Последний сезон

Илья вернулся домой в 20:17. Он знал точное время, потому что знал его всегда. Лифт шел от вестибюля до его этажа ровно четырнадцать секунд. Путь от подземного паркинга до личного входа занимал одну минуту и девять секунд, если он никого не встречал по дороге. Ключи — на мраморный поднос у двери. Телефон — на кухонный островок. Кошелек — в ящик рядом с винным шкафом, который он почти никогда не открывал. Сумка — на стул в прихожей, ни в коем случае не на пол. Все на своих местах. Все там, где и должно быть. Раньше этого всегда было достаточно. Сегодня же, стоило двери закрыться, квартира показалась слишком просторной. Тишина здесь вела себя иначе, чем в любом другом месте. Она не просто существовала. Она разрасталась. Заполняла углы. Вжималась в стеклянные стены, полированные поверхности и дорогую мебель, пока всё это пространство не начинало казаться не домом, а тщательно спроектированным отсутствием сопротивления. Обычно ему это нравилось. Обычно ему это было необходимо. Никаких сюрпризов. Никакого шума, если он сам его не выбрал. Никаких тел, непредсказуемо перемещающихся по комнатам. Никаких свидетелей. Но сегодня от этой тишины он чувствовал себя незащищенным. Какое-то время он стоял, все еще касаясь рукой края двери, и оглядывал квартиру. Чистые линии. Мягкая серая мебель. Темное дерево. Нержавеющая сталь. Окна от пола до потолка, в которых расстилался город, залитый резким белым светом и расчерченный желтыми лентами автомобильных потоков. Квартира выглядела как обычно. Безупречная. Нежилая. Словно здесь никогда не совершали оплошностей. Словно сюда никогда не проникало желание. Он снял обувь и аккуратно выставил её под скамью. Тело ныло знакомой усталостью. Тяжесть в плече. Натруженные после тренировки бедра. Тупая, привычная боль в пояснице, всё в том же месте. В этом был смысл. Этой части себя он доверял. Боль всегда была понятной. У боли были границы. Чему он не доверял, так это всему остальному в себе. Мерсер провел весь день рядом с Шейном. Он не то чтобы часто его касался. Не делал ничего такого, против чего можно было бы обоснованно возразить. И это отчасти делало ситуацию невыносимой. Мерсеру не нужно было переходить границы. Ему достаточно было просто стоять рядом, говорить этим своим теплым, терпеливым голосом, протягивать Шейну расписание, спрашивать разрешения, прежде чем поправить его. Сидеть напротив него за ланчем с таким видом, будто завладеть вниманием Шейна при свете дня — самое естественное занятие в мире. Илья подошел к кухне и открыл холодильник, не особо вглядываясь в содержимое. Яйца. Нарезанные овощи. Греческий йогурт. Куриная грудка, которую вчера завез диетолог. Три контейнера с наклеенными датами. Вода. Электролиты. Две бутылки шампанского, присланные кем-то после годовщины его капитанства, — так и стоят нераспечатанными на нижней полке. Он закрыл холодильник. Есть не хотелось. В этом не было ничего необычного после долгого дня. Это не должно было иметь значения. Но тот факт, что его тело, обычно работавшее как часы, пока в него закладывали нужные ресурсы в нужном порядке, вдруг перестало подчиняться в чем-то столь базовом, как аппетит, злил его сильнее, чем следовало. Он открыл шкаф. Достал стакан. Наполнил его водой. Выпил половину одним глотком и уставился в темное окно над раковиной. Внизу город двигался по заученным схемам. Свет фар. Светофоры. Люди в квартирах напротив, запертые в бледных прямоугольниках теплого домашнего света. С высоты всё это казалось контролируемым. Это ему тоже всегда нравилось. Дистанция всё упрощала. В этом, пожалуй, и была проблема. Шейн перестал быть «простым» в ту самую секунду, когда перестал быть далеким. Илья поставил стакан на столешницу резче, чем хотел. Звук удара расколол кухонную тишину и тут же в ней растворился. На мгновение он замер, упершись