Последний сезон

— Перевернись. Команда разрезала густую, наэлектризованную тишину квартиры Шейна, словно клинок — низкая, непреклонная, с тем самым хриплым оттенком, от которого пульс Шейна сбивался с ритма. Это не было просьбой. Это был приказ, окончательный и абсолютный, повисший в воздухе тяжелым грузом, давящим на грудь. Шейн моргнул, дыхание резко перехватило. Грубая ткань диванной подушки царапала щеку, пока он лежал там, ничком, совершенно беззащитный. Рука Ильи всё еще властно покоилась на его талии, пальцы впивались в кожу ровно настолько, чтобы напомнить, кто здесь контролирует ситуацию. Его целовали вдоль позвоночника, он чувствовал жесткое давление возбужденного тела Ильи, слышал этот сокрушительный шепот на русском, от которого по телу бежали искры. И теперь — это. «Я не хочу это пропустить». Слова эхом отозвались в сознании Шейна — темное обещание, которое перевернуло что-то глубоко внутри него. Он понял, смутно и слишком поздно, что всё, что произойдет дальше, не просто оставит на нем след. Оно выжжет себя в его душе — шрам, который он будет носить вечно. Он подчинился. Это не было осознанным выбором. Это была капитуляция, чистая и первозданная. Под твердым руководством руки Ильи его тело начало разворачиваться, пока он снова не оказался на спине, глядя снизу вверх на человека, который навис над ним, подобно надвигающейся буре. В этой позе он оказался полностью раскрыт — ноги неловко разведены, прохладный воздух комнаты покусывает перегретую кожу. Спортивные штаны давно исчезли, брошенные смятой кучей на полу, и ничто больше не защищало его от взгляда Ильи. Возбуждение Шейна было очевидным — твердым, пульсирующим, тянущимся к животу; головка покраснела и блестела от выступившей смазки, мерцавшей в тусклом свете, пробивающемся сквозь жалюзи. Взгляд Ильи тут же упал вниз, жадно впитывая увиденное. Шейн смотрел, как тот смотрит, сердце колотилось о ребра. Интенсивность этого взгляда была почти физической силой — обжигающим жаром, от которого желудок сжимался и завязывался в узлы. Выражение лица Ильи не смягчилось. Напротив, оно стало острее, сосредоточеннее, почти хищным; челюсть плотно сжата, рот — жесткая линия, не обещающая пощады. Но голод в этих темных глазах был неоспорим — первобытный, дикий блеск, который вызвал у Шейна новую волну возбуждения, заставив его тело непроизвольно дернуться. Целую вечность — так ему казалось — Илья просто смотрел, изучая каждый дюйм обнаженного тела Шейна. Поджарые, усыпанные веснушками бедра, напряженные мышцы пресса, вздрагивающие при каждом рваном вдохе, то, как ходила ходуном его грудная клетка под тяжестью предвкушения. Кожу покалывало от такого пристального внимания, жар поднимался к шее, а веснушки проступили отчетливо, как звезды на багровом небе. Он чувствовал себя абсолютно обнаженным, уязвимым так, что это одновременно пугало и приводило в восторг. Никто и никогда не смотрел на него так. Словно он — нечто, что нужно поглотить, присвоить, разрушить. — Только посмотри на себя. Идеален, — тихо произнес Илья; его голос охрип от сдержанности, которую он сохранял из последних сил. Это не было мягким комплиментом. Это был рык, пропитанный чувством собственности, будто тело Шейна было секретом, который он раскрыл и которым теперь владел. — Весь передо мной, твердый и текущий. Такой нетерпеливый. Дыхание Шейна сбилось, от этих слов по нему прошла дрожь. Идеален? Он? Похвала легла, как искра на сухую листву, воспламеняя что-то глубокое и жаждущее внутри. Он не знал, куда деть руки. Одной он вцепился в плед рядом с собой так, что тот едва заскрипел, другая неуверенно замерла у бедра, подрагивая. Никто никогда не говорил с ним так, не раздевал его словами так же умело, как прикосновениями. От этого желание стало почти болезненным. Илья протянул руку, и его ладонь плашмя легла на ключицу Шейна, пальцы широко разошлись по усыпанной веснушками коже. Это касание было теплым, уверенным, контролируемым — и оно лишь усиливало хаос в голове Шейна. — Закрой глаза, — промурлыкал Илья, проводя большим пальцем по ложбинке на горле Шейна. — Я помогу тебе узнать, что тебе на самом деле нравится. Каждому твоему дюйму. Глаза Шейна на мгновение расширились, всматриваясь в лицо Ильи. Темные тени под глазами, растрепанные волосы, падающие на лоб, то, как в его лице сражались усталость и вожделение. Закрыть глаза означало отдать еще больше контроля, погрузиться в темноту, где чувства будут править им безраздельно. Это пугало его. Но этот голос. Этот властный, хриплый тон не оставлял места для отказа. — Хорошо, — прошептал Шейн едва слышно, и веки его дрогнули, закрываясь. Мир мгновенно сузился; зрение исчезло, и все остальные чувства обострились до предела. Он слышал едва уловимое гудение радиатора в углу, далекий гул машин за окном, мягкий шорох куртки Ильи, когда тот наклонился ближе. Он чувствовал его запах. Морозная свежесть зимнего воздуха, застрявшая в одежде, едва уловимый мужской аромат пота и парфюма — от этого у Шейна кружилась голова. Жар, исходящий от тела Ильи, накрыл его волной, заставляя кожу покалывать от предвкушения. Губы Ильи коснулись его ключицы. Сначала это был легкий, как перышко, поцелуй — теплое прикосновение к костному выступу, от которого дыхание Шейна прервалось. Затем язык Ильи очертил форму кости — медленная, влажная линия, вырвавшая вздох из самой глубины груди Шейна. — Ты такой приятный на вкус, — пробормотал Илья ему в кожу, и его голос завибрировал в самых костях Шейна. — Будто ты был создан для этого. Чтобы я тебя изучал. Эти слова отозвались резким толчком внизу живота, заставив плоть болезненно пульсировать. Изучал? Простота этой мысли должна была быть безобидной, но она перевернула что-то внутри него — тихий трепет, от которого возбуждение взлетело до небес. Он непроизвольно чуть приподнялся с дивана, тело молило о большем. Илья не торопился. Он медлил, мягко присасываясь к ложбинке на горле, прихватывая зубами чувствительную кожу — ровно настолько, чтобы стало капельку больно. Пульс Шейна подскочил под этим натиском, дрожь пробежала по позвоночнику, пока губы Ильи с мучительной медлительностью наносили на его тело новую карту. — Посмотри на себя, уже извиваешься, — произнес Илья, и его дыхание обжигало шею Шейна. — Такой отзывчивый, такой готовый. Глаза Шейна оставались закрытыми, слова окутывали его, как мягкие путы, увлекая всё глубже. Ему это нравилось. Эта тонкая грань, то, как он чувствовал себя увиденным, желанным, но без грубости. Тихий стон сорвался с его губ, бедра инстинктивно дернулись вверх. — Илья... — Тсс, — успокоил его Илья, перемещаясь к линии челюсти, целуя ее острый край с таким собственничеством, что у Шейна пошла кругом голова. — Просто чувствуй. Позволь мне не торопиться. Смешок Ильи был темным, довольным; он пророкотал у самой кожи Шейна, когда тот прикусил его подбородок. Он спускался ниже, теперь в дело вступили и руки. Одна скользнула по грудным мышцам, пальцы дразнили крепкие мышцы, прежде чем обвести сосок. Тот мгновенно затвердел под прикосновением, и Шейн ахнул, когда Илья слегка ущипнул его, перекатывая между пальцами. — Они чувствительные, — пробормотал Илья низко и сосредоточенно. — Мне это нравится. Наблюдение было простым, но от него Шейн стал еще тверже, смазка уже обильно текла по животу. Он осознал с туманным шоком, что ему это безумно нравится. Это осторожное распутывание его защит, то, как Илья пользовался прикосновениями как обещаниями, медленно распаляя его. Это заставляло его чувствовать себя ценным, даже в этой беззащитности. — Пожалуйста, — взмолился Шейн надтреснутым голосом. — Еще. Илья подчинился, сменив пальцы на соске губами. Сначала он лизнул его — медленное, плоское движение языка, заставившее Шейна застонать, а затем втянул его в горячую влагу рта, неустанно работая языком. Ощущение было сродни удару тока, прошивающему до самого паха. Зубы Ильи