Последний сезон

Шейн подошел к кабинету Ильи в 6:08. Он остановился перед дверью, презирая себя за то, что отметил это. На две минуты раньше. Для кого угодно пустяк. Для него — целая вечность. Коридор, где располагались кабинеты руководства, в этот час был тише, чем остальная арена. Здание уже начало просыпаться: где-то в глубине тоннелей раздавался скрежет коньков по бетону, слышались голоса персонала, глухой металлический лязг переносимой экипировки, но здесь всё оставалось холодным, чистым и контролируемым. Ковровое покрытие вместо резинового, матовое стекло вместо бетонных блоков. Фотографии в рамках. Кубки в нишах с подсветкой. Та часть организации, которая отвечала за планирование. Респектабельная часть. Казалось неправильным стоять здесь, когда пульс зашкаливает, а в голове всё еще горит то сообщение. «Завтра. 6:10. Не заставляй меня снова тебя искать». И до этого — хуже слов — то самое фото. Оно появилось в переписке без предупреждения. Без контекста. Без попытки смягчить удар. Просто само изображение, вырванное из той квартиры и снова ставшее резким, неоспоримым фактом. Шейн в зеркале. Шейн на коленях у Ильи. Шейн, выставленный напоказ именно так, как он все выходные пытался забыть, убеждая себя, что это его не изменило. Это сработало. Не так, как, вероятно, хотел Илья. Не «чисто». Но сработало. Шейн смотрел на экран до тех пор, пока лицо не обожгло жаром, а руки не задрожали. Он трижды набирал и стирал разные ответы, прежде чем остановиться на том, что выдавало его меньше всего. «Окей». После этого он почти не спал. Не потому, что боялся кабинета как такового. Страх был бы проще. У страха есть форма. Здесь всё было куда запутаннее. Гнев. Стыд. Уродливое осознание того, что даже после всего — после этого фото, после угроз и того, как Илья оставил его в той квартире, словно произошедшее там стало для него приемлемым только тогда, когда превратилось в жестокость — какая-то часть Шейна всё еще хотела его видеть. Всё еще реагировала. Всё еще чувствовала то же унизительное, животное притяжение в ту секунду, когда на экране вспыхивало имя Ильи. Эту часть себя он не мог простить. В дальнем конце коридора открылась дверь. Шейн инстинктивно выпрямился. Это был Мерсер. Он вышел из видеозала с планшетом и двумя бумажными стаканчиками кофе; его темно-русые волосы были еще влажными после душа, а черная толстовка «Медведей» застегнута до середины горла. Он выглядел слегка удивленным, увидев Шейна так рано, а затем — ничуть не удивленным, что почему-то дезориентировало еще сильнее. — Ты на ногах раньше всей остальной цивилизации, — тихо произнес Мерсер. Шейн взглянул на стаканчики. — Ты тоже. Мерсер улыбнулся. — Я проиграл битву с джетлагом, и кофе победил. Поровнявшись с ним, он замедлил шаг. Его взгляд на мгновение скользнул по закрытой двери кабинета, затем снова вернулся к лицу Шейна. Не любопытствующий. Просто подмечающий — так он замечал большинство вещей, не превращая это в допрос. — Ты в порядке? — спросил он. Вопрос повис между ними — простой и будничный. Шейн мог бы солгать. Почти солгал. Но потом он вспомнил вчерашний день: как Мерсер спрашивал разрешения, прежде чем коснуться его спины; как заранее составил расписание, чтобы свести к минимуму сюрпризы; как сидел напротив него за ланчем, не пытаясь заполнить тишину просто потому, что она возникла. — Я в норме, — ответил Шейн. Мерсер смотрел на него на полсекунды дольше, чем следовало. — Прозвучало убедительно. В его тоне было достаточно юмора, чтобы в любой другой день Шейн нашел, что ответить. Но сегодня он лишь произнес: — Со мной не нужно церемониться. Уголки губ Мерсера слегка дрогнули. — Это я еще не