Последний сезон

Шейн прибыл ровно в 5:52. Он дважды сверялся с часами по дороге и еще трижды на парковке — не потому, что боялся опоздать, а потому, что не мог заставить себя прийти раньше. Прийти раньше означало бы ожидание. Это означало бы, что какая-то часть его восприняла выходные как нечто иное, нежели просто катастрофу. Он заглушил двигатель и замер. Приборная панель светилась синим в темноте. 5:52. Большую часть воскресенья он провел, приводя свою квартиру в порядок. Зеркало было самым трудным. Он вымыл его один раз, потом еще раз, потом третий, пока на стекле не осталось ни малейшего следа от него самого, и всё же он видел это, если смотрел слишком пристально. Стул вернулся в угол. Плед был сложен. Пол вымыт. Постельное белье заменено. Всё лежало именно там, где и должно было. Но ощущение чистоты так и не вернулось. В этом и заключалась проблема определенных видов унижения. Они продолжали жить в теле даже после того, как в комнате был наведен порядок. Он взял сумку, вышел на холод и пересек парковку под белым светом фонарей арены. На входе мороз обжег легкие. Боковая дверь поддалась с привычным механическим сопротивлением. В коридоре за ней пахло резиновым покрытием, несвежим кофе, моющими средствами, тейпами и той легкой металлической прохладой, что живет в хоккейных зданиях до восхода солнца. Обычно этот запах помогал. Обычно он означал структуру, рутину, восстановление. Этим утром он означал лишь то, что через несколько секунд он снова увидит Илью. Эта мысль ударила под дых так сильно, что Шейн инстинктивно поправил лямку сумки, словно физическое действие могло как-то исправить всё остальное. Не помогло. Он толкнул дверь раздевалки и замер. Тренер стоял в центральном проходе с мужчиной, которого Шейн никогда раньше не видел. Само по себе это не имело бы значения. Персонал постоянно приходил и уходил. Тренеры, ассистенты по развитию, люди из лиги с планшетами, сотрудники медиа-служб, выглядящие слишком холеными для такого раннего часа. Но этот человек не был похож на сотрудника «Оттавы». На нем была черная олимпийка с золотой окантовкой на плечах и неброской эмблемой «Бостонских Медведей» на груди. Черный, золотой, белый. Темно-каштановые волосы, коротко подстриженные по бокам и чуть длиннее сверху, и то самое лицо, которое естественным образом выражает спокойствие, а не безразличие. В одной руке он держал чашку кофе, в другой — папку. Он поднял глаза, когда вошел Шейн. Не поспешно. Без раздражения. Без усмешки. Просто внимательно. — Холландер, — сказал тренер. — Хорошо. Иди сюда. Шейн подчинился автоматически. Прежде чем дойти до них, его глаза сами собой метнулись к шкафчику Ильи. Илья уже был там. Разумеется. Он сидел, один конек был наполовину зашнурован, голова опущена, светлые кудри еще влажные там, где они касались затылка. На нем были только черная тренировочная футболка и компрессионные штаны; широкие плечи чуть сгорблены над скамьей, клюшка зажата между коленями, в одной руке тейп. Он выглядел в точности так, как всегда выглядел, когда здание еще наполовину спало. Контролируемый. Сдержанный. Неприступный даже в тишине. Услышав голос Тренера, он поднял голову. Их взгляды встретились. Эффект был до глупого мгновенным. Шейн провел два дня, пытаясь закалить себя перед этим самым моментом. Гнев должен был помочь. Фотография должна была помочь. То, как Илья ушел, не оглядываясь, должно было помочь больше всего. Вместо этого тело отреагировало первым — так, как это всегда происходило, когда дело касалось Ильи. Пульс зашкаливал. Дыхание сбилось. Чувства обострились до предела. В лице Ильи ничего не изменилось. Ни тени эмоции. Ни единой трещины. Тут тренер заговорил, и Шейну пришлось двигаться дальше. — Холландер, это Эван Мерсер, — сказал тренер. — Бостон прислал его помочь с развитием новичков до конца этого блока. Мерсер переложил папку в левую руку и протянул правую. — Это