задели пик, резкий укус на грани боли — и Шейн вскрикнул, выгибая спину. — Да. Продолжайте, Илья, пожалуйста. — Такой податливый, — прорычал Илья, переходя ко второму соску, уделяя ему то же мучительное внимание. Его рука спустилась ниже, пальцы очерчивали кубики пресса, ныряя в неглубокие ложбинки между ними. Мышцы Шейна напрягались под этими касаниями, тело дрожало, пока губы Ильи следовали по тому же пути вниз: поцелуй в центр груди, затем еще ниже, к пупку. Язык Ильи нырнул в ямочку пупка, лениво кружа там с влажной настойчивостью, от которой бедра Шейна дернулись. — Ты будто был готов к тому, что я приду, — произнес Илья приглушенно, глядя на пульсирующую плоть в считанных дюймах от своего лица. — Посмотри на это. Уже весь в смазке. Ты так сильно этого хочешь. Эти слова накрыли Шейна теплой волной, и он застонал, чувствуя, как его член неистово дернулся. Он жаждал этого. Этого медленного нарастания, этого обладания без спешки. — Да, — выдохнул он сорванным голосом. — Я хочу этого. Пожалуйста, Илья. Коснитесь меня. Смешок Ильи прозвучал порочно; он завибрировал внизу живота Шейна, когда Илья поцеловал его чуть выше основания члена. Его дыхание коснулось чувствительной кожи — горячее, дразнящее, заставляющее ствол Шейна подпрыгнуть. — Еще нет. Я хочу, чтобы сначала ты прочувствовал всё. Шейн заскулил, вцепляясь руками в диван, вонзая ногти в ткань. Этот отказ был мукой, предвкушение нарастало до критической точки. Руки Ильи обхватили его бедра, разводя их шире, полностью раскрывая его. Его рот замер мучительно близко, губы коснулись внутренней стороны бедра, затем складки между ногой и пахом. Шейн чувствовал этот жар, это почти-касание, его тело кричало, требуя большего. — Илья, пожалуйста, — взмолился Шейн, и его голос надломился. — Мне нужно больше. Пожалуйста. — Открой глаза, — внезапно приказал Илья резким, но контролируемым тоном. Веки Шейна распахнулись, его взгляд столкнулся с лицом Ильи. Темные глаза горели голодом, губы изогнулись в хищной ухмылке. Илья поднял два пальца, прижимая их к приоткрытым губам Шейна. — Не стесняйся. Намочи их. Шейн подчинился мгновенно: его губы сомкнулись вокруг пальцев, язык отчаянно задвигался, обволакивая их слюной. Это действие было интимным, негласным требованием, от которого член пульсировал еще сильнее. Илья наблюдал, его глаза сузились от удовольствия. — Хороший мальчик. Вот так. Похвала была простой, но она ударила по Шейну как искра, заставив его застонать, не выпуская пальцев; возбуждение взметнулось еще выше. Он сосал сильнее, втягивая щеки, чувствуя вкус соли и кожи. Илья вытащил пальцы с влажным хлопком и провел ими по подбородку Шейна, оставляя скользкий след. — С самого начала, — произнес он низким и ровным голосом, — когда я увидел тебя, я знал, что ты готов к этому. Такой открытый, такой податливый. Шейн моргнул, сквозь пелену в голове промелькнуло замешательство. Эта прямота слегка выбила его из колеи. — Что... что вы имеете в виду? — пробормотал он; его разум затуманился, хотя тело само выгибалось навстречу Илье. Илья ухмыльнулся, подаваясь вперед, его влажные пальцы скользнули вниз по телу Шейна, по его груди, мягко ущипнув сосок. — Ты знаешь, о чем я. Строил из себя недотрогу, но посмотри на себя сейчас. Лежишь, раздвинув ноги, ждешь меня. От этих слов лицо Шейна вспыхнуло, но он не мог отрицать этот трепет. То, как они заставляли его чувствовать себя выставленным напоказ, желанным каким-то тихим, нарастающим образом. — Я... так и есть, — прошептал он, теряясь в этом ощущении. — Я готов. В глазах Ильи вспыхнуло торжество. — Хорошо. Его пальцы опустились ниже, очерчивая вход Шейна, мягко надавливая, но не входя внутрь. — Как часто ты трогаешь себя? Говори. Будь честен. Дыхание Шейна стало прерывистым, бедра приподнялись. — Не... не каждый день. Может, три-четыре раза в неделю. Но в последнее время... каждую ночь. Думая о вас. Пожалуйста. Взгляд Ильи стал острее, его пальцы всё