Последний сезон

Шейн дважды проверил защелку на окне. Затем входную дверь. Затем плиту, хотя он уже несколько часов не готовил ничего, что требовало бы включения конфорок. Затем кран в ванной. Свет на кухне. Положение стульев вокруг стола. То, как сложен плед на диване — один угол свисал чуть ниже другого, и последние одиннадцать минут это зудело где-то на периферии зрения. Только когда всё снова стало выглядеть правильно, он замер посреди квартиры и попытался просто вздохнуть. Здесь было тихо — именно так, как ему было нужно в конце такого дня. Ни телевизора. Ни музыки. Ни шума посудомоечной машины на фоне. Только едва слышное гудение холодильника, приглушенный шум города за закрытыми окнами и мерная, контролируемая тишина вещей, стоящих на своих местах. На столе рядом с записями лежал открытый ноутбук. Перед ним в три ровные колонки было расписано расписание на завтра. Время подъема. Время в пути. Тренировочный блок. Окно для восстановления. Прием пищи. Видеоразбор. Обычная архитектура жизни, которая оставалась управляемой только до тех пор, пока была предсказуемой. Он уже дважды переписал план на утро более аккуратным почерком, потому что первый черновик выглядел поспешным, а во втором одна линия вышла слегка кривой. Обычно это помогало. Сегодня не помогало ничего. Кабинет Ильи преследовал его весь вечер острыми занозами, впившимися под кожу. Фото на столе. То, как Илья его распечатал. То, как он сложил его один раз и убрал во внутренний карман пиджака вместо того, чтобы порвать на глазах у Шейна. То, как его ладонь сомкнулась на запястье — будто у него было полное право знать, что там бьется. То, как на полсекунды изменилось его лицо, когда Шейн сказал «пожалуйста». И под всем этим, хуже унижения, хуже гнева, хуже того факта, что Мерсер каким-то образом стал частью этого хаоса, даже не желая того, скрывалась еще более горькая правда, к которой Шейн весь вечер старался не прикасаться. В том кабинете Илья смотрел на него как человек, стоящий на краю обрыва и презирающий себя за желание прыгнуть. Шейн потер лицо рукой. Он ненавидел то, что до сих пор видел этот взгляд. Но еще больше он ненавидел то, что какая-то часть его самого постоянно к нему возвращалась. На кухонном столе вспыхнул телефон. Внезапное сияние заставило его тут же обернуться. Секунду он просто смотрел на него через всю комнату, чувствуя, как пульс тяжело ударил под кожей. Он не ждал ничего важного. Мать позвонила бы, если бы он ей понадобился. Персонал команды обычно пишет на почту. Мерсер не стал бы присылать сообщения так поздно, если бы что-то не изменилось, а если бы и изменилось — он, скорее всего, прямо в первой строке написал бы, в чем дело. Шейн подошел к столу и взял телефон. Неизвестный номер. Первой реакцией было раздражение. Второй — мгновенное узнавание, настолько быстрое и инстинктивное, что желудок свело прежде, чем он успел открыть сообщение. У номера не было имени. Его и не могло быть. Номер Ильи уже был сохранен у него в контактах. И всё же он знал. Просто знал. Он открыл текст. «Открой дверь». Это всё. Ни привета. Ни объяснений. Ни имени. Шейн застыл. Квартира внезапно показалась слишком тихой, слишком упорядоченной, слишком небезопасной. Гудел холодильник. Где-то в стене стукнула труба. Снаружи, далеко внизу, шины шелестели по мокрому асфальту. Каждый звук казался обостренным из-за знания, которое он держал в руке. Кто еще мог так написать? Кто еще мог явиться без предупреждения и ожидать повиновения, уложившись в два слова? Пальцы сильнее сжали телефон. Ему следовало спросить, кто это. Ему следовало оставить сообщение непрочитанным и вернуться к столу, к своим записям и к жизни, в которой всё еще был смысл, пока в ней не было Ильи. Ему следовало сделать десять разных вещей. Вместо этого он пошел к двери. Он не открыл её сразу. Сначала посмотрел в глазок — замерев всем телом, чувствуя, как дыхание перехватило где-то высоко в груди. В коридоре стоял Илья. Одна его рука упиралась в стену рядом — не небрежно, не как у человека, который просто ждет, а как у того, кому была нужна опора, и кто