временно, — сказал он. — Обещали забрать меня обратно. Шейн пожал ему руку. Хватка Мерсера была твердой, короткой и непринужденной. Он сразу отпустил руку. Тренер продолжал: — Лига выделила дополнительную поддержку для программы. Слишком большая ежедневная нагрузка на наставников, слишком много хаоса для новичков, не хватает персонала для промежуточной работы. Мерсер возьмет на себя часть вопросов по адаптации. Разбор видео, расписание, дополнительная работа над упражнениями, если понадобится, и всё в таком духе. Мерсер кивнул. — В основном я здесь для того, чтобы ни для кого не стали сюрпризом дурацкие организационные моменты. Тренер скорчил мину, по которой можно было понять, что «дурацкие организационные моменты» составляют половину его жизни. Затем он добавил тем самым сухим тоном, который использовал, когда хотел, чтобы что-то звучало буднично, независимо от того, было ли это так на самом деле: — Мерсер проведет большую часть сегодняшнего дня с Холландером. Лига хочет получить отчет о том, как ребята справляются с разными стилями поддержки. Холландер — самый наглядный образец, который у нас есть. Тишина. Не настоящая тишина. Раздевалка вокруг них жила своей жизнью. Громко хлопнула дверца шкафчика в дальнем конце. Кто-то рассмеялся в коридоре. Где-то позади Шейна с резким звуком оторвали тейп. Но фраза всё равно осела внутри него. Большую часть сегодняшнего дня с Холландером. Шейн не стал снова смотреть в сторону Ильи. Ему это и не требовалось. Он кожей чувствовал это застывшее напряжение через три шкафчика от себя. Мерсер открыл папку и протянул лист бумаги. — Тренер сказал, тебе нравится, когда расписание перед глазами в письменном виде. Шейн опустил взгляд. День был разбит на четкие блоки. Лед. Видео. Зал. Восстановление. Окно для приема пищи. Дополнительный разбор. Изменения маршрутов отмечены на полях. Заметки по уровню шума. Список тихих комнат рядом с тренировочной зоной на случай, если в основной столовой станет слишком людно. Любая возможная корректировка уже выделена желтым. Странное, мгновенное напряжение шевельнулось в груди. Облегчение — такое слабое и быстрое, что оно заставило его занять оборонительную позицию. Он взял лист. — Спасибо. — Без проблем. — Мерсер слегка постучал пальцем по полям. — Если что-то изменится, я скажу тебе об этом до того, как это произойдет. Это, даже больше, чем сам листок, попало в цель. Шейн посмотрел на него по-настоящему. Мерсер не стал улыбаться шире или ждать видимых признаков признательности. Он просто стоял там со своим кофе — надежный, теплый и раздражающе легкий в общении. — Хорошо, — сказал Шейн. Губы Мерсера дрогнули. — Прозвучало серьезно. Принимается. Тренер уже отвернулся, чтобы сказать что-то другому новичку в дальнем конце. Мерсер отошел вместе с ним. Шейн простоял лишнее мгновение с расписанием в руке. Затем он направился к своему месту и начал распаковываться. Сумка вниз. Бутылка с водой слева. Тейп на полку. Запасные шнурки в боковой карман. Тренировочная джерси сложена на скамье. Блокнот рядом со второй парой перчаток. Порядок немного помог. Но недостаточно. Потому что даже за работой он продолжал осознавать две вещи одновременно. То, как Мерсер перемещается по комнате, представляясь остальным в своей непринужденной, размеренной манере. И то, как Илья не говорит абсолютно ничего. Эта тишина должна была сделать утро проще. Но сделала наоборот. К тому времени, как Шейн зашнуровал первый конек, он заметил в Мерсере три вещи. Мерсер никогда не подходил к кому-то со спины. Мерсер никогда сначала не касался, а потом объяснял. Мерсер никогда не вел себя так, будто доброта — это представление, за которое он ждет благодарности. Эти вещи не должны были значить так много, как значили. — Ты вообще спал? Шейн поднял глаза. Мерсер остановился у края его ниши. Не внутри нее. Не тесня его. Просто достаточно близко, чтобы его было слышно, но так, чтобы