рукой в край стола, и позволил мыслям делать то, что они, очевидно, решили делать без его согласия. Шейн у бортика сегодня утром — весь натянутый, как струна, едва руки Мерсера коснулись его спины и бедра. Шейн, говорящий: «Ты сам спросил». Шейн за обедом, выравнивающий поднос точно по краю стола. Шейн, который с кем-то другим выглядел на долю секунды спокойнее, чем когда-либо с Ильей. Эта мысль отозвалась внутри чем-то уродливым. Не потому, что Мерсер сделал что-то экстраординарное. Напротив — не сделал. Он просто был вежлив. Компетентен. Проявлял ту очевидную чуткость, которой люди редко утруждают себя, если не преследуют личную выгоду. И Шейн на это откликался. Конечно. А почему бы и нет? Шейн Холландер любил ясность. Любил структуру. Ему важно было знать, как будет выглядеть его день, еще до того, как тот начнется. Пришел Мерсер и дал ему именно это. Четкие инструкции. Предупреждения об изменениях. Вопросы перед тем, как прикоснуться. Спокойное предложение помощи без той резкости, которую Илья, казалось, был неспособен изгнать из собственного голоса. Илью должно было успокаивать, что о Шейне заботятся. Но эффект был обратным. Потому что Илья потратил почти месяц, становясь экспертом в «частной архитектуре» Шейна Холландера. Изучая его привычки. Его сбивчивые ответы, когда он был на грани. То, как каменели его плечи за мгновение до того, как сдавалось всё остальное тело. Особенное выражение лица, когда он заставлял себя терпеть ненавистный шум. Его прямолинейность. Точность. Невозможную честность, которая делала всё между ними только опаснее. И теперь другому человеку открывали доступ ко всему этому. Законно. Публично. Без необходимости заслуживать это через трение или выживать в этом через насилие. Всё внутри Ильи отпрянуло от этой мысли с силой, пугающе похожей на ярость. Он оттолкнулся от столешницы и зашагал в спальню. Ритуал соблюдался, потому что он соблюдался всегда. Рубашка — долой. Ремень — долой. Брюки сложены на стул. Часы — на тумбочку. Телефон — экраном вниз. Душ включен настолько горячо, что пар за считанные секунды затуманил зеркало. Он шагнул под струю воды и уперся обеими руками в плитку. Жар обрушился на затылок, потек по плечам, унимая старую боль в позвоночнике. Обычно душ «перезагружал» его. Смывал арену. Холод, пот, шум, случайные касания чужих тел, сталкивающихся весь день под предлогом спорта. Это не было комфортом в чистом виде. Скорее калибровкой. Четкой границей между публичной машиной и машиной частной. Сегодня это сделало только хуже. Разум настойчиво возвращал его не к тренировке, не к разбору видео и не в раздевалку, а сюда, в эту квартиру. Стул перед зеркалом. Шейн у него на коленях. То, как он превратился из одеревеневшего от унижения в текучего под правильными касаниями — словно его тело предало его, а затем полностью приняло это предательство. Звук, который он издал, когда ему велели смотреть на себя. Скользкий жар его кожи под ладонями. То, как он выглядел в тот миг, когда щелкнул затвор камеры. Именно этот образ засел в памяти. Не тело. Не следы на зеркале. Не разведенные бедра. А взгляд. Шокированный. Раненый. И все еще жаждущий. Даже тогда он смотрел на Илью так, будто тот имел для него значение. Илья зажмурился и подставил лицо под струи воды. Он сделал это фото не потому, что хотел обладать Шейном как вещью. Он сделал это потому, что если бы не превратил тот момент во что-то уродливое, он бы просто не смог уйти. К этой мысли он возвращался снова и снова. Самая скверная часть. Самая непростительная. Ему потребовалась жестокость, чтобы заставить себя покинуть ту квартиру. Он стоял в душе до тех пор, пока вода не начала остывать. Затем выключил её, вытерся, побрился с медленной, механической точностью, в которой не было нужды, и оделся в серые спортивные штаны и черный лонгслив. Волосы все еще были