церемонился. Он перехватил оба стакана в одну руку, а второй протянул один Шейну. — Возьми это, пока я не пожалел о своей доброте. Шейн уставился на стакан. Мерсер, будто в точности прочитав его колебания, добавил: — Без обязательств. А если не хочешь, мне достанется два. Шейн взял кофе. Стакан обжигал его холодные пальцы. — Спасибо. — Не за что. — Мерсер понизил голос еще сильнее — не из секретности, а просто из уважения к тишине коридора. — У тебя такой взгляд... Шейн нахмурился. — Какой взгляд? — Который говорит о том, что кто-то в этом кабинете сейчас будет вести себя крайне раздражающе. Это заставило Шейна выдохнуть — звук был куда ближе к смешку, чем ему хотелось бы. Мерсер это заметил. Разумеется. — Ну вот, другое дело, — сказал он. — Если он начнет строить из себя диктатора еще до восхода солнца, помни, что нам остальным живется не лучше. Дверь кабинета открылась. Ни один из них не слышал движения внутри. Илья стоял в дверном проеме, всё еще держась рукой за ручку. Выражение его лица было абсолютно нейтральным. Это было первое, что заметил Шейн. Второе — то, что взгляд Ильи немедленно и с хирургической точностью переместился на кофе в руке Шейна. В его лице ничего не изменилось. Но атмосфера в коридоре всё равно стала другой. Мерсер не шелохнулся. — Доброе утро, — произнес он с тем же непринужденным профессионализмом, с которым общался со всеми в этом здании с момента приезда. — Как раз напоминал Холландеру, что кофеин не заменяет характер. Взгляд Ильи поднялся от стакана к лицу Шейна. — Ему понадобится не только кофе. Ответ прозвучал достаточно сухо, чтобы сойти за обычное замечание. Это и делало его хуже. Мерсер, казалось, не услышал резкости. Или услышал, но предпочел проигнорировать. — Справедливо, — сказал он. — Постарайтесь не слишком сильно веселиться. Затем он посмотрел на Шейна: — Кофе можешь оставить себе. Он ушел прежде, чем Шейн успел что-то ответить. Звук его шагов затих в коридоре. Шейн остался на месте на секунду дольше, чем следовало: стакан в руке, Илья перед ним, открытый кабинет за спиной. Воздух между ними уже был пропитан тяжестью того, что еще не было сказано. Илья отступил первым. — Заходи. Ни приветствия. Ни объяснений. Шейн подчинился, потому что стоять в коридоре было еще хуже. В кабинете было холоднее, чем в коридоре. Это поразило его сразу. Пространство оказалось именно таким, какого стоило ожидать от Ильи, и в то же время не совсем таким, как он себе представлял. Темное дерево. Стеклянная стена, выходящая на запасную ледовую арену внизу. Только «дипломатический» порядок. Фотография капитана в рамке. Несколько наград. Полка с папками, расставленными так ровно, будто их вымеряли по линейке. Письменный стол был девственно чист, за исключением черной папки, планшета и пульта. Ничего личного. Ничего мягкого. Но Шейна остановил не кабинет. Его остановил экран. На настенном мониторе напротив стола стояло на паузе видео. Шейн мгновенно узнал кадр. Вчерашняя тренировка. Отработка переходов. Мерсер стоит рядом у бортика: одна рука на лопатке Шейна, другая ненадолго легла на бедро, поправляя угол. Сам Шейн вполоборота, лицо серьезное, глаза опущены в глубокой концентрации. Шейн перестал дышать. Позади него щелкнула закрывшаяся дверь. Звук отозвался тяжестью где-то внизу живота. Какое-то время оба молчали. Изображение на экране застыло между ними — замершее и слишком разоблачающее для чего-то, что любому другому показалось бы пустяком. Затем Шейн заговорил — потому что причина, по которой он пришел, всё еще существовала, и ему нужно было за нее ухватиться, пока комната окончательно не изменила форму: — Удали фото. Илья прошел за стол и