Последний сезон

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, который прозвучал слишком слабо для того рода насилия над собой, которое потребовалось Илье, чтобы разжать руки. На секунду он замер там, в коридоре снаружи квартиры Шейна, всё еще держась за ручку, а его дыхание застряло где-то высоко в груди, став совершенно бесполезным. Затем он двинулся. Быстро. Слишком быстро для человека с его достоинством, слишком быстро для каких-либо раздумий. Он предпочел лестницу лифту, потому что мысль о том, чтобы ждать в замкнутой металлической коробке, пока собственный пульс колотит в ушах, казалась невыносимой. Его рука скользила по перилам, затем вцепилась в них так крепко, что на запястье проступили сухожилия. На одном пролете он промахнулся мимо последней ступеньки, поймал равновесие и продолжил спуск. К тому моменту, как он вытолкнул двери вестибюля и ворвался в холодный вечерний воздух, его легкие горели. В этом не было никакого смысла. Он играл с переломами. С разрывами тканей, отбитыми ребрами, мигренями, лихорадкой и кровью во рту. Он доигрывал матчи, будучи наполовину ослепшим от адреналина, и всё равно побеждал. Он знал, как ведет себя его тело под давлением. Он знал, как выглядит паника у более слабых мужчин. Он знал форму потери контроля. Это было другое. Это было хуже. Он сел в машину и захлопнул дверь сильнее, чем собирался. Звук гулко отозвался в замкнутом пространстве, и тишина тут же обрушилась на него всей своей тяжестью. Его руки дрожали. Не слегка, не так, чтобы это можно было игнорировать. Они по-настоящему дрожали. Илья уставился на свои руки, лежащие на руле. Его пальцы сжались. Кожа руля скрипнула. — Что за херня, — произнес он вслух, и его собственный голос прозвучал хрипло, поднявшись откуда-то глубже. Это было больше, чем просто гнев. Дыхание всё никак не выравнивалось. Вдох носом, выдох ртом. Снова. И снова. Бессмысленно. Каждый вдох застревал на полпути, цепляясь за воспоминание о лице Шейна, о его теле, о том разбитом взгляде, о том, как он подчинялся, как он рассыпался на части по команде, а затем посмотрел на Илью так, словно тот вручил ему что-то драгоценное, а не нечто омерзительное. В этом и была проблема. Именно в этом. Никто и никогда не смотрел на него так, заставляя хотеть уничтожить что-то вокруг, просто чтобы пережить этот момент. Он уронил голову вперед, почти коснувшись лбом руля. Образ фотографии всё равно вспыхнул перед глазами. Шейн, беззащитный в зеркале. Пылающий, дрожащий, открытый, погубленный. Телефон Ильи в его собственной руке. Щелчок затвора. Тот секундный сдвиг в лице Шейна сразу после этого — шок, унижение и нечто худшее, потому что это не стерло желание. Оно лишь похоронило его под слоем боли. Илья зажмурился. Если бы он не сделал этот снимок, он бы не ушел. Эта истина явилась к нему в законченном виде — холодная и тошнотворная. Если бы он не сделал фото, он бы остался на том стуле с Шейном на коленях. Он бы продолжал держать его. Он бы окончательно утратил ту дистанцию, которую так жалко пытался сохранить. Он бы снова поцеловал его, снова коснулся его, и наверняка больше, чем просто коснулся — он хотел его трахнуть. Он бы оставался там до тех пор, пока в них обоих не осталось бы ничего, что можно было бы назвать разумным. И самым паршивым было то, что какая-то предательская, изголодавшаяся часть его самого всё еще хотела развернуть машину и вернуться. Его хватка на руле усилилась до боли в кистях. — Нет. Слово вырвалось отрывисто и глухо. Он заставил себя выпрямиться. Потянулся к зажиганию. С первого раза промахнулся, потому что рука всё еще не была твердой. Это взбесило его достаточно сильно, чтобы сосредоточиться. Двигатель завелся. Хорошо. Шум. Механика. Движение. Что-то внешнее, что-то реальное. Он ехал слишком быстро. Город проносился мимо полосами белого, красного и какими-то вспышками оранжевого; мысли отказывались выстраиваться в ровную шеренгу, как бы агрессивно он их ни