Шейн не чувствовал себя загнанным в угол. — Достаточно, — сказал Шейн. Мерсер бросил на него взгляд, дающий понять, что он знает — это ложь, но позволил ей остаться в силе. — Ладно. Если захочешь пересмотреть моменты после видео, я выберу полезные и уберу те двадцать версий, которые тренеры используют там, где хватило бы и одной. Шейн на секунду уставился на него. Это было близко к юмору. Настолько близко, что он почти улыбнулся. Почти. Мерсер всё равно заметил это и на полсекунды выглядел тихо довольным собой, прежде чем снова принять невозмутимый вид. Где-то справа от Шейна тейп ударился о пол с сухим пластиковым щелчком. Плечи Шейна напряглись прежде, чем он успел себя остановить. Мерсер мазнул взглядом туда и обратно. И ничего не сказал. Это была четвертая вещь, которую заметил Шейн. Он замечал слишком много. В этом была половина проблемы. Разбор видео начался через пятнадцать минут. В комнате было холодно и тускло, пахло плохим кофе и старой электроникой. Тренер стоял у экрана. Игроки побросали свои тела в кресла. Мерсер сначала занял место у стены с планшетом в руках. Илья сидел на краю стола, локти на коленях, выражение лица уже стало тем «плоским» вариантом его самого, который он использовал, когда заставлял себя через что-то продираться. Шейн сел через два места от него и открыл блокнот еще до того, как запустили первый ролик. Сессия началась как обычно. Выходы из зоны. Поддержка в защите. Входы в зону. Тренер ставил на паузу, перематывал, говорил слишком быстро, когда раздражался. Шейн записывал то, что было важно, и игнорировал остальное. Было легче сосредоточиться на хоккее, чем на том факте, что он всё еще в точности помнил, какими были губы Ильи на его плече, горле, позвоночнике. Затем тренер оглянулся на Мерсера. — Ты сегодня его тень, — сказал он. — Садись туда. Мерсер один раз кивнул и пересек комнату. Он занял свободный стул рядом с Шейном — не настолько близко, чтобы коснуться, но достаточно, чтобы Шейн почувствовал запах крепкого кофе и тихий скрежет стилуса по экрану планшета. В этом движении не было ничего интимного. Однако это не помешало Шейну почувствовать, как внимание Ильи на другом конце комнаты обострилось до предела. Он не отрывал глаз от экрана. Кадр замер на одном из входов Шейна в зону на прошлой неделе. — Ты торопишься, — сказал тренер. Прежде чем Шейн успел что-то ответить, Мерсер тихо заговорил рядом с ним: — Он не торопится с решением. Он его выдает. Тренер оглянулся. Мерсер поднял стилус к экрану, не указывая на Шейна напрямую, просто очерчивая в воздухе рисунок игры. — Он видит верный вариант слишком рано, и его тело сообщает об этом всем окружающим раньше, чем шайба. Тренер хмыкнул. Мерсер продолжал: — Плечи разворачиваются слишком рано. Он дает защитнику ответ. Тут тренер кивнул. — Да. Мерсер посмотрел на экран, затем на блокнот Шейна, потом снова на лед. — Задержи реакцию на полсекунды, и всё изменится. Шейн записал это прежде, чем осознал, что делает. Задержи реакцию. Эта фраза мгновенно застряла у него под кожей по причинам, не имеющим никакого отношения к хоккею. Он не смотрел на Илью. Он знал, что почувствует его взгляд, если посмотрит. На выходе из комнаты Мерсер замедлился ровно настолько, чтобы Шейн мог идти вровень с ним по коридору. — Если я буду слишком много болтать, скажи мне, — произнес он. Шейн моргнул. — Что? Мерсер пожал плечом. — Некоторым парням нужно много объяснений. Некоторым — вообще никаких. Я не собираюсь гадать, если в этом нет нужды. Этот вопрос был почему-то еще более дезориентирующим, чем расписание. — Чем меньше, тем лучше, — сказал Шейн. Мерсер кивнул. — Хорошо. Меньше — это я могу. Ответ был будничным. Практичным. Он не должен был преследовать Шейна до самого катка. Но он преследовал. На льду всё стало еще хуже. Не потому, что Мерсер делал что-то не так. Напротив. Первую часть тренировки Тренер держал его у бортика: тот