положил телефон рядом с папкой. Он не сел. — И тебе доброго утра. Шейн не двинулся с места. — Удали его. Илья посмотрел на него. Шейн уже привык — мучительным образом — ко многим видам тишины, которые умел создавать Илья. Тишина, которая наказывает. Тишина, которая испытывает. Тишина, которая ждет, пока другой человек сам себя разрушит. Эта была другой. Более усталой. Более опасной. — Закрой кофе, — сказал Илья. Шейн мельком глянул вниз. Он не сделал ни глотка. Он поставил стакан на край стола, не отрывая от Ильи взгляда. — Удали фото. Глаза Ильи один раз скользнули к экрану за спиной Шейна, затем снова к нему. Вместо ответа он взял пульт и запустил видео. Запись пришла в движение. Мерсер наклонился, сказал что-то, чего Шейн не слышал из-за беззвучного воспроизведения, поправил положение его плеч терпеливыми, точными руками, отступил назад, посмотрел, как Шейн повторяет движение, и кивнул. Илья снова поставил клип на паузу. — Тебе это было нужно? Вопрос был задан настолько бесстрастно, что Шейн почти не уловил скрытую в нем ядовитую горечь. Он уставился на Илью. — Что? — Тебе было нужно, чтобы он касался тебя, чтобы ты понял замечание? Лицо Шейна вспыхнуло. Не из-за Мерсера. Из-за того, как Илья это преподнес. Из-за того, что всё это было препарировано, изолировано и принесено сюда, в эту комнату, на этот экран — как будто Илья потратил на это время. Как будто этот момент стоил того, чтобы забрать его с собой после тренировки. — Он сначала спросил, — бросил Шейн. Губы Ильи сжались. Перемена была крошечной, но Шейн всё равно её заметил. На секунду всё замерло. Затем Илья отложил пульт с преувеличенной осторожностью. — Кажется, для тебя это важно. Шейн чувствовал, как пульс бьет в горло. — Да. Ответ вырвался слишком быстро. Он не стал его забирать назад. После этого Илья долго на него смотрел. Офис вокруг них тихо гудел. Вентиляция. Далекий скрежет коньков под стеклом. Собственное дыхание Шейна казалось громче, чем следовало. Наконец Илья произнес: — Любопытно. Тихое слово. Но не спокойное. Шейн скрестил руки на груди, потому что внезапно ему потребовалось куда-то деть самого себя. — Удали фото. Илья потянулся за телефоном. На одну опасную, глупую секунду Шейн почувствовал облегчение, прежде чем успел его подавить. Илья разблокировал телефон. Открыл переписку. Открыл изображение. Шейн увидел его мимолетное отражение в темном стекле стола. Себя. Стул. Зеркало. Тот самый кадр, который он все выходные пытался не вспоминать. Илья нажал «удалить». Протянул руку с экраном ровно настолько, чтобы Шейн увидел, как фото исчезает. — Готово, — сказал он. Шейн посмотрел на него. Что-то было не так. Он понял это еще до того, как Илья коснулся черной папки. Затем Илья открыл её, достал один лист бумаги и положил на стол между ними. Шейну не нужно было подходить ближе, чтобы узнать содержимое. То же самое фото. Распечатанное. На мгновение он перестал чувствовать собственные руки. Снимок лежал на чистой белой бумаге, выглядя более плоским и почему-то еще более жестоким, чем в телефоне. Материальный. Намеренный. Больше не импульсивный. Не ночная угроза, присланная под защитой экрана. А то, что Илья решил сделать реальным. Шейн уставился на лист. Затем на него. — Ты его распечатал. Фраза прозвучала слабее, чем он планировал. Илья не отвел взгляда. — С экранов всё исчезает слишком легко. Это ударило сильнее, чем само фото. Потому что это значило, что он думал об этом. Готовился. Знал, что Шейн придет, и хотел, чтобы в этом кабинете его ждала еще одна версия того же унижения. В груди Шейна всё сдавило так, что стало больно дышать. — Ты правда так сильно хотел, чтобы я знал, что ты обо