подталкивал. Любая попытка навести порядок рушилась, возвращаясь к одним и тем же образам. Шейн под ним на диване. Шейн лицом вниз, беспомощно чувствительный под губами Ильи. Шейн, переворачивающийся, потому что ему так велели. Шейн, говорящий: «Только про вас» — тем самым сорванным, беззащитным голосом, который прошел сквозь Илью, как лезвие. Он ненавидел эту фразу. Он ненавидел то, как она не оставляла его в покое. Потому что она не звучала льстиво. В ней не было места эгоизму, жажде покорения или тщеславию. Она звучала как исповедь, вырванная из человека, который слишком честен, чтобы уметь защитить себя. И Илья ответил на нее, унизив его. Заставив его трогать себя перед зеркалом. Сделав этот снимок. Угрожая ему. Он сжал челюсти так крепко, что по лицу прошла вспышка боли. Хорошо. Боль была полезна. У боли были правила. К тому времени, как он добрался до арены, парковка была наполовину освещена и почти пуста; здание казалось более тихим, чем когда-либо в рабочие часы. Охранник у бокового входа кивнул ему, пропуская без комментариев. Вероятно, он достаточно часто видел, как ветераны возвращаются для дополнительной работы, чтобы не задавать вопросов. Внутри воздух мгновенно изменился. Холодный бетон. Резиновое покрытие. Слабый запах моющих средств. Старый пот, въевшийся в ткань и тейпы. И под всем этим — чистый, жесткий аромат льда. Да, так лучше. Арена всегда знала, как принять его, когда он был в худшем своем состоянии. Он направился прямиком в раздевалку, механически разделся и начал экипироваться для выхода на лед с той точностью, которая существовала в нем только тогда, когда он был в ярости. Щитки. Тейп. Перчатки. Шлем. Каждое движение выверено. Каждая пряжка затянута туже, чем нужно. Никакой музыки. Никаких голосов. Никакой болтовни. Никаких новичков. Никаких камер. Никакого Шейна. Хорошо. Он вышел на пустую ледовую площадку один. Холод ударил по легким, как наказание. Он оттолкнулся так сильно, что первый же шаг граничил с безрассудством, лезвия глубоко вгрызались в лед. Круг. Еще один. Затем быстрее. Остановки на красной линии. Перебежки, пока бедра не начало жечь. Самостоятельные упражнения по подбору шайбы. Броски до тех пор, пока отдача в плечи не стала тупой и злой. Снова. Снова. Снова. Он истязал свое тело так, словно оно в чем-то перед ним провинилось. Возможно, так оно и было. Потому что ничего этого не должно было случиться. Не в тридцать пять. Не после всех этих лет. Не после того, как он так тщательно выстраивал себя, кирпичик за кирпичиком, привычка за привычкой, пока контроль не стал для него не просто качеством, а религией. Он выживал так долго не потому, что потакал своим аппетитам. Он выживал, укрощая их голодом, когда это было необходимо. Отрезая слабость прежде, чем она успевала пустить корни. Понимая, что желание, если оставить его без присмотра, всегда становится рычагом в чужих руках. Но Шейн всё равно пробрался ему под кожу. Через внимание. Через этот невыносимый, прямой, беспощадный взгляд, которым он смотрел на Илью — будто самые сокровенные его части были не просто видны, но достойны того, чтобы их заучить наизусть. Илья погнал еще быстрее. Он протащил шайбу через всю площадку, развернулся у бортов, вернулся и всадил ее точно под перекладину с такой силой, что звук выстрелом разнесся по пустой арене. Всё еще недостаточно. Он уперся обеими руками в колени на синей линии и заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Лед под ним едва слышно гудел. Потолочные светильники сплющивали реальность до холодной белой правды. Сердце всё еще билось слишком часто. В голове было еще хуже. Потому что даже здесь, в единственном месте, которое всегда возвращало его в рабочее состояние, тело продолжало предавать его воспоминаниями. То, как губы Шейна касались его пальцев чуть раньше. Его беспомощный прогиб, когда Илья касался его пульсирующего члена. То, как всё его тело напряглось, когда Илья перевернул его, но в