еще дразнили, не толкаясь внутрь. — Расскажи мне про прошлую ночь. Что ты делал? Шейн замялся, его лицо горело еще сильнее, но приказ в глазах Ильи вытянул правду наружу. — Я... я смотрел вашу историю. В телефоне. И стоял перед зеркалом. Я трогал себя, глядя на свое отражение, представляя, что это вы. Выражение лица Ильи потемнело от удовлетворения, его глаза метнулись к ростовому зеркалу в другом конце комнаты, прислоненному к стене рядом с кроватью. Теперь в нем отражались они. Шейн, растянувшийся на диване, и Илья, нависший над ним; сцена была заряжена напряжением до предела. Медленная хищная улыбка тронула губы Ильи. Он полностью убрал руку и резко встал. Шейн издал жалобный звук от потери контакта, его тело ныло, но голос Ильи оборвал его. — Встань. Приказ был твердым, не оставляющим места для вопросов. Ноги Шейна дрожали, когда он поднялся с дивана, стоя голым и беззащитным, с членом, всё еще твердым и истекающим смазкой. Илья двигался целенаправленно: он взял деревянный стул в углу комнаты и поставил его прямо перед зеркалом. Он сел на него, лицом к отражающей поверхности; его поза была расслабленной, но властной, ноги широко расставлены. — Иди сюда. Шейн подошел на ватных ногах, сердце колотилось. — Сядь ко мне на колени. Шейн тяжело сглотнул и повернулся лицом к зеркалу, опускаясь на бедра Ильи спиной к его груди. Контакт был мгновенным. Жесткий бугор эрекции Ильи уперся в его зад через ткань брюк — твердое напоминание о желании, бурлящем под маской контроля. Дыхание Шейна перехватило, это давление обдало его новой волной жара. Руки Ильи переместились на бедра Шейна, крепко сжимая их. Затем, с намеренной медлительностью, он зацепил своими ступнями лодыжки Шейна изнутри, широко разводя его ноги. Его ботинки плотно уперлись в пол, фиксируя ноги Шейна в раскрытом положении, не давая ему свести их. Теперь Шейн был полностью открыт, его отражение смотрело на него в упор. Пылающая кожа, тяжело вздымающаяся грудь, член, стоящий жестко и отчаянно. — Посмотри на себя, — промурлыкал Илья прямо в ухо Шейну, обжигая шею горячим дыханием. — Вспомни, каким ты был вчера. Один, в отчаянии, трогаешь себя, а думаешь обо мне. Глаза Шейна приковало к зеркалу; его отражение было воплощением уязвимости. Унижение жгло его изнутри, смешиваясь с глубоким, ноющим восторгом. Руки Ильи оставались на его бедрах, удерживая его, а давление его эрекции было постоянным, дразнящим присутствием. — Теперь сделай это снова. Прикоснись к себе. Прямо здесь, передо мной. Я хочу это видеть. Рука Шейна дрожала, когда он обхватил свой член, сначала медленно поглаживая; скольжение усиливалось из-за смазки. Зрелище в зеркале: он сам, раздвинутый на коленях у Ильи, темные глаза Ильи, наблюдающие за ним через плечо. Это делало всё острее, интенсивнее. Он двигал рукой быстрее, дыхание перешло в рваные хрипы, унижение подпитывало его возбуждение. Илья слегка качнул бедрами, сильнее прижимая свою эрекцию к заду Шейна. — Если я останусь доволен этим, — произнес он хриплым шепотом, — возможно, когда-нибудь я подумаю о чем-то большем. Может быть, я возьму тебя как следует. Эти слова повисли в воздухе — обещание, пропитанное контролем, подталкивающее Шейна к самому краю. Он двигал рукой всё яростнее, его тело напряглось, глаза были прикованы к зеркалу, пока разрядка нарастала внутри. Наконец, она накрыла его. Его семя брызнуло на стекло, прямо как прошлой ночью, оставляя на отражении белые полосы. Щелчок. Звук затвора камеры на телефоне Ильи вдребезги разбил момент. Илья быстро убрал устройство в карман, выражение его лица мгновенно закрылось, словно захлопнувшаяся дверь. Тепло исчезло, сменившись льдом. — Понедельник, 5:52, — произнес он плоско, сбрасывая Шейна со своих колен и поднимаясь. — Будь там, или это фото разлетится всем. Анонимно. Он повернулся и вышел, дверь за ним щелкнула, оставляя Шейна одного в тишине, смотрящего на испачканное зеркало, разбитого и разоблаченного.