наблюдал за упражнениями, делал пометки, вполголоса переговаривался с другими наставниками. Он вписался в структуру утра с пугающей скоростью. Он не вносил хаос на каток. Он просто вошел в процесс и стал полезным. Это должно было сделать его невидимым. Вместо этого Шейн начал осознавать его присутствие по-новому — так осознаешь любую систему, которая работает слишком гладко. В середине упражнения на переходы Мерсер остановил его у скамейки между повторами. — Можно я тебе кое-что покажу? — спросил он. Шейн кивнул. Мерсер сначала зашел в поле зрения Шейна, а затем сам развернул плечи под нужным углом. — Ты решаешь задачу слишком рано, — сказал он. — Снова. Шейн повторил движение без шайбы. Мерсер наблюдал. — Вот здесь. Он взглянул на торс Шейна. — Можно? Шейну потребовалась секунда, чтобы осознать вопрос. — Да. Мерсер легко положил одну руку на верхнюю часть спины Шейна, а другую — на его бедро. Не сильно. Без грубости. Ровно настолько, чтобы развернуть его на долю секунды и зафиксировать угол. Те же самые места. Те же самые две точки. Всё тело Шейна одеревенело. На одну уродливую секунду каток исчез. Борта. Шум. Упражнения. Всё. Вместо этого он почувствовал квартиру. Диван. Руку Ильи на своей талии. Давление между лопатками. Жар другого тела слишком близко. Мерсер немедленно убрал руки. — Извини, — сказал он. Никакого смущения. Никакой суеты. Просто мгновенная корректировка. — Махнул лишнего? Шейн сглотнул. На другом конце площадки кто-то выкрикнул, требуя шайбу. Коньки резали лед, оставляя острые борозды. Тренер всё еще что-то объяснял одному из защитников в центральном круге. Мерсер стоял и ждал ответа; он был настолько спокоен, что Шейн не чувствовал себя обязанным как-то сглаживать углы ради него. — Нет, — наконец сказал Шейн. — Вы же спросили. В лице Мерсера промелькнуло нечто нечитаемое — не жалость и не удивление. Просто сосредоточенность. — Хорошо. Он один раз слегка стукнул по бортику. — Тогда держи этот угол. Не выдавай его раньше времени. Шейн кивнул. А затем, поскольку тело всё никак не успокаивалось, он инстинктивно поднял взгляд и увидел Илью, который стоял в десяти метрах и наблюдал. Неявно. Не настолько, чтобы кто-то другой мог остановиться и позже об этом вспомнить. Но Шейн мгновенно заметил эту неподвижность в нем. То, как всё его тело стало слишком притихшим. Тренер скомандовал начало следующей серии. Спустя два повтора Шейн обнаружил, что стоит в паре напротив Ильи для отработки борьбы у бортов. Разумеется. Шайба упала на лед. Они сошлись жестко. Контакт был чистым, обычным, хоккейным. Плечо в плечо, давление клюшкой, перенос веса, постановка бедра. Со стороны в этом не было ничего странного. Тем не менее, Шейн чувствовал этот контакт слишком остро. Илья не проронил ни слова ни во время первого повтора, ни во время второго. На третьем, когда тайминг Шейна сбился на долю секунды — потому что его тело продолжало раздражающе осознавать, что за одно утро к нему прикасались двое разных мужчин и по-разному, — Илья отобрал у него шайбу и наклонился достаточно близко, чтобы произнести — так тихо, что никто за сетками масок не мог этого услышать: — Сосредоточься. С этим можно было бы справиться. Но не вышло. Потому что в этом слове было что-то, что не принадлежало целиком хоккею. В следующем повторе Шейн всё равно собрался. Задержать на полсекунды. Скрыть реакцию. Торс — в нейтральном положении. Он исполнил всё чисто. Тренер одобрительно рявкнул с синей линии. Илья укатился, не взглянув на него. Шейн ненавидел то, как сильно это его задевало. Обед должен был стать самой легкой частью дня. Не стал. В столовой было слишком светло, слишком шумно и слишком людно; казалось, все звуки обрушиваются на него одновременно. Он только успел поставить поднос на край бокового стола, когда появился Мерсер со своим. — Не возражаешь, если я присяду? Его зацепила именно формулировка. Не «я сяду здесь». Не