сбивало его с толку. Потому что это был мужчина. Потому что это был Илья. Потому что у Шейна до сих пор не было системы координат для такого. Он смотрел на него снизу вверх, дыша неглубоко, и ненавидел то, насколько он, должно быть, очевиден. Заметен. Смятение. Желание. Тот факт, что он больше не имел ни малейшего понятия, как их скрыть. Ладонь Ильи один раз сжалась на его боку. Это было короткое движение. Но Шейн почувствовал его как удар тока. Челюсть Ильи напряглась. Секунду он молчал. Он просто смотрел на Шейна тем прямым, обезоруживающим взглядом, из-за которого Шейн всегда чувствовал себя словно под микроскопом, только теперь в этом взгляде не осталось ничего холодного или профессионального. Сдержанность никуда не делась, да. Но теперь она стала усилием. Видимым усилием. Шейн видел это напряжение — как мышца, которую слишком долго и слишком сильно заставляют работать. Затем взгляд Ильи опустился. Шейн проследил за ним слишком поздно. Осознание ударило его наотмашь. Поза, в которой они оказались, оставила его полулежащим на спине, одна нога была неловко подогнута под подушку дивана, спортивные штаны от движения сползли достаточно низко на бедрах, и всё его тело реагировало без его на то разрешения. Это было невозможно скрыть. Не сейчас. Не с такого ракурса. Доказательства того, что Илья с ним делал, были неоспоримы. Жар прилил к лицу так быстро, что стало почти больно. Шейн инстинктивно дернулся, пытаясь отвернуться, сжаться, спрятаться куда угодно. Рука Ильи сжала его крепче. — Не надо, — сказал он. Это было сказано тихо. Но Шейна это остановило. Он замер под весом этого слова — не потому, что оно звучало угрожающе, а потому, что оно звучало окончательно. Тем же тоном Илья отдавал команды на льду, когда ждал немедленного подчинения. Тот же низкий регистр, заставляющий людей действовать прежде, чем они успеют всё обдумать. Шейн сглотнул. — Я не хотел… Он не знал, как закончить фразу. Глаза Ильи снова встретились с его глазами. В них появилось что-то более темное. Острое. Не совсем удивление. Скорее узнавание. Или удовлетворение, хотя от одной мысли об этом у Шейна еще сильнее скрутило живот. — Хотел, — сказал Илья. Пальцы Шейна бесполезно вцепились в ткань куртки Ильи. — Я не специально. Это было правдой и неправдой одновременно. Он не хотел, чтобы тело так окончательно его предало, пока он пригвожден взглядом Ильи к дивану. Но он хотел его. Боже, как он его хотел. Он хотел этой невозможной близости, этого жара, этого невыносимого внимания. Он просто не знал, как будет выглядеть его желание, когда ему станет негде прятаться. Губы Ильи дрогнули. Не улыбка. Хуже улыбки. — Да, — сказал он. — Уж точно не специально. Что-то в его интонации послало еще одну волну жара по телу Шейна, глубокую и всепоглощающую. Он на секунду зажмурился, потому что так было легче, чем выносить всю мощь внимания Ильи. Внизу живота всё словно горело. Ему хотелось — с беспомощностью, за которую было стыдно, — чувствовать руки Ильи везде. На плечах. На шее. На талии. Ниже. Где угодно. Повсюду. Само это желание казалось слишком масштабным для его тела. Когда он снова открыл глаза, Илья всё еще наблюдал за ним. Слишком близко. Слишком понимающе. Дыхание Шейна сбилось. Выражение лица Ильи менялось постепенно — не настолько быстро, чтобы назвать это решением, но достаточно явно, чтобы Шейн это почувствовал. Что-то старое и привычное занимало свое место под наслоениями усталости и сдержанности. Что-то более жесткое. Опытное. Опасное. До Шейна внезапно дошло — с почти унизительной силой — что Илья прекрасно понимает, что он делает. Может, не на эмоциональном уровне. Может, не в каком-то здравомыслящем моральном смысле. Но физически — да. На этой территории он не был потерян. А Шейн — был. От этого контраста у него закружилась голова. Илья отстранился ровно настолько, чтобы рассмотреть его как следует. Пространство комнаты сместилось вместе с этим движением. Шейн видел тень в уголках его губ, темную щетину на челюсти, ту легкую «дикость», которую усталость и желание вытащили на поверхность. Здесь он выглядел иначе, чем на катке. Менее безупречным. Менее собранным. И оттого — более опасным. Он спросил, очень тихо: — Ты когда-нибудь делал это раньше? Шейн моргнул. Вопрос был слишком обширным. Слишком туманным. Его мозг сначала зацепился не за те части. — Целовал