мне думаешь. В лице Ильи что-то мелькнуло. Исчезло почти мгновенно. — Если бы это было тем, что я о тебе думаю, тебя бы в этом кабинете не было. Ответ был настолько холодным, что Шейну потребовалось время, чтобы осознать его истинный смысл. Затем гнев вернулся — так быстро, что показался почти очищающим. — Уничтожь его, — повторил он. Илья полностью проигнорировал просьбу. Вместо этого он снова взял пульт и нажал «play». Мерсер на экране двигался в тишине. Тело Шейна меняло положение под его руководством. Мерсер отступил. Сказал что-то еще. Шейн кивнул. Илья снова поставил видео на паузу, когда Мерсер был еще рядом с Шейном. — Он получил целый день с тобой, — произнес Илья. Шейн уставился на него. Вот оно. Не версия благородного наставника. Не публичное лицо. То, что скрывалось под ними. — Что? Выражение лица Ильи стало настолько контролируемым, что почти перестало казаться человеческим. — Он получил твой график. Твое внимание. Твое доверие — меньше чем за час. Слова падали одно за другим, тяжелые и весомые. Шейн чувствовал, как в ответ внутри него что-то заостряется. — Так вот в чем дело. — А ты как думал? В чем? Шейн посмотрел на экран, затем снова на него. — Не в хоккее. Впервые с тех пор, как он вошел в кабинет, в лице Ильи промелькнуло что-то похожее на жизнь. Не тепло. Что-то более мрачное. Признание, возможно, того, что Шейн перестал притворяться перед ним. — Нет, — подтвердил Илья. — Не в хоккее. От этой откровенности комната словно стала меньше. Шейн сильнее сжал пальцами собственные локти. — Мерсер просто делал свою работу. — Он не слезал с тебя весь день. Фраза вылетела слишком быстро. Оба это услышали. Челюсть Ильи сжалась, словно он пожалел о формулировке в ту же секунду, как она прозвучала. Шейн не дал ему поправиться. — Он помогал. — Я знаю, что он делал. — Он сначала спросил. Это был удар под дых. На этот раз он достиг цели полностью. Илья отвел взгляд лишь на мгновение — в сторону стеклянной стены за спиной Шейна, на лед внизу, на всю арену, расчерченную чистыми белыми линиями. Когда он снова посмотрел на Шейна, его взгляд был еще жестче. — Видимо, это делает его святым. Шейн почувствовал, как гнев и стыд вспыхнули одновременно. — Он не такой, как ты. Тишина. Собственный голос Шейна показался в ней слишком громким. Затем — потому что он уже зашел слишком далеко, чтобы останавливаться; потому что фото лежало на столе между ними; потому что Илья распечатал его, вывел Мерсера на экран и вытащил всё самое уродливое в одну комнату, ожидая, что Шейн не истечет кровью — он добавил: — Он порядочный человек. Эффект последовал незамедлительно. Илья полностью замер. Не расслабленная неподвижность. Не дисциплина. Что-то более натянутое. Опасное. На секунду Шейну показалось, что он наконец-то перегнул палку. Затем Илья вышел из-за стола. Не быстро. Не агрессивно. И от этого почему-то было только хуже. Шейн не отступал, пока край стола не уперся ему в бедра. Только тогда он понял, что бежать ему некуда — здесь нет «безопасных» зон. Илья остановился так близко, что Шейн почувствовал запах чистого мыла, холодного воздуха, застрявшего в ворсе темной шерсти, и едва уловимый металлический след катка, всё еще исходивший от него. — Он порядочный, — тихо повторил Илья. Эти слова не звучали как согласие. Пульс Шейна подскочил. — Ты меня услышал. Илья сделал еще один шаг. Теперь пространства не осталось совсем. Стол за спиной Шейна. Илья перед ним. Границы кабинета вокруг них будто истончились и исчезли. — Он весь день пытался сделать так, чтобы тебе было комфортно, — сказал Илья. С каждым предложением его голос становился всё ниже. В нем появилась та хриплая тишина, от