итоге всё равно покорилось. То, как он выглядел в зеркале после всего — будто не мог решить, был ли он уничтожен или рожден заново. Илья резко выпрямился. Хватит. Он оставался на льду до тех пор, пока изнеможение наконец не начало вытеснять мысли. Не полностью. Но достаточно для того, чтобы мышцы начали дрожать от работы, а не от адреналина; достаточно, чтобы на место желания пришла боль; достаточно, чтобы каждый шаг ощущался заслуженным. Только тогда он ушел. В раздевалке после льда стало еще холоднее. Люминесцентный свет. Ряды шкафчиков. Скамьи. Полутемные углы. Всё именно там, где и должно быть. Здание погрузилось в ту самую тишину, в которой даже самые тихие звуки разносятся слишком далеко. Он сел на свое место и начал снимать экипировку в строгом порядке. Шлем. Перчатки. Нагрудник. Налокотники. Он успел только расшнуровать один конёк, когда его взгляд против воли переместился в дальний конец комнаты. Там было временное место Шейна. Пустое, разумеется. Иначе и быть не могло. Но оно было перед глазами. Илья снова опустил взгляд на узел шнурка и замер. Это было глупо. Он знал, что это глупо, еще до того, как встал. И всё же он встал. Комната словно становилась четче с каждым шагом, который он делал по направлению к чужому шкафчику. К тому моменту, когда он остановился перед ним, гнев вернулся в более управляемой форме. Уже не обжигающий. Точный. Знакомый. Тот самый, что позволял ему функционировать. Табличка с именем Шейна не была постоянной — просто временная полоска, вставленная в металл над нишей, но она всё равно была там. ХОЛЛАНДЕР Илья протянул руку и открыл дверцу. Вид того, что было внутри, ударил по нему сильнее, чем следовало. Разумеется, там царил порядок. Не просто чистота. Система. Каждый элемент экипировки лежал на строго выверенном расстоянии. Тейпы выстроены в ряд. Запасные шнурки аккуратно свернуты. Бутылка с водой — точно по центру. Записи с тренировок сложены и засунуты в боковой карман сумки. Запасная пара перчаток лежала так ровно, будто их положение измеряли линейкой. Никаких небрежных куч одежды, никаких полуоткрытых оберток от протеиновых батончиков, никакого случайного хлама, который обычно оставляют после себя молодые игроки. Место Шейна выглядело так же, как Шейн играл. Структурировано. Сдержанно. Упорядочено так плотно, что это граничило с ритуалом. Что-то темное и беспомощное шевельнулось в груди Ильи. Ему следовало закрыть шкафчик и уйти. Вместо этого он присел на корточки. В самом низу, наполовину под полкой скамьи, лежала одна из тренировочных джерси Шейна. Белая сетка, слегка перекрученная — видимо, ее запихнули туда в спешке в один из прошлых дней, хотя даже эта спешка по обычным меркам не выглядела хаотичной. На подоле виднелся слабый черный след от конька. Один рукав завернулся внутрь. Илья уставился на нее. Не было ни единой причины касаться этой вещи. На этом мысль должна была закончиться. Его рука всё равно потянулась к ней. Ткань была прохладной, когда он взял ее; легкая, мягкая, она всё еще хранила в себе этот чистый, но застоявшийся коктейль из запахов стирального порошка, пота и воздуха катка. Слишком сильно. Он держал ее в обеих руках одну застывшую секунду, глядя на нечто настолько обыденное, что оно вообще не должно было обладать никакой властью. Затем, когда джерси развернулась, показались фамилия и номер Шейна. #24 Этот вид вскрыл совершенно новый пласт раздражения под кожей Ильи, потому что теперь он переступил черту и впал в то самое безумие, которое презирал бы в любом другом. Ему было мало того, что он растоптал мальчишку в его собственной квартире; теперь он стоит в пустой раздевалке после наступления темноты и сжимает его тренировочную майку, как какой-то помешанный вор. — Что с тобой не так, — тихо произнес он. Ответа не последовало. Разумеется. Над головой гудели люминесцентные лампы. Где-то в недрах здания один раз стукнула труба и снова затихла. Илья посмотрел на джерси. Затем на