уверенное ожидание согласия. А настоящий выбор. — Садитесь, — сказал Шейн. Мерсер сел напротив. И он не пытался заполнить тишину. Никакой светской болтовни, призванной доказать, какой он «свой парень». Никаких безобидных вопросов с завуалированными социальными ловушками. Он просто ел и позволял обстановке быть такой, какая она есть. К тому времени, как он наконец заговорил, плечи Шейна опустились на добрый сантиметр. — Ты всегда выравниваешь поднос точно по краю стола? Шейн посмотрел вниз. И правда. — Да. Мерсер кивнул. — Разумно. Столовские подносы так и норовят соскользнуть. И всё. Никакой улыбки. Никаких подколок. Никакого «чувак, ну ты и замороченный». Шейн вернулся к еде. — Большинство людей за такое высмеяли бы. — Большинство людей просто ленивы. Выдох, почти похожий на смешок, вырвался у Шейна прежде, чем он успел его сдержать. Мерсер заметил это. Заметил и очень осторожно постарался не реагировать слишком бурно на то, что ему удалось добиться такой реакции. Шейн инстинктивно поднял взгляд и на другом конце комнаты увидел Илью: тот стоял у кофейного автомата с одним из ассистентов тренера. Он стоял вполоборота к собеседнику, наполовину отвернувшись. В одной руке он держал чашку. Его лицо ничего не выражало. Когда Шейн встретился с ним взглядом, Илья первым отвел глаза. Это не должно было ничего значить. Но это ощущалось, как удар. Мерсер проследил за взглядом Шейна, затем снова посмотрел на него. — Он всегда такой дружелюбный? Шейн тут же опустил глаза. — Я не знаю. — Звучит как «да». Шейн ничего не ответил. Мерсер не стал настаивать. Он многое оставлял без внимания. Отчасти именно поэтому облегчение, которое он приносил, казалось таким опасным. Потому что у облегчения тоже есть свои грани. Облегчение может перерасти в зависимость раньше, чем ты успеешь это осознать. К концу дня Шейн устал настолько, что кожа казалась слишком чувствительной к любому прикосновению. Мерсер заглянул в тренировочный зал после финального разбора и протянул ему пересмотренное расписание на завтра. — Утренние занятия перенесли, — сказал он. — Я переписал его, чтобы никто не менял его у тебя на ходу. Шейн взял листок. — Спасибо. — Без проблем. — Мерсер на мгновение замялся, а затем добавил: — Если завтра перед общением с прессой тебе понадобится тихая комната, скажи мне заранее. Предложение прозвучало настолько буднично, что Шейну потребовалась секунда, чтобы понять — это именно предложение. — Хорошо, — сказал он. Мерсер кивнул. — Вот и славно. И ушел. А из дальнего конца коридора Шейн снова почувствовал на себе взгляд Ильи — почти физически. К тому времени, как он вернулся в раздевалку, здание начало пустеть. Больше пустых ниш. Меньше шума. Люминесцентный свет стал резче теперь, когда здесь осталось меньше людей, способных его «смягчить». Шейн раздевался медленно. Перчатки. Щитки. Тейп. Один конек. Затем другой. Тело всё еще ощущалось как чужое. Дело было не только в нехватке сна, не в осадке после выходных и не в том, что Илья весь день вел себя так, будто ничего не произошло, при этом не спуская глаз с Мерсера всякий по раз, когда тот был рядом с Шейном. Дело было в сочетании всего этого. Квартира. Фотография. Терпение Мерсера. Молчание Ильи. Это разрывало его в слишком многих направлениях одновременно. Он только успел натянуть чистую футболку, когда услышал щелчок дверцы шкафчика Ильи. Затем шаги. Размеренные. Неспешные. Они остановились рядом с ним. Шейн задержал руки на подоле футболки на секунду дольше необходимого, прежде чем поднять голову. Илья стоял перед ним с сумкой на плече, волосы всё еще были влажными после душа, а выражение лица казалось стертым и плоским — в той манере, которая перестает казаться нейтральной, если смотреть на него дольше положенного. Какое-то мгновение оба молчали. Раздевалка вокруг них тихо гудела. Затем Илья произнес: — Ну и как тебе Бостон? Шейн моргнул. — Что? — Мерсер. — Это