притворялся, что это не так. Пальто было расстегнуто. Волосы на висках намокли и казались темнее обычного. Лицо выглядело... неправильно. Не просто усталым. Не просто злым. Неправильным так, что Шейн почувствовал это прежде, чем смог подобрать слово. Бледнее, чем всегда. Слишком мало контроля в складках у рта. В одних чертах — застывшая неподвижность, в других — пугающая расслабленность. Он выглядел как человек, который слишком долго держал себя в вертикальном положении на одной лишь силе воли и только что достиг точки, где воли стало недостаточно. Шейн отпер замок и открыл дверь. Сначала в квартиру ворвался холод. Затем — запах. Водка. Резкий и безошибочный. А под ним — что-то химическое, горькое до такой степени, что у Шейна все внутри оборвалось. Запах был не сильным, но ощутимым. Ощутимым так, как ощущаются предупреждающие знаки; так пахнут залы ожидания в больницах — антисептиком, даже когда там на вид идеально чисто. — Что ты сделал? Илья медленно поднял голову. Вблизи масштаб ущерба стал очевиднее. Его зрачки были слишком расширены для тусклого света коридора. На скулах горел нездоровый румянец. Его взгляд нашел лицо Шейна и замер на нем с явным усилием, будто сосредоточиться на одной точке в пространстве стало для него непосильной задачей. — Не заставляй меня стоять здесь, — произнес он. Голос был ниже обычного, хриплый, пропущенный через что-то тяжелое. Шейн не отошел в сторону. — Что ты сделал? Илья моргнул. Медленно. — Я пришел сюда. — Это я вижу. На секунду всё между ними замерло, за исключением тонкой струйки холодного воздуха, проникавшей из холла. Затем Илья сказал с честностью настолько обнаженной, что она ударила под дых: — Ты... это — единственное место, о котором я подумал. Шейн перестал дышать. Коридор, казалось, сузился. Он молча отступил в сторону. Илья переступил порог. Шейн быстро закрыл за ним дверь и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Илья качнулся — всего один раз, едва заметно, посреди квартиры. Эта крошечная потеря равновесия испугала его больше, чем если бы Илья рухнул на пол. — Что ты принял? Тишина. — Что ты принял? Илья провел ладонью по рту. — Снотворное. — Сколько? Пауза. Затем: — Две. — Ты должен был принять одну. Снова пауза. — Да. Шейн посмотрел на него. — И ты пил. — Да. — Сколько? — Не знаю. Ответ прозвучал слишком ровно, слишком безразлично. Шейн почувствовал, как сквозь страх, осевший в животе, быстро поднимается жаркий гнев. — Господи, Илья... Он в два шага пересек комнату и схватил его за рукав. Шерсть пальто была холодной под пальцами. Сам Илья под ней казался слишком горячим. — Сядь. — Я в порядке. — Нет. — Я стою на ногах. — Ты пьян и наполовину под кайфом от таблеток. Илья посмотрел на него со странным, измученным вниманием, а затем позволил усадить себя на диван. Это напугало Шейна почти так же сильно, как водка. Трезвый, когда он был в своем обычном состоянии, Илья воспринимал любую практическую заботу как личное оскорбление. Беспокойство. Инструкции. Вопросы. Помощь. Иногда даже простую доброту. Сегодня же он сел просто потому, что Шейн велел ему сесть. Шейн ушел на кухню, наполнил стакан водой, вернулся и протянул его Илье. Тот взял его без споров. Их пальцы соприкоснулись на полсекунды, и Шейн возненавидел себя за этот дурацкий разряд, прошивший тело; возненавидел то, что его плоть всё еще знала, как отвечать, даже сейчас, когда в груди тяжелым и уродливым грузом осел страх. Илья выпил половину и с преувеличенной осторожностью поставил стакан на журнальный столик. Какое-то время оба молчали. Шейн продолжал стоять: садиться казалось слишком интимным жестом, а мерить комнату шагами означало бы сделать обстановку еще более гнетущей. Собственная квартира никогда еще не казалась ему настолько чужой. Сложенный плед. Записи на столе. Темная кухня за ними. Всё находилось именно там, где и должно быть, за исключением Ильи — с расстегнутым пальто, усталым видом и «неправильными» глазами. Одним своим присутствием он делал всё пространство вокруг нестабильным. Наконец Шейн произнес: — Ты мог покалечиться. — Я знаю. Ответ последовал незамедлительно. — Тебе нельзя было смешивать это с алкоголем. — Я знаю. — Тогда почему ты это сделал? На этот раз пауза затянулась. Илья откинулся на спинку дивана и на мгновение закрыл глаза, словно сам вопрос имел физический вес. — Не мог там оставаться, — выговорил он. — Дома? — Да. — И что это значит? Илья снова открыл глаза. — Это значит, что я не мог там оставаться. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня сейчас есть. Шейн уставился на него. Взгляд Ильи медленно блуждал по квартире, фиксируя лампу, стол, тетради, задернутые шторы, выверенный порядок вещей, и в его лице что-то изменилось. Не смягчилось. Разгладилось, возможно. Или нет — обнажилось. — Здесь по-другому звучит, — сказал он. Шейн нахмурился. — Что? — Твоя квартира. — Илья посмотрел на окно, затем на кухню и снова на него. — Звучит так, будто здесь кто-то живет. Эти слова проникли Шейну в самую грудь и остались там. Он вспомнил квартиру, которую много раз за эти годы рисовал в своем воображении, так и не увидев воочию квартиру Ильи. Четкие линии. Тишина. Всё под контролем. Место, выстроенное как броня. Он подумал о фразе Ильи: «Я не мог там оставаться». И впервые этот образ тотального контроля не показался ему могущественным. Он показался ему одиноким. — Ты мог кому-нибудь позвонить, — тише сказал Шейн. — Нет. — Светлане. — Нет. — Врачу. Тишина. — Своему брату. При этих словах в лице Ильи промелькнуло что-то темное и горькое. Не совсем горесть — что-то более изматывающее. — Нет. Шейн был не настолько глуп, чтобы давить в эту точку снова. Он на секунду опустил взгляд на свои руки, затем снова посмотрел на гостя. — Ты не должен больше так делать. — Я знаю. — Я серьезно. — Я тоже. В том, как он это сказал, было нечто, заставившее Шейна замереть. Не потому, что это прозвучало уверенно. Напротив. Это был голос человека, говорящего сквозь тонкую трещину в самом себе, пытающегося сохранить слова чистыми, в то время как всё под ними рушится и смещается. А затем, с той же резкостью, которая всегда определяла его личность, даже когда он едва держался, Илья произнес: — Мерсер хочет тебя. Шейн моргнул. — Что? Илья смотрел на него теперь с тем самым тяжелым сосредоточением. — Он смотрит на тебя. Шейн застыл на месте. Этот резкий переход был почти нереальным, и в то же время — пугающе логичным. Он вписывался в общую картину слишком идеально. Конечно, даже в таком состоянии, даже с запахом водки и таблетками, притупившими его чувства, какая-то часть Ильи всё еще была зациклена на этом. — Он помогал мне, — сказал Шейн. — Я знаю, как выглядит помощь. Ответ прозвучал сухо и безапелляционно. — Я тоже знаю. — Нет, не знаешь, — отрезал Илья. Губы Шейна сжались в узкую линию. — А ты, значит, знаешь. — Я знаю этот взгляд. — Какой взгляд? — Тот самый, когда человеку нужно гораздо больше, чем тот предлог, которым он пользуется. Шейн почувствовал, как затылок обдало жаром. — Он не такой, как ты. Тишина наступила мгновенно. Илья смотрел на него очень долго. Затем произнес — тихо и без тени иронии: — Я знаю. Это было почему-то хуже всего. Потому что в этих словах не было попытки оправдаться. Никакого желания казаться лучше, чем он есть. Только жестокое согласие. Я знаю. Комната будто слегка накренилась. Шейн скрестил руки на груди — скорее для того, чтобы занять чем-то руки, чем ради защиты. — Тогда перестань так говорить. — Как? — Будто ты имеешь право решать за всех, что они имеют в виду. Взгляд Ильи оставался прикованным к нему. — Я не решаю. Я замечаю. Эти слова ударили по Шейну сильнее, чем следовало. Потому что это была правда, не так ли? Бесящая, неоспоримая правда. Илья замечал то, что другие упускали. На льду, в раздевалке, в самом Шейне. Он замечал слишком много, и всякий раз, когда Шейн убеждал себя, что это всего лишь хоккей, наставничество, контроль или проекция, Илья делал что-то, что делало эти объяснения никчемными. — Мне плевать, как Мерсер на меня смотрит, — бросил Шейн. — Нет. — Глаза Ильи один раз опустились — быстро и мучительно — к губам Шейна и снова вернулись к его глазам. — Тебе важно, как смотрю я. Всё