открытый шкафчик. Затем, с той ровной и жестокой уверенностью человека, который зашел слишком далеко, чтобы лгать самому себе, он сложил джерси и скользнул ею в свою сумку. Сразу после этого атмосфера в комнате изменилась. Стала хуже. Он закрыл шкафчик Шейна с гораздо большей осторожностью, чем открывал, будто оставить его в беспорядке было бы чем-то более предосудительным, чем то, что он только что совершил. Затем он вернулся на свое место, сел и расшнуровал второй конек. Теперь его руки не дрожали. Это беспокоило его сильнее всего остального. Потому что дрожь в машине была паникой. Это же — паникой не было. Это была адаптация. Тело принимало неприемлемую правду и продолжало функционировать вопреки ей. Он принимал душ слишком долго, подставив шею и плечи под обжигающие струи воды, пока кожа не покраснела. Это не помогло. Шейн не выходил из головы. Шейн на диване. Шейн в зеркале. Его слишком искренние ответы. Тело Шейна, подчиняющееся раньше, чем разум. То, как Шейн произносил «пожалуйста» — будто это было одновременно и смятением, и капитуляцией. И, что еще хуже, шкафчик Шейна. Его педантично упорядоченные вещи. Шейн, превратившийся в кусок ткани на дне сумки Ильи. Он уперся ладонью в кафельную стену и опустил голову. Это должно прекратиться. Только это имело значение. Что бы это ни было — одержимость, слабость или болезнь, пустившая корни между ними, — это нужно было локализовать немедленно, жестоко, без малейших поблажек. Фотография была первым шагом. Необходимым. Жестоким, да, но необходимым. Шейну нужна была дистанция. Страх, возможно. Что-то достаточно твердое, чтобы заменить это обнаженное обожание в его глазах осторожностью. А Илье каждую секунду нужно было напоминание о том, кем Шейн является на самом деле: новичком, обузой, угрозой для каждой структуры, которую Илья годами возводил внутри себя. А не ответом на одиночество, которое он никогда не позволял себе даже назвать по имени. Просто опасность. Он выключил воду. К тому времени, как он оделся, на арене стало еще тише. Где-то вдалеке слышался ночной персонал. Скрипнуло колесо тележки по бетону. В остальном — тишина. Он перекинул сумку через плечо и мгновенно ощутил ту самую едва заметную тяжесть джерси внутри. Глупо было это замечать. Но он заметил. У дверей раздевалки он остановился. Оглянулся один раз. Ряды шкафчиков под резким белым светом. Его собственное место снова в идеальном состоянии. Место Шейна — в самом конце, дверца закрыта, и снаружи всё кажется нетронутым. Комната команды. Комната правил. Комната, где всё это должно было оставаться чистым и понятным. Илья долго смотрел на нее. Затем он ушел. Снаружи воздух стал еще холоднее. Когда он пересекал парковку, изо рта шел пар. Он открыл машину, не задумываясь, бросил сумку на переднее пассажирское сиденье вместо заднего и замер, не закрывая дверь. Потому что именно там, в его мыслях, совсем недавно был Шейн. В той квартире. У него на коленях. В его руках. Илья захлопнул пассажирскую дверь с такой силой, что вся машина содрогнулась. Он обошел ее, сел на водительское место и какое-то время просто сидел так, не заводя двигатель, глядя сквозь лобовое стекло на пустую парковку и темный силуэт арены за ней. Тело теперь было измотано. По-настоящему. Тяжелые ноги. Плечо горело. Руки наконец-то успокоились. Но более глубокая усталость осталась нетронутой — та, что не имела никакого отношения к мышцам и целиком зависела от того факта, что что-то внутри него треснуло и наотрез отказалось срастаться обратно. Он посмотрел на сумку рядом с собой. Он знал, что джерси там. Он не стал ее доставать. Не прикоснулся к ней. Просто смотрел. Затем, наконец, он завел двигатель. Когда он выезжал со стоянки, одна мысль оставалась с ним с уродливой, стойкой ясностью гематомы: Он сделал это фото, чтобы напомнить себе, кем должен стать Шейн. Но джерси в его сумке была доказательством обратного. Потому что люди не крадут вещи тех, с кем они покончили.