которой Шейну всегда казалось, что опасность кроется не в самих словах, а где-то под ними. — И что? — И то, что я стою слишком близко, — произнес Илья, — а ты забываешь, как дышать. Шейн сбился с дыхания прямо по сценарию. Жар унижения прошиб его насквозь, потому что Илья это увидел. Конечно, увидел. — Это ничего не значит. — Нет? — глаза Ильи на мгновение опустились к губам Шейна — быстро и сокрушительно. — Любопытно. Затем он протянул руку. Не к его лицу. Не ниже. Его ладонь сомкнулась на запястье Шейна. Хватка была твердой, уверенной, ее было невозможно истолковать двояко. Не причиняющая боли, но достаточно властная, чтобы всё тело Шейна отозвалось раньше, чем разум успел осознать происходящее. Пульс под пальцами Ильи бешено подскочил. Илья это почувствовал. Шейн понял это в ту же секунду — по тому, как едва заметно изменилось выражение лица Ильи. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы стереть последние остатки дистанции, которую тот пытался удерживать. — Мерсер не знает, как бьется твой пульс, — произнес Илья. Эта фраза прошила Шейна насквозь, словно лезвие. — Отпусти. Илья не подчинился. — Ты защищаешь «хорошего человека», — сказал он. — Продолжаешь твердить мне, что он на меня не похож. У Шейна пересохло в горле. — Так и есть. — Я знаю. Это был худший из возможных ответов. Потому что в нем не было ни жалости к себе, ни иронии. Только сухое, жестокое согласие. Хватка Ильи на запястье едва заметно усилилась. Затем он качнулся вперед, преодолевая последний дюйм, так что Шейн почувствовал его всем телом сквозь слои одежды — и немедленно, катастрофически себя выдал. Тело отреагировало раньше, чем он успел его остановить. Внизу живота полыхнуло жаром. Желудок свело судорогой. У него не было времени опомниться — Илья почувствовал и это тоже. Оба замерли. Стыд ударил по Шейну с такой силой, что в глазах помутилось. Нет. Только не здесь. Не после этого фото. Не после Мерсера. Не после того, как он защищал порядочность другого мужчины перед единственным человеком, который всё еще мог сотворить с ним это — одним словом, взглядом и слишком опасной близостью. Илья один раз опустил взгляд вниз. Затем снова посмотрел в лицо. Его выражение стало нечитаемым на совершенно новом уровне. Не холоднее. Хуже. — Ты продолжаешь называть его хорошим, — произнес он очень тихо. — Но твое тело раз за разом делает другой выбор. Шейну хотелось провалиться сквозь землю. И одновременно с тем — с пугающей до тошноты ясностью — ему хотелось, чтобы Илья был еще ближе. Это противоречие буквально разрывало его надвое. — Я тебя ненавижу, — выдавил он. Голос сорвался. Прозвучало неубедительно. Недостаточно. В лице Ильи промелькнуло странное выражение — темное, голодное и почти изнуренное. — Нет. Рука на запястье Шейна скользнула выше, ровно настолько, чтобы прижать его предплечье к краю стола. Всё еще не причиняя боли. Всё еще контролируя. — Но тебе следовало бы, — сказал Илья. Слова были тихими и плоскими, и они ударили сильнее всего остального в этой комнате. Потому что Шейн услышал в них правду. Фотография. Угроза. Та квартира. Всё это. Ему действительно следовало его ненавидеть. Но его тело всё еще было возбуждено. И в этот момент стыд стал почти невыносимым. — Уничтожь фото, — прошептал он. Илья не шелохнулся. У Шейна защипало в глазах. Это он тоже в себе ненавидел. — Уничтожь его, — повторил он, на этот раз громче. Тишина. Затем — из-за того, что в этом кабинете, очевидно, больше не осталось места для достоинства; из-за того, что вся эта комната была выстроена лишь для того, чтобы поддерживать контроль Ильи, а Шейн был единственным, что в ней не поддавалось порядку; из-за