тело Шейна одеревенело. Ему следовало ответить немедленно. Следовало выставить его вон. Следовало сделать что угодно, кроме как стоять в тишине и позволять правде этого предложения прошивать себя насквозь, точно лезвие. Илья медленно наклонился вперед, положив предплечье на бедро. С затуманенным взглядом, измотанный, он всё еще оставался пугающе точным в том, что выбирал говорить. — Я не должен был оставлять тебя так, — сказал он. У Шейна перехватило горло. — Я не должен был делать тот снимок. — Я знаю. — Я не должен был его отправлять. — Я знаю. Тень раздражения мелькнула на лице Ильи. — Хватит это повторять. — А что ты хочешь, чтобы я сказал? Илья опустил взгляд на свои руки. — Я не знаю. Этот ответ словно что-то надломил в пространстве комнаты. Шейн никогда раньше не слышал от него этой фразы. Ни в моменты раздражения. Ни как попытку уйти от темы. Ни как часть стратегии. Я не знаю. На секунду Шейн забыл, что должен злиться. Он сделал шаг ближе прежде, чем успел себя остановить. Илья это увидел. Медленно, словно двигаясь в толще воды, он поднял одну руку. — Иди сюда. Слова прозвучали тихо. Едва громче выдоха. Шейну следовало остаться на месте. Вместо этого он преодолел последние сантиметры, разделявшие их, и остановился прямо перед диваном. Теперь он отчетливо чувствовал запах водки, исходивший от дыхания Ильи. А под ним — чистый аромат мыла, холодного воздуха, влажной шерсти. И еще глубже — что-то более теплое, безошибочно принадлежащее только ему. Илья протянул руку и сомкнул пальцы на запястье Шейна. Не неуклюже. Не неуверенно. Точно. Его пальцы легли на внутреннюю сторону запястья так, словно они искали именно это место всё это время. Дыхание Шейна сбилось от этого прикосновения. Он посмотрел на его руку, затем снова в лицо Ильи. Илья закрыл глаза. Всё в нем начало меняться. Линия рта чуть смягчилась. Плечи опустились почти незаметно. Напряжение, которое сидело в нем — жесткое и неподвижное с той самой секунды, как Шейн открыл дверь — начало ослабевать, не исчезая совсем, но становясь менее острым. Шейн смотрел на него сверху вниз. — Что ты делаешь? Вопрос прозвучал мягче, чем он планировал. Большой палец Ильи один раз мазнул по коже прямо над пульсом Шейна. Не ласка. Просто контакт. — Нужно было почувствовать, — пробормотал он. — Что? — Что ты здесь. Эта фраза легла между ними с пугающей интимностью. Пульс Шейна под его пальцами подскочил еще сильнее. Илья это почувствовал, и в его лице тут же что-то неуловимо изменилось — что-то похожее на облегчение, если бы «облегчение» не было слишком простым словом для того, что происходило. Он продолжал держать его за запястье. Долгий момент единственными звуками в квартире оставались гудение холодильника, шум города за стеклом и дыхание Ильи — более тяжелое, чем обычно, но постепенно выравнивающееся. Затем он произнес, всё еще не открывая глаз: — Когда я был ребенком, я думал, что если буду проверять достаточно часто и достаточно сильно, то, может быть, что-то снова заведется. Шейн замер. Илья открыл глаза. На секунду он выглядел почти испуганным тем, что произнес это вслух. Затем его хватка чуть усилилась, словно пульс Шейна был единственной стабильной вещью в этой комнате. — Забудь, что я это сказал. Шейн не ответил. В этом не было нужды. На такое нельзя было ничего ответить, не разрушив момент и не обесценив его. Тишина вокруг них изменила форму. Илья не убирал руку. Когда он заговорил снова, слова давались ему медленнее, будто им приходилось пробиваться сквозь слишком много запертых дверей, прежде чем выйти на поверхность. — Я увидел тебя в Торонто, и ты посмотрел на меня так, будто уже всё знал. — Его рот напрягся. — Не про работу. Не про капитана. Про меня. Шейн чувствовал собственный пульс теперь в каждой клеточке тела. — Ты выбрал меня из-за этого, — сказал он. Взгляд Ильи поднялся к нему. Усталый. Обнаженный. Неправильный — и в этой неправильности Илья был более честным, чем Шейн когда-либо его видел. — Я выбрал тебя, потому что ты был лучшим, — произнес он. — Это было оправдание. Правда этих слов ударила так сильно, что Шейн на