влажными, когда он вернулся на кухню. В квартире по-прежнему царила тишина. Он проигнорировал телефон, когда тот вспыхнул уведомлением о сообщении от Светланы. Ему не нужно было открывать его, чтобы понять содержание: что-то вроде «Живой?» или «Позвони, когда перестанешь косплеить привидение». Она знала его достаточно долго, чтобы успеть превратить беспокойство в раздражение прежде, чем оно станет жалостью. Потому она и задержалась в его жизни. Это — и еще тот факт, что она не претендовала на доступ к его душе, который он и не собирался никому давать. Он смотрел на телефон, пока экран снова не погас. Затем открыл один из контейнеров с едой, разогрел в микроволновке, сел за остров с вилкой в руке — и осилил лишь три куска, прежде чем сдаться. Отодвинув еду, он откинулся на спинку стула. В стекле мерцали огни города. Его отражение накладывалось на них темной тенью. К тридцати пяти годам он выстроил жизнь, которая почти не требовала участия других людей. В этом и был смысл. Тренировки. Восстановление. Матчи. Перелеты. Спонсоры. Редкие благотворительные вечера. Семейные обязательства, сведенные почти к нулю. Друзья — одна-единственная женщина, понимающая ценность молчания, и отдалившийся брат, с которым он теперь разговаривал редко и неловко, будто они оба забыли, что значит быть родными, и теперь строили новую версию отношений из чувства долга и старой скорби. Мать умерла слишком рано. Отец зажился слишком долго. Это были сухие факты. Версия, которую люди могли бы понять, будь он из тех мужчин, что пускаются в объяснения. Правда была куда менее полезной. Мать оставила после себя в мире свет, который ничто после так и не смогло заменить. Отец же уходил по частям задолго до того, как его тело окончательно сдалось, исчезая дюйм за дюймом в тумане замешательства, страха и болезни, превратившей память в нечто жестокое. Под конец бывали дни, когда он смотрел прямо на Илью и видел незнакомца. Но бывали и дни, когда он узнавал сына и не знал, что делать с этим узнаванием. После этого одиночество перестало быть просто «удобным». Оно стало эффективным. Некого терять. Некого разочаровывать. Не к кому тянуться, чтобы не обнаружить, что человек изменился до неузнаваемости. Годами это ощущалось не как тоска, а как дисциплина. И только недавно это начало казаться чем-то иным. Он поднялся со стула прежде, чем эта мысль успела окончательно укорениться. Сумка все еще стояла у входа. Ее стоило разобрать раньше. Он этого не сделал. Он пересек квартиру и присел рядом с ней. Тейпы. Запасные носки. Тренировочная экипировка. Блокнот. Зарядки. И затем, сложенное один раз с куда большим усердием, чем оно того заслуживало — белое тренировочное джерси. Он замер. Секунду он просто смотрел на него. Он должен был вернуть его сегодня. Возможность была. Масса возможностей. Шкафчик Шейна был приоткрыт перед ланчем. Ассистент по экипировке весь день возился со снаряжением. Илья мог оставить джерси где угодно, отдать в стирку, подбросить на место без лишних слов, исправить эту кражу прежде, чем она превратится в нечто худшее. Он этого не сделал. Он достал его из сумки. Ткань в руках была мягкой, прохладной и абсурдно легкой. Тренировочная майка. Дешевая сетка. Командная форма. Расходный материал. Никакой реальной ценности. Она должна была пахнуть только моющим средством и катком. Ничем больше. Вместо этого, под всеми этими запахами, едва уловимо ощущался Шейн. Не ярко. Не навязчиво. Но этого было достаточно, чтобы Илья мгновенно и слишком остро осознал, чем стало это джерси в силу простой близости. Вещью, которая касалась тела Шейна. Вещью, которая несколько часов хранила его очертания. Вещью, которая бесспорно принадлежала ему, пока Илья не забрал её по причинам, в которых до сих пор отказывался честно признаться самому себе. Он стоял в тишине прихожей, сжимая джерси обеими