вас? В глазах Ильи что-то мелькнуло. — Нет. Лицо Шейна вспыхнуло еще сильнее, если это вообще было возможно. — Я имею в виду, — произнес Илья, медленнее, словно вкладывая ясность в слова для того, кто в ней действительно нуждался, — ты когда-нибудь был с мужчиной? Вопрос ударил с физической силой. Шейн уставился на него, окончательно выбитый из колеи. С мужчиной. Сама фраза прозвучала нереально — будто Илья просунул руку в комнату и вслух назвал именно то, что Шейн отказывался называть даже в собственной голове. Не потому, что он не понимал, что происходит. Он понимал. Его тело кричало об этом со времен той истории в Instagram без рубашки, а может и раньше — с того момента в коридоре, с тем галстуком, жаром и почти-поцелуем. Но услышать это вот так, прямо, заставило весь мир накрениться. С мужчиной? Никогда. Ни разу. До появления Ильи эта идея даже не оформлялась в голове как нечто достижимое. Не было ни любопытства, ни медленного осознания, ни тайного секрета, который он скрывал бы от самого себя годами. Был только этот единственный человек, этот невозможный мужчина, и та мгновенная, катастрофическая реакция, которой отозвалось на него всё тело Шейна. Он покачал головой. Ему потребовалась секунда, чтобы понять: Илья всё еще ждет ответа. — Нет, — выдохнул Шейн. — Никогда. Слова едва сорвались с губ, как он увидел их эффект. Илья замер. Это не было удивлением в чистом виде. Должно быть, он подозревал. Шейн был слишком неловок, слишком беззащитен, слишком очевидно терялся в самых неподходящих моментах. Но подозрение — это не то же самое, что подтверждение. Что-то горячее и нечитаемое промелькнуло в лице Ильи. — Ты уверен. Это не было вопросом. Скорее он хотел, чтобы Шейн произнес это еще раз. Шейн сначала кивнул, а потом понял, что этого недостаточно. — Да. Илья долго смотрел на него после этого, и Шейн не мог разгадать его взгляд. В нем было слишком много слоев, переплетенных слишком туго. Голод — определенно. Собственничество — возможно, хотя Шейн не знал, не выдумывает ли он это. Что-то мрачно-довольное. Что-то, от чего пульс взлетел еще выше. Ему вдруг, до абсурда ясно, стало понятно: для Ильи это имеет значение. Ему не всё равно. Сама мысль о том, что он — первый, что-то с ним делала. Это осознание обдало Шейна новой волной жара. Рука Ильи соскользнула с талии на бедро, а затем ниже — ровно настолько, чтобы зацепить двумя пальцами пояс его спортивных штанов. Он еще не тянул. Просто придерживал ткань и смотрел на Шейна. У Шейна перехватило дыхание. Ему следовало что-то сказать. Спросить, что Илья делает, собирается ли он продолжать или им стоит остановиться. Но любой вопрос казался глупым по сравнению с простым фактом: рука Ильи здесь, его пальцы лениво играют с поясом, будто у него есть на это всё право в мире, и это касание одновременно небрежное и властное. Затем Илья наклонил голову. На этот раз не к губам Шейна. Его губы коснулись изгиба плеча. Контакт был таким мягким, что Шейн не сразу его осознал. А затем ощущение настигло его целиком: теплые губы на голой коже, колючий призрак щетины, невыносимый контраст между нежностью и контролем. Дрожь пробежала по всему позвоночнику. Рука Ильи оставалась на поясе штанов. Он снова поцеловал то же самое место. Затем чуть ниже. Пальцы Шейна судорожно вцепились в его куртку. — Илья, — позвал он, и голос прозвучал неправильно — слишком тонко, надломленно, больше как мольба, чем имя. Илья приподнял голову лишь на столько, чтобы прошептать: — Я знаю. Ответ не имел смысла. Но он окончательно его добил. Затем, без предупреждения, Илья прижался к нему всем телом. Абсолютно намеренно. Твердая линия его возбуждения встретилась с возбуждением Шейна через слои одежды — неоспоримо, тяжело, достаточно осознанно, чтобы невозможно было притвориться, будто это случайность. Шейн издал стон прежде, чем смог себя остановить — шокированный, сорванный, униженный тем, насколько мгновенной была его реакция. Внизу живота разлился огонь. Всё его тело напряглось, а затем бесполезно выгнулось навстречу этому давлению, словно оно только этого и ждало, и теперь ему было стыдно за это открытие. Илья резко выдохнул ему в шею. В этот миг Шейн понял: Илью это тоже задело. Всё это. И сам Шейн. И это почему-то было еще хуже. Потому что, если бы Шейн был единственным, кто теряет голову, этому еще можно было бы найти четкое