имя прозвучало четко и холодно. — Он провел с тобой весь день. Как его успехи? Вопрос был настолько сухим и лаконичным, что Шейну потребовалась секунда, чтобы осознать скрытую в нем ярость. Шейн уставился на него. Дело было не в Мерсере. Дело было в том, что Мерсер был рядом с ним весь день: его руки были близко, его тихий голос звучал рядом, он сопровождал его через расписание, упражнения, обед и восстановление, будто имел полное право на эти часы. Шейн осторожно положил полотенце. — Вы мне скажите, — произнес он. В челюсти Ильи что-то напряглось. — Я спросил тебя. Гнев, живший в Шейне со времен той сцены в квартире, внезапно поднял голову. Может быть, потому, что весь день Илья притворялся. Может быть, потому, что Шейн устал. Может быть, потому, что Мерсер за двенадцать часов доказал: порядок не обязательно должен ощущаться как наказание. — Он организован, — сказал Шейн. — Он спрашивает, прежде чем прикоснуться к человеку. Он говорит то, что имеет в виду. Он не превращает всё вокруг в ловушку. Каждая фраза била точно в цель. Лицо Ильи не изменилось. Это делало ситуацию только хуже. Шейн продолжал: — Он сообщает, если что-то меняется. Он не ждет до последнего, чтобы потом выставить тебя виноватым за то, что тебе это не нравится. Снова никакой реакции. И тогда, поскольку он был уже слишком зол, чтобы защищать кого-либо из них, Шейн произнес то, что вертелось у него на языке с момента борьбы у бортов, с самого обеда, с той секунды, когда Мерсер убрал руки сразу же, как только Шейн напрягся. — Он сначала спросил. Илья замер. Это не было обычной неподвижностью. Не его привычный самоконтроль. Что-то более острое. Шейн слышал собственный пульс в ушах. — Он сначала спросил, — повторил он, теперь уже тише. — Вы никогда этого не делаете. На одну ужасную секунду вся комната словно сузилась. Люминесцентные лампы. Открытые шкафчики. Запах влажного кафеля. Скамья в глубине. Всё исчезло, остались только лицо Ильи и тот факт, что впервые за весь день оно дрогнуло. Лишь слегка. Лишь самую малость. Но Шейн это увидел. Увидел, как удар достиг цели. Илья первым отвел взгляд. Недалеко. Ровно настолько, чтобы раздевалка снова оказалась в фокусе между ними, будто ему нужно было напоминание о том, что она существует. Когда он заговорил, его голос стал еще тише. — Ты думаешь, это делает его безопасным? Вопрос был настолько мягким, что это ощущалось хуже, чем если бы он сорвался на крик. Шейн нахмурился. — Я не это сказал. — Нет. — Глаза Ильи снова встретились с его глазами. — Ты сказал, что он сначала спросил. Тишина между ними стала плотной. Затем Шейн произнес — потому что, начав, уже не мог остановиться: — Это больше, чем дали мне вы. Это было еще хуже. Он понял это в ту же секунду, как слова сорвались с губ. Всё лицо Ильи изменилось — не внешне, не так, чтобы кто-то, проходящий мимо двери, мог это прочесть, но достаточно для Шейна. Контроль не дал трещину. Он обострился. Он превратился в нечто более чистое и опасное. На мгновение Шейну показалось, что тот не ответит вовсе. Вместо ответа Илья шагнул ближе. Недостаточно близко, чтобы коснуться. Но достаточно, чтобы Шейну пришлось слегка задрать подбородок, продолжая выдерживать его взгляд. — Думаешь, я этого не знаю, — тихо произнес Илья. Эти слова ударили так сильно, что Шейн едва не отступил. Едва не отступил. Но гнев всё еще был там — горький и яркий под слоем всего остального. — И что мне, по-вашему, с этим делать? Глаза Ильи на мгновение — быстро, мельком — опустились к губам Шейна и снова вернулись к глазам. От этого крошечного движения воздух снова наэлектризовался. В другом конце помещения с металлическим визгом выключился душ. Где-то в коридоре прогрохотала тележка. Мир продолжал жить своей жизнью. В пространстве между ними жизнь замерла. — Я не прошу тебя ничего делать, — сказал Илья. — Нет, — отозвался Шейн. — Вы просто говорите мне, когда явиться. Что-то