руками, и с каким-то изнуренным презрением к самому себе чувствовал, как низко он пал. Это было по-детски. Жалко. Это было ниже его достоинства. И все равно он понес его в спальню. Огни города ложились бледными полосами на половицы. Кровать была идеально заправлена. В комнате пахло чистым бельем, холодным воздухом из вентиляции и едва заметным следом мыла на его коже. Он положил джерси на кровать. А затем отступил, словно дистанция могла отменить тот факт, что оно здесь. В груди стало слишком тесно. Он провел рукой по лицу и приказал себе — четко и со всей серьезностью — убрать это. Вместо этого он сел на край кровати и уставился на джерси. Весь день Шейн перемещался по зданию с той же застывшей, контролируемой точностью, которую он использовал каждый раз, когда заставлял себя пережить что-то трудное. Говорил, когда требовалось. Делал записи. Следовал инструкциям. Лицо почти ничего не выражало. Кому-то другому он мог показаться просто уставшим. Илья знал правду. Он видел, как тело Шейна подводило его всякий раз, когда события дня слишком близко подбирались к воспоминаниям о той квартире. Секундное колебание под руками Мерсера. Прерывистое дыхание после упражнений у бортов. Гнев, наконец прорвавшийся наружу в раздевалке, когда он бросил: «Ты никогда этого не делаешь». Челюсть Ильи сжалась. Он снова потянулся к джерси. На этот раз он не ограничился тем, что просто держал его. Он поднял его выше, прижал сложенный воротник к шее и закрыл глаза. Реакция последовала мгновенно. Не картинная. Поначалу даже не чисто сексуальная. Хуже. Мощный внутренний сдвиг, словно тело узнало что-то раньше, чем разум успел решить, стоит ли это позволять. Внизу живота разлилось тепло. Желудок свело судорогой. Очертания комнаты вокруг стали неестественно четкими. Он тут же отбросил джерси. — Нет. Слово прозвучало резко в темной спальне. Он встал. Подойдя к окну, замер, запустив обе руки в волосы и глядя на город, пытаясь дышать как нормальный человек. Не помогло. Потому что теперь запах был в нем. Этот едва уловимый след. Это доказательство. И все мысли, которые он весь вечер пытался держать в узде, разом вырвались на свободу. Шейн в квартире — слишком открытый, слишком честный, выглядящий слишком молодым с этим румянцем на лице и полуоткрытым ртом. Шейн на льду сегодня — напряженные плечи под чужими терпеливыми руками. Шейн за обедом — более спокойный с другим мужчиной, чем когда-либо с Ильей. Шейн, говорящий: «Он сначала спросил». Эта фраза снова прошила его насквозь, нанося новые раны. Илья отвернулся от окна движением настолько резким, что оно граничило с яростью, и вернулся к постели. Джерси лежало ровно там, где он его оставил. Он поднял его, и на этот раз не остановился у горла. Он прижал ткань к губам. Вдохнул. Один раз. Затем еще раз, медленнее. Глаза закрылись. На мгновение всё в нем сузилось до ощущений. Мягкое скольжение сетки по костяшкам пальцев. Прохлада ткани, согревающейся в руках. Унижение от того, что он ищет облегчения в чем-то настолько глупом, мелком и неоспоримо реальном. Он снова опустился на край кровати, сжимая джерси в кулаке, и на секунду уронил голову. В этом не осталось ни капли достоинства. Он это знал. И именно поэтому остановиться было невозможно. Он потратил столько лет, выстраивая себя вокруг тотального контроля, что крах этого контроля обрел собственную жестокую гравитацию. Он хотел Шейна. Ладно. Это он уже знал. Но желание превратилось во что-то иное. Не тот голод, который можно перенаправить на лед, в спортзал или в работу. Оно стало личным. Физическим. Глупым в самом древнем и унизительном смысле. Желание, которое заставляет взрослого мужчину сидеть одному в темной комнате, прижимая чужую тренировочную майку к лицу, будто он сошел с ума. Он и сошел. Теперь, по крайней мере, это стало очевидным. Свободная рука скользнула вниз — по