самом деле забыл, как дышать. Просмотры. Тот первый взгляд. Всё началось не позже. Не в коридоре, не с галстука, фотографий или квартиры. Всё началось именно тогда. Шейн сглотнул. — Илья… — Я знаю, — снова сказал Илья, но на этот раз фраза прозвучала устало, почти горько. — Я знаю, как это звучит. — Звучит так, будто ты очень пьян. Слабое, разбитое подобие улыбки дернулось в уголке рта Ильи. Не сама улыбка — лишь воспоминание о ней. — Это тоже. Затем, еще тише: — Мне следовало держаться от тебя подальше. Шейн смотрел на него и думал: «Но ты не удержался». А вслух сказал: — Ты пришел сюда. Илья опустил глаза на руку, всё еще сжимающую запястье Шейна. — Да. — Почему? Большой палец Ильи снова сдвинулся, накрывая место, где пульс Шейна бился под кожей. — Потому что я не мог там дышать. — Он поднял взгляд. — А когда я думал об этом месте… я мог. Слова были настолько простыми, что они миновали любую защиту. У Шейна не было ответа. Он знал лишь одно: в груди что-то болело — чистой, странной и острой болью. Прошли часы. После воды, влажного полотенца и тихого спора о том, где Илье спать — на диване или на кровати (Илья проиграл, потому что был слишком измотан, чтобы сражаться всерьез); после того, как Шейн наблюдал, как тот то погружается, то выныривает из неглубокого, вызванного лекарствами сна, ни разу не покинув комнату; после того, как город снаружи выцвел из ночной синевы в серо-голубые сумерки утра — Шейн всё еще не спал. Он сидел в кресле у кровати, поджав под себя одну ногу, и наблюдал за мерным взлетом и падением грудной клетки Ильи. В какой-то момент ночью Илья, не открывая глаз, потянулся и снова нашел запястье Шейна. Во сне он держал его так, как другой человек мог бы держать край одеяла или простыни. Не крепко. Ровно настолько, чтобы сохранять контакт. Шейн позволил ему это. И позволял до сих пор. В комнате слабо пахло чистым бельем, холодным рассветом и едва уловимым следом водки, которая давно перестала казаться чем-то важным во всей этой истории. Важным было то, что Илья пришел именно сюда. Важным было то, что он наговорил слишком много, а потом — слишком мало. Важным было то, что теперь Шейн знал: в Илье есть части, которые даже он сам может выпустить на волю лишь тогда, когда перестает их контролировать. Важным было и то, что Шейн не знал, что утро сделает со всем этим. Он узнал это в 6:41. Илья проснулся мгновенно. Не мягко. Не постепенно. В одну секунду он спал, а в следующую — уже сидел на кровати с резким вдохом, и каждая линия его тела натянулась прежде, чем он окончательно открыл глаза. Его взгляд сначала замер на комнате. Затем на кровати. На кресле. На Шейне. Перемена в его лице была мгновенной. Замешательство. Узнавание. Воспоминание — или та его часть, что была способна ранить. А затем прежний контроль опустился на всё это, подобно защелкнувшейся стальной броне. Шейн почувствовал, как его собственное тело напряглось в ответ. Мгновение никто из них не шевелился. Затем Илья посмотрел на запястье Шейна. Его рука всё еще была там. Он отпустил её немедленно. Потеря контакта ощущалась непропорционально сильной, почти насильственной в том, как быстро пространство между ними снова восстановило свои границы. — Который час? — спросил Илья. Его голос был хриплым после сна, но уже более холодным. Чистым. Ночь выветривалась из него фраза за фразой. — Почти семь. Илья первым отвел взгляд. В сторону окна. В пол. Куда угодно, только не на Шейна. — У меня тренировка. — Да. Снова тишина. Шейн оставался в кресле, потому что если бы он встал, это бы всё усложнило, а сидеть там было невыносимо по-другому. Он всё еще чувствовал фантомный отпечаток руки Ильи на своей коже. Наконец он произнес: — Ты помнишь, как пришел сюда? Это попало в цель. Челюсть Ильи сжалась. — Достаточно. Достаточно. Не «ничего». Не «всё». Достаточно. Шейн посмотрел на него. — Ты много чего наговорил. — Я в этом уверен. Ответ прозвучал слишком быстро и слишком сухо. В груди Шейна, пробиваясь сквозь крайнюю степень изнеможения, вспыхнул гнев. — И это всё? Илья встал. Его движения были слишком осторожными для