резкое и лишенное всякого юмора промелькнуло в выражении лица Ильи. — 5:52, кажется, работает. Ответ был таким сухим, таким холодным, таким невыносимо «в его духе», что Шейн почти рассмеялся, вот только ничего смешного в этом не было. Только не после квартиры. Не после зеркала. Он первым отвел взгляд, уставившись на красную полоску тейпа у ножки скамьи. Куда угодно, лишь бы не на Илью. На этом всё должно было закончиться. Но вместо этого Илья произнес: — Ему незачем ошиваться возле тебя весь день. Шейн тут же вскинул голову. Вот оно. Не приглаженная версия наставника. Не публичный образ. То, что скрывалось под ними. — Он выполнял свою работу. Рот Ильи сжался в тонкую линию. — Неужели? — Да. — Ты, я вижу, уверен в этом. Шейн уставился на него в упор. И поскольку весь день прошел именно так — Илья наблюдал, Илья молчал, Илья стоял в стороне, пока другой мужчина делал те простые вещи, которые сам Илья, казалось, никогда не умел делать, не превращая их в оружие, — Шейн почувствовал, как внутри него что-то окончательно ожесточилось. — Что вам от меня нужно? — спросил он. Это, наконец, вызвало на лице Ильи нечто подлинное. Ненадолго. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило. На долю секунды он замер, став слишком неподвижным, а затем произнес: — Ничего. Ложь была почти элегантной. Шейн мгновенно ее возненавидел. — Это херня собачья. Глаза Ильи потемнели. На мгновение Шейн подумал, что зашел слишком далеко. Затем Илья сказал — так тихо, что Шейну почти показалось, будто он это вообразил: — Да. Слово повисло в воздухе. Простое. Обнаженное. Более честное, чем всё, что он говорил до этого. У Шейна перехватило горло. Было бы легче, если бы Илья оставался холодным. Легче, если бы он оставался недосягаемым, невозможным, идеально запечатанным внутри себя. Легче, если бы та сцена в квартире осталась последним разом, когда Шейн видел в нем хоть что-то настоящее. Вместо этого он весь день притворялся. И теперь здесь, на краю почти пустой раздевалки, он наконец позволил крошечному кусочку правды просочиться наружу, и от этого всё стало только хуже. — Что тогда? — спросил Шейн. Илья долго смотрел на него. Когда он ответил, слова звучали размеренно, с таким колоссальной сдержанностью, что сама эта натужность стала видимой. — Если Мерсер хочет наблюдать, — сказал он, — пусть наблюдает. Пульс Шейна подскочил. Илья сделал последний полшага вперед. — Но он не будет изучать тебя своими руками. На секунду Шейн забыл, как дышать. Эта фраза отозвалась в нем везде и сразу. Не потому, что Мерсер сделал что-то не так. Не потому, что у Ильи было хоть какое-то право это говорить. А из-за собственничества, зарытого внутри этих слов. Из-за ревности. Из-за уродливой, личной ярости, которую он весь день заставлял молчать. Шейн смотрел на него, не отрываясь. Лицо Ильи уже начало снова закрываться. Гладкое. Жесткое. Контролируемое. Слишком поздно. Шейн увидел достаточно. — Вы тоже не имеете права это решать, — прошептал он. Губы Ильи дрогнули. Не улыбка. Что-то более мрачное. — Нет, — сказал он. А затем, после паузы, похожей на затаенное дыхание: — Но я всё равно буду. Он отступил. Дистанция вернулась мгновенно. Комната снова стала просто комнатой. Шкафчики. Скамьи. Люминесцентный свет. Мокрый кафель. Обыденное убожество этого места. Илья поправил лямку сумки, и публичная маска уже скользила на место, скрывая всё то, что только что вырвалось на свободу. В конце прохода он остановился лишь один раз. — Завтра, — бросил он. На этот раз не «5:52». Просто — завтра. Затем он вышел. Шейн остался стоять на месте возле скамьи с полотенцем в руке, чувствуя, как сухая футболка слегка липнет к коже между лопатками. К тому времени, как за Ильей закрылась дверь, одну вещь стало невозможно игнорировать. Эван Мерсер весь день старался сделать так, чтобы всем было легче. И каким-то образом именно это делало Илью по-настоящему опасным.