губам, горлу, груди, еще ниже. Первое же прикосновение сквозь ткань спортивных штанов заставило всё тело напрячься в резком, злом узнавании. Он мог бы остановиться. Всё еще мог бы. Вместо этого он откинулся на подушки, вцепившись в джерси, как в спасательный круг, который он ненавидел, а вторая рука уже нырнула под пояс штанов. Ткань натянулась на костяшках, когда он опустился ниже, пальцы задели грубую дорожку волос под пупком и наткнулись на твердый жар своего члена. Он уже полностью занемел от возбуждения, тяжелый и требовательный, настойчиво упираясь в ладонь, будто весь день ждал этой минуты слабости. Набухшая плоть пульсировала под пальцами, толстый ствол отзывался на каждый удар сердца. Кожа, натянутая до предела, горела, став темно-красной от основания до головки, где на самом кончике выступила капля смазки, блеснув в скудном свете, пробивающемся сквозь жалюзи. Низкий стон вырвался из него, когда он полностью обхватил себя пальцами, чувствуя объем всей ладонью; жар пропитывал кожу, как клеймо. Он сделал пробное движение — медленное и уверенное, от основания к самому верху, большим пальцем размазывая влагу по головке, делая скольжение легче, мокрее. Ощущение было мгновенным, электрическим — разряд прошил позвоночник и отозвался в паху, где всё уже налилось тяжестью. — Блядь, — прошептал он в темноту. Слово глухо утонуло в ткани джерси, которое он еще сильнее прижал к лицу, глубоко вдыхая. Слабый, дурманящий запах Шейна заполнил легкие — чистый пот, смешанный с мылом и тонким мускусом напряжения, напоминание о теле, которое носило эту вещь. Это превращало удовольствие во что-то более темное, запретное; член в руке дернулся от одного только воспоминания. Он толкнулся снова, на этот раз медленнее, смакуя трение мозолистой ладони о вздувшиеся вены, чувствуя каждый пульс. Смазка вытекала уже непрерывно, покрывая пальцы, превращая движения в тягучий, бесстыдный ритм, который негромко отдавался в тишине комнаты — влажное, размеренное скольжение кожи о кожу. Бедра невольно начали двигаться, подаваясь навстречу руке, ища нарастающего трения; напряжение внизу живота скручивалось всё туже, словно перетянутая пружина. Образы захлестнули его — непрошеные, яркие: раскрасневшееся лицо Шейна в зеркале, широко распахнутые, отчаянные глаза; то, как его тело сдавалось, раскрываясь под пальцами Ильи; тихие, надломленные всхлипы — звуки, которые никто другой никогда из него не вырывал. — Шейн… сука, — пробормотал Илья сорванным, напряженным голосом, впиваясь зубами в ткань, чтобы заглушить стон, рвущийся из горла. Движения стали быстрее, рука скручивалась на головке при каждом рывке вверх, большой палец давил на чувствительную уздечку, посылая по телу искры боли и удовольствия. Чувство собственности вспыхнуло с новой силой — жаркое, уродливое, подпитывающее этот огонь. — Не позволяй ему касаться тебя, — прорычал он в джерси, представляя руки Мерсера на Шейне, то спокойное терпение, на которое тот не имел никакого права. — Ты мой… блядь, ты бы умолял об этом, как маленькая шлюха, да? Раздвигая ноги только для меня, принимая всё, что я дам. Член запульсировал еще сильнее, вены вздулись под пальцами, ствол стал скользким от смазки, стекающей к паху. Ритм стал изматывающим, грубые рывки заставляли пресс каменеть, а бедра напрягаться; кровать негромко скрипела под силой его толчков. Жар нарастал неумолимо, яички болезненно подтянулись, развязка неслась на него, как волна, которую невозможно остановить. — Твою мать… Шейн… да, — выдавил он сквозь зубы, джерси приглушило отчаянные нотки в голосе, когда оргазм обрушился на него. Тело свело судорогой, спина выгнулась над кроватью, член дико пульсировал в кулаке. Горячие струи вырвались наружу, пачкая живот и грудь, часть попала на джерси, всё еще прижатое к лицу. Он продолжал двигать рукой, выжимая каждый спазм, пока