того, кто хотел притвориться, будто эта ночь ничего ему не стоила. Он потянулся к краю комода, оперся на него на полсекунды, чтобы сохранить равновесие, и тут же убрал руку, прежде чем эта слабость стала очевидной. Шейн заметил и это. — Ты не можешь просто приходить вот так, — сказал он. — Не можешь наговорить всего этого, а потом проснуться и вести себя так, будто это не имеет значения. Илья повернулся к нему. Лицо, которое он «надел» сейчас, не было вполне его публичной маской. Оно было хуже. Публичная маска была отполированной. Здесь же был голый контроль. Контроль, наспех выстроенный поверх чего-то, на что он не хотел смотреть при дневном свете. — Мне не следовало приходить. Эта фраза ударила как пощечина. Шейн вскочил так резко, что ножки стула со скрежетом проехались по полу. — Тогда зачем ты пришел? На одну секунду в выражении лица Ильи промелькнуло что-то почти человеческое, почти ранимое. А потом исчезло. — Я совершил ошибку, — произнес он. В комнате воцарилась тишина. Шейн смотрел на него во все глаза. Вся эта ночь, каждый её час, рука на запястье, надломленные признания, пугающая честность слов «Ты — единственное место, о котором я подумал» — всё это словно рухнуло под тяжестью этих трех слов. Совершил ошибку. Шейн почувствовал, как в груди всё сжалось так сильно, что стало больно дышать. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросил он. Илья промолчал. — Зачем ты продолжаешь это делать со мной? — голос Шейна охрип против его воли. — Зачем ты приходишь сюда и говоришь вещи, которые не скажешь трезвым, а потом просыпаешься и выставляешь всё так, будто я это вообразил? На мгновение Илья посмотрел на него так, что показался старше своих тридцати пяти — старше любого возраста, который можно измерить годами. Просто усталым. Уставшим до мозга костей. Затем он наклонился, поднял пальто с изножья кровати и сказал: — Потому что когда я трезв, я соображаю лучше. Этот ответ был тише остальных. И он был куда более жестоким. Шейн стоял и принимал этот удар. Ему следовало выставить его раньше. Следовало промолчать. Следовало защитить те крупицы достоинства, что оставила ему эта ночь. Вместо этого он произнес: — Я не спал всю ночь. Эта фраза на полсекунды остановила руку Ильи на рукаве пальто. Но он всё равно надел его. Шейн ненавидел его в этот момент. И одновременно с этим хотел, чтобы он обернулся. Это было самым уродливым во всей ситуации. Илья замер в дверях спальни, слегка опершись рукой о косяк. На секунду Шейну — абсурдно — показалось, что он скажет что-то, что исправит хотя бы малейшую часть произошедшего. Он не сказал. Когда он оглянулся, его лицо снова было непроницаемым. — Запри за мной дверь, — бросил он. И вышел. Шейн оставался на месте, пока не услышал, как открылась и закрылась входная дверь. Только тогда он зашевелился. К тому времени, как он подошел к окну, выходящему на главный вход, Илья уже пересекал вестибюль внизу — его темное пальто контрастировало с бледным полом, плечи были расправлены слишком прямо для человека, который едва пережил эту ночь. Он шел, не оглядываясь. А затем, прямо перед выходными дверями, кто-то преградил ему путь, выйдя из бокового коридора. Шейн не слышал слов сквозь стекло, но видел, как Илья замер. Видел, как он обернулся. Видел, как на лице другого мужчины отразились одновременно узнавание и шок. Мерсер. Даже с такого расстояния Шейн узнал его мгновенно. Стать. Темные волосы. То, как он держался — расслабленно, даже когда был застигнут врасплох. В одной руке он держал стакан кофе, в другой — ключи; на нем была гражданская одежда, а не форма команды, будто он только что спустился откуда-то сверху. Илья застыл как вкопанный. Мерсер что-то сказал. Шейн не слышал, но точно знал, как это прозвучало. «Розанов?» Двое мужчин стояли друг против друга в вестибюле дома Шейна, пока над городом медленно разгоралось утро. А наверху, в квартире, чувствуя, как под кожей всё еще горит бессонная ночь, а на запястье ноет фантомный след последнего прикосновения Ильи, Шейн понял: следующая катастрофа уже наступила, хотя не было произнесено еще ни слова.