объяснение. Граница. Ошибка. Но Илья тоже был напряжен. Илья тоже дышал слишком часто. Илья прижимался к нему нарочно, давая Шейну почувствовать, что именно тот с ним сделал. Мысли Шейна снова рассыпались. Он не имел ни малейшего понятия, что это значит — в контексте мужчин, секса, его самого, чего угодно. Он знал только то, что от веса тела Ильи, прижатого к нему, в глазах начинало темнеть. Илья отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ты ничего в этом не понимаешь, — сказал он. Это не было жестокостью. Скорее констатацией факта. Почти клиническое наблюдение, если только клинический тон может звучать так горячо. Шейн, к собственному ужасу, ответил честно: — Нет. Губы Ильи коснулись уголка его челюсти. — Нет. Не понимаешь. Затем его рука на бедре Шейна сжалась, и с контролируемой экономией движений, от которой всё происходящее показалось пугающе легким, он сдвинул Шейна и перевернул его. Мир мгновенно сменил ориентацию. В одну секунду Шейн полулежал, глядя в потолок и на лицо Ильи над собой. В следующую — он уже лежал на животе поперек дивана, вжавшись грудью и животом в подушки; щека касалась грубой ткани, а дыхание вырвалось из легких испуганным коротким толчком. Он замер. Не потому, что было больно. Не было. А потому, что хватка Ильи сделала любое движение невозможным. Одна рука фиксировала его талию. Другая удерживала его между лопаток и плечом. В этом захвате не было ничего лихорадочного. Именно это и подавляло больше всего. Он был контролируемым. Властным. Хватка, которая говорила: «Я точно знаю, что делаю, не двигайся». Шейн не двигался. Он даже не помыслил о том, чтобы ослушаться. Всё его тело стало горячим и каким-то чужим, пульс бился везде одновременно, кожа — слишком чувствительная, мысли — слишком медленные. Он слышал собственное дыхание, уткнувшееся в подушку дивана, — прерывистое и неровное. Он чувствовал жар Ильи за спиной: тот еще не прижался вплотную, но был так близко, что каждый дюйм пространства казался чем-то временным. Затем Илья склонился над ним. Его губы коснулись края уха Шейна. И он что-то сказал на русском. Низко. Глубоко. С более грубыми интонациями, чем когда он говорил по-английски. Шейн не имел ни малейшего понятия, что значат эти слова. Но от них по его позвоночнику всё равно пробежала дрожь. Звучание родного языка подействовало и на самого Илью. Шейн слышал это в его голосе, чувствовал неуловимый сдвиг в нем — словно сами согласные открывали в нем какую-то более древнюю, инстинктивную часть. Илья почти никогда не говорил по-русски на публике. Шейн знал это. Он пересмотрел за эти годы достаточно интервью, редких клипов и старых записей, чтобы знать, как тщательно Илья следит за своим акцентом, как намеренно держит определенные вещи в узде. Но здесь, в его квартире, в этом усилии что-то дало сбой. На Шейна это подействовало мгновенно и унизительно. Он почувствовал, что его возбуждение усилилось, если это вообще было возможно. Илья, кажется, заметил. Разумеется. Его рука на талии Шейна скользнула к поясу штанов и задержалась там на секунду: большой палец очертил резинку, пальцы подцепили ее и отпустили — словно он проверял форму реакции Шейна. В то же время его губы снова коснулись плеча, затем линии, где плечо переходит в спину; каждый поцелуй был слишком медленным, слишком мягким по сравнению с властной уверенностью его рук. Контраст был невыносим. Шейн повернул голову ровно настолько, чтобы можно было дышать, всё еще прижимаясь щекой к дивану; волосы упали ему на глаза. Он чувствовал себя нелепо беззащитным в такой позе — перегнувшимся через собственную мебель, удерживаемым человеком, которого он когда-то знал только по интервью, записям матчей и невозможным личным фантазиям. Ничто в жизни не готовило его к реальности прикосновений Ильи Розанова. Не по-настоящему. Ни коридор, ни поцелуи, ни вес его тела. И уж точно не это. Пальцы Ильи крепче зацепились за пояс. Медленно, намеренно он потянул его вниз. У Шейна так перехватило дыхание, что стало больно. Ткань скользнула по бедрам. В этом движении не было спешки. И это почему-то делало ситуацию еще хуже. Илья не срывал с него одежду. Он раздевал его с уверенностью человека, который может позволить себе не торопиться, потому что теперь этому пути некуда было свернуть. Когда штаны спустились достаточно низко, Илья помедлил. Шейн почувствовал