волны не схлынули, оставив после себя лишь затуманенное зрение и дрожь в мышцах. Когда всё наконец закончилось, он рухнул на подушки, тяжело дыша. Комната наполнилась тяжелым запахом разрядки, влажная ткань джерси холодила кожу. Долгое время он не шевелился. Затем убрал джерси от лица и уставился в потолок, пытаясь выровнять дыхание в темноте. Стыд пришел не сразу. И не из-за того, что он сделал. А из-за того, как мало это помогло. Шейн всё еще был здесь. Не физически. Хуже. В его мыслях. В его крови. В этой самой комнате, хотел того Илья или нет. Он резко сел и провел ладонью по лицу. Джерси лежало на коленях — смятое и теплое от его рук. Внутри что-то щелкнуло. Он потянулся за телефоном. Экран осветил комнату мертвенно-белым светом. Сообщение от Светланы часовой давности. Один пропущенный с незнакомого номера. Отчет от персонала команды. Письмо от агента. Он проигнорировал всё. Открыл переписку с Шейном. Там не было ничего с той самой ночи перед тренировкой. Ни поздних сообщений, ни извинений, ни вопросов. Никаких следов прошедшего дня в словах — только его тяжелый осадок во всем остальном. Илья секунду смотрел на экран. Затем открыл галерею. Фотография была там. Шейн в зеркале. Порозовевший. Открытый. Беззащитный так, как это перестало быть абстракцией в ту секунду, когда камера запечатлела момент. Стул. Отражение. Рука самого Ильи, едва заметная на краю кадра. Он смотрел на снимок. Не потому, что ему нужно было увидеть его снова. А потому, что какая-то порочная часть него хотела знать, что он почувствует сейчас. Ответ пришел мгновенно. Пульс снова участился. На этот раз не от желания. От чего-то более жесткого. Злого. Тот же токсичный коктейль из жажды власти и обиды, который выгнал его из той квартиры. Он подумал о Мерсере, весь день стоявшем рядом с Шейном. Подумал о гневе Шейна в раздевалке. Подумал о той фразе. Губы Ильи сжались в тонкую линию. Он выбрал фото и нажал «отправить». Изображение покинуло его телефон и появилось в чате. Секунду он смотрел на него в окне переписки и не чувствовал абсолютно ничего. Затем начал печатать. Будь у меня в кабинете завтра в 6:10. Один. Он посмотрел на предложение. Слишком много выдает. Удалил. Написал снова. Завтра. 6:10. Не заставляй меня снова тебя искать. Так лучше. Холоднее. Он ничего не добавил. Никаких объяснений. Никаких смягчающих слов. Ни единого упоминания о фото. Само фото было достаточным аргументом. Он нажал «отправить». Ветка переписки замерла. Илья сидел на краю кровати с джерси на коленях, глядя на бледные полосы городского света на полу, и ждал. Ему не следовало хотеть ответа. Но он его хотел. Прошла минута. Затем вторая. Телефон в руке молчал. Тишина в квартире вернулась в свое привычное состояние, но теперь она казалась другой — словно сам факт отправки сообщения изменил состав воздуха. Ход сделан. Яд снова пущен в кровь. Нить между ними снова натянута его собственной рукой до предела. Он ненавидел ту уверенность, что поднималась сейчас где-то под ребрами. Это не было раскаянием. Это было нечто худшее. Предвкушение. В 20:54 экран вспыхнул. Шейн. Пока без текста. Просто индикатор набора текста: три точки появлялись, исчезали и появлялись снова. Илья смотрел на них не мигая. Пузырек набора исчез. Сообщение не пришло. Целых пять секунд не происходило ничего. Затем телефон коротко вибрировал. Один-единственный ответ. Окей. Илья долго смотрел на это слово. Затем, очень медленно, положил телефон на тумбочку экраном вниз. Снаружи, под его окнами, город продолжал свое движение, расчерченный чистыми белыми линиями. Но внутри этой комнаты больше ничего не казалось чистым. Потому что Шейн ответил. Потому что Шейн придет. Потому что, несмотря на всё произошедшее, одного слова всё еще было достаточно, чтобы Илья почувствовал: он только что открыл дверь, которую уже не сможет закрыть.