того, что он не знал, что еще делать, и хотел прекратить это прежде, чем станет еще уродливее... — Пожалуйста. Слово повисло между ними. На секунду Илья выглядел почти потрясенным. Этого не хватило, чтобы он смягчился, но хватило, чтобы Шейн успел заметить трещину в броне прежде, чем та исчезла. Затем большой палец Ильи один раз скользнул по внутренней стороне его запястья. Не нежно. Но и не грубо. Достаточно, чтобы это ощущалось как принятое решение. Стук в дверь расколол тишину комнаты. Оба замерли. Один раз. Затем еще раз, отчетливее. — Розанов? Мерсер. Шейн перестал дышать. Илья не отступил сразу. И в этом было что-то по-настоящему жуткое. Он оставался на месте еще одну долгую, невозможную секунду: его тело всё еще было слишком близко, его рука всё еще прижимала Шейна к столу, распечатанное фото лежало между открытой папкой и пультом, а замершее изображение Мерсера на стене всё еще взирало на них. А затем произошло преображение. Оно было настолько стремительным, что Шейн мог бы не поверить своим глазам, если бы не стоял вплотную. Илья отпустил его запястье. Отступил. Ничего не поправлял. Ничего не приглаживал. Его лицо просто изменилось: выражение разгладилось, превратившись в ту холодную публичную маску, которую он носил как броню, сросшуюся с костями. Когда он ответил, его голос звучал абсолютно нормально. — Да? Шейн уставился на него. За дверью Мерсер произнес: — Тренер хочет записи по развитию до семи. Мне оставить их у персонала или занести позже? Илья не сводил глаз с Шейна, когда отвечал: — Позже. — Понял. Шаги удалились по коридору. Тишина опустилась вновь. Но это была не та тишина, что прежде. Эта была хуже. Потому что теперь Шейн слышал это. Слышал, как быстро Илья может снова стать обычным. Как легко он может стереть в комнате все улики, кроме тех, что оставляют следы, невидимые для чужих глаз. Илья наконец потянулся к столу и взял распечатанное фото. На одну иррациональную секунду Шейну показалось, что он его порвет. Вместо этого Илья сложил его один раз — аккуратно, край к краю — и убрал во внутренний карман пиджака. Затем закрыл папку. Этот жест казался более окончательным, чем если бы он сказал что угодно. Шейн во все глаза смотрел на него. — И это всё? Илья выдержал его взгляд. — Нет, — тихо ответил он. Слово повисло в воздухе, тяжелое и бесполезное. Затем он шагнул в сторону и открыл дверь кабинета. Коридор за ней выглядел нормальным. Пустым. Светлым. Безобидным. — Завтра, — сказал Илья. Всё тело Шейна напряглось. Не из-за самого слова. А потому, что теперь он знал: когда Илья говорит «завтра» таким тоном, это не значит ничего и одновременно значит всё. Он не двигался. Глаза Ильи опустились один раз — всего один — к губам Шейна. Затем ниже. Затем снова к лицу. Когда он заговорил снова, его голос стал настолько низким, что предназначался только им двоим. — Постарайся не брать у него кофе до восемнадцати десяти. Жестокость этой фразы была настолько абсурдно конкретной, что Шейн почувствовал, как к нему возвращается гнев, принося с собой долгожданную опору. — Пошел ты к черту. Что-то похожее на удовлетворение тронуло губы Ильи. Не улыбка. Хуже. — Может, когда-нибудь, — отозвался он. Шейн вышел прежде, чем реальность в этой комнате снова успела накрениться. Он дошел до середины коридора, когда осознал, что запястье в том месте, где его держал Илья, всё еще горит. И долго еще после того, как он должен был успокоиться, долго после того, как дверь кабинета закрылась за его спиной, а здание приняло свои привычные очертания, одна мысль сидела у него под кожей, ноя, как застарелый ушиб. Илья не удалил фотографию. Он просто переложил её поближе к сердцу.