это замешательство — короткое, но явное. Затем Илья издал низкий звук — то ли смешок, то ли недоверие. — Ты забыл про белье? От этого вопроса лицо Шейна еще сильнее вжалось в диван. Он не забыл в обычном смысле. Он просто вернулся в постель полусонным, униженным и разбитым, и натянул первое, что попалось под руку, когда в дверь постучали. Он вообще не думал ни о чем, кроме того, что между ним и дверью должна быть хоть какая-то преграда. Но пытаться объяснить это сейчас было невозможно. — Я не забыл, — сказал Шейн и тут же понял, как глупо это звучит. — То есть, я не собирался... Он замолчал. Предложение было мертворожденным. Сзади губы Ильи коснулись изгиба шеи. — Ты не думал. — Нет. Это, по крайней мере, было правдой. Илья сказал что-то еще по-русски, на этот раз тише, почти про себя, и Шейну вдруг отчаянно захотелось понимать язык. Не потому, что смысл помог бы ему. А потому, что сам звук его уничтожал. Штаны опустились ниже. Совсем. Холодный воздух, коснувшийся задней поверхности ног и обнаженной кожи ниже талии, должен был вызвать у него желание спрятаться, отвернуться, прикрыться. Но вместо этого он мог думать только о том, что Илья видит его таким. Целиком. Без слоев. Без экипировки. Без костюма. Без структуры. Ничего между телом Шейна и человеком, который жил у него под кожей месяцами, а может и годами, хотя Шейн и не признавался себе в этом до конца. Поцелуи Ильи спускались ниже, с мучительным терпением очерчивая линию позвоночника, доходя до поясницы. Он задержался там, у двух ямочек над самым крестцом, и на секунду его губы замерли между ними — словно это зрелище заставило его застыть от удивления. — Ну конечно, — пробормотал он. Сердце Шейна болезненно ухнуло. — Что «конечно»? — выдавил он. Ладонь Ильи накрыла его поясницу. — Вблизи всё должно было оказаться еще хуже. Слова должны были звучать как оскорбление. Но не звучали. От них всё тело Шейна снова вспыхнуло; смятение и желание переплелись так туго, что их было не распутать. Он не знал, сколько времени прошло так. Секунды, наверное. Может, меньше. Мир сузился до ощущений слишком сильно, чтобы мерить что-то правильно. Затем рука Ильи покинула его спину. Отсутствие контакта заставило Шейна почти инстинктивно обернуться, но прежде чем он успел, голос Ильи снова зазвучал у самого уха: — Не двигайся. И он замер. Он не знал, почему послушание давалось здесь так легко, кроме того факта, что Илья снова зазвучал как он сам — в самом опасном смысле. Будто команда была для него самым естественным языком. Будто тело Шейна научилось отвечать ему раньше, чем разум успел это осознать. Сзади послышался шорох. Затем тишина. И Илья спросил: — Ты когда-нибудь позволял кому-то так себя касаться? Шейну потребовалось слишком много времени, чтобы расшифровать вопрос. — Как «так»? — Вот так. Шейн сглотнул. — Нет. Пауза. — Вообще никому? Фраза прозвучала более сухо. Более точно. И тут до него дошло. — Нет, — снова сказал Шейн, поворачивая голову ровно настолько, чтобы посмотреть назад через плечо. Ракурс был невозможным. Он видел только часть лица Ильи: темную глубину его глаз, расслабленную линию рта, то, как под его кожей сражались усталость, желание и контроль. — С мужчиной? — спросил Илья. Шейн уставился на него так, будто ответ мог как-то измениться за последние десять секунд. — Нет. Видимо, Илье этого было мало. — Хоть раз вообще думал об этом? Вопрос так шокировал его, что он на мгновение забыл о смущении. — Нет, — сказал Шейн. — Никогда. Илья не отводил взгляда. Шейн чувствовал собственное лицо: пылающее, растерянное, слишком открытое. Он знал, что выглядит потерянным. И ненавидел это. Но и поделать ничего не мог. — Только про вас, — услышал он собственный голос. Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. Тишина. На этот раз настоящая. В выражении лица Ильи снова что-то изменилось. Не смягчилось. Углубилось. От этого он стал выглядеть почти пугающе. Затем он наклонился, пока его губы снова не оказались у самого уха Шейна, и то, что он сказал дальше, было так тихо, что Шейн скорее почувствовал это, чем услышал. — Перевернись. Шейн моргнул, дыхание перехватило. Рука Ильи один раз властно, по-хозяйски скользнула по его талии. — Я не хочу это пропустить, — сказал он. И именно тогда Шейн понял — смутно и слишком поздно, — что всё, что произойдет дальше, останется с ним навсегда.