Последний сезон

Прошло две недели с тех пор, как Илья пришел в квартиру Шейна, пахнущий водкой, снотворным и старой болью; две недели с тех пор, как он сидел на краю кровати Шейна, сжимая его запястье так, словно этот пульс был единственной вещью в мире, способной удержать его на плаву. Две недели с тех пор, как настало утро, и он снова превратил нежность в наказание. После этого он начал его избегать. Не явно. Не так, чтобы это заметил кто-то другой. Илья Розанов был слишком дисциплинирован для очевидных жестов. Он по-прежнему являлся на тренировки. По-прежнему поправлял Шейна на льду. По-прежнему отвечал на вопросы тренеров. Он носил свое капитанство как стальной панцирь, как сдержанность — как всё то, что люди по ошибке принимают за силу, потому что никогда не видели, какой ценой она ему дается. Но он перестал стоять слишком близко. Перестал позволять тишине между ними затягиваться настолько, чтобы она становилась личной. Перестал смотреть на Шейна так, будто видел в нем кого-то, кроме новичка, нуждающегося в наставлениях. Он стал безупречно точным. Холодным так, что издалека это выглядело чистотой, а вблизи ощущалось скальпелем хирурга. Шейн чувствовал каждый дюйм этого холода. И это было самым худшим. Не сама жестокость, хотя и её хватало. Даже не замешательство. Хуже всего было то, что однажды увидев другого Илью — того, что был разбит вдребезги усталостью, химией и той невозможной, потаенной нуждой, — Шейн больше не мог воспринимать эту холодную версию как естественную. Она казалась сконструированной. Намеренной. Стеной, наспех возведенной поверх чего-то, что его напугало. И поскольку Шейн был собой — поскольку он замечал слишком многое, помнил слишком многое и никогда не мог перестать искать структуру даже в боли, — он ощущал отсутствие прежнего Ильи как узор, в котором не хватает важного фрагмента. Мерсер заполнил эту пустоту раньше, чем Шейн осознал, что она вообще есть. Не эмоционально. Не так, как Шейн мог бы назвать вслух. С Мерсером было просто… легче. Он спрашивал разрешение, прежде чем коснуться. Он предупреждал, если планы менялись. Он изучил привычки Шейна, не высмеивая их. Если Шейну нужно было расписание в письменном виде — Мерсер его писал. Если в столовой было слишком шумно — Мерсер тихо перенаправлял его в малый медиа-зал двумя этажами ниже. Если менялся маршрут автобуса или время тренировки — Мерсер сообщал ему заранее, до того, как это случится, чтобы у Шейна было время перестроить свой день в голове. Он никогда не делал из этого представления. И именно поэтому Шейн ему доверял. Не полностью. Шейн не доверял людям полностью. Но больше, чем кому-либо другому в этом здании. Больше, чем тренерам, которые называли хаос частью игры. Больше, чем персоналу, который слишком ярко улыбался и слишком быстро лез обниматься. Больше, чем Илье, который, казалось, понимал всё на свете и при этом умудрялся делать это понимание опасным. С Мерсером было безопасно. Или достаточно безопасно. Именно в таком состоянии их застал Вечер Гордости. Сама игра была грандиозной. Шумной не так, как обычно, — более наполненной, что ли; трибуны казались ярче, теплее, почти наэлектризованными эмоциями, которые меняли саму температуру в здании. Радужная лента на клюшках. Тренировочные джерси. Лига, изображающая солидарность в глянцевых, маркетинговых формах — да, но были и живые люди на трибунах: они держали плакаты и носили цвета с таким выражением лиц, которое выглядело слишком беззащитным, чтобы не ранить. Шейн чувствовал всё это слишком остро. Не потому, что у него были слова для описания своих чувств. У него их не было. Не совсем. Уж точно не тогда, когда дело касалось его самого. Но он ощущал тяжесть того, что на него смотрят через эту конкретную призму, пока он стоит в паре метров от единственного человека, который перевернул его понимание собственного тела, а затем провел две недели, притворяясь, будто ничего не произошло. Он всё равно играл хорошо. Так он всегда поступал, когда мир становился слишком громким. Он превращал всё в точность до тех пор, пока она либо не приносила пользу, либо не переставала иметь значение. Оттава выиграла с преимуществом в две шайбы. В раздевалке после матча было так шумно, что этот гул, казалось, сдирал кожу с черепа Шейна изнутри. Музыка, крики, тела, движущиеся слишком близко, экипировка, летящая на пол, кто-то слишком рано открыл шампанское и получил за это выговор. Шейн сидел на своей скамье дольше необходимого, уперев локти в колени, пытаясь позволить этому хаосу происходить вокруг, но не впуская его внутрь себя. — После — в бар! — крикнул кто-то через всю раздевалку. Тут же поднялся гул согласия. — VIP-зона, — добавил другой голос. — Лига забронировала. — Игры Гордости — значит, идем в гей-бар, парни! Шейн не поднимал головы. Он уже вовсю планировал пути к отступлению. Если он пойдет, то сможет уйти пораньше. Если задержится слишком долго, завтрашний день будет испорчен. Если там будет слишком шумно, можно выйти на улицу, или в туалет, или просто заказать воду и стоять с краю, пока исчезновение не станет социально приемлемым. Он всё еще выстраивал эти варианты в голове, когда Мерсер опустился на скамью рядом с ним. — Приходи хотя бы на час, — сказал он. Шейн продолжал расшнуровывать коньки. — Нет. Мерсер ждал. Это был его стиль. Он никогда не шел на второй заход слишком рано. — Один час, — повторил он. — Сможешь уйти, когда захочешь. — Нет. — Тогда двадцать минут. Шейн посмотрел на него. Мерсер уже наполовину переоделся: волосы влажные после душа, вместо тренировочной кофты — темная рубашка и джинсы. Он непринужденно оперся локтем о край шкафчика. Выражение лица было спокойным. Не то чтобы он уговаривал — скорее, он уже сконструировал компромисс и просто ждал, когда Шейн в него шагнет. — Там будет шумно, — сказал Шейн. — Я знаю. — Там будет толпа. — Я знаю. — Я не пью. Уголки губ Мерсера едва заметно дрогнули. — Так и не пей. Этот ответ попал в цель. Потому что это звучало просто. Потому что Мерсер всегда заставлял всё звучать просто. Шейн начал осознавать, что весь талант этого человека заключался в умении брать нечто ошеломляющее и подавать его в таких дозах, на которые можно было ответить согласием. С другого конца комнаты Дженни из медиа-отдела, натягивая куртку, указала пальцем на Мерсера: — Смотри, чтобы они не затянули Холландера в свои попойки. Мерсер лениво поднял руку в знак того, что услышал. — Я ему не нянька. Дженни фыркнула: — Не об этом я беспокоилась. Несколько игроков рассмеялись. Шейн снова опустил взгляд на коньки. Мерсер наклонился достаточно близко, чтобы его голос прозвучал только для одного человека. — Я не позволю им делать ничего, чего ты не хочешь. Он сказал это тихо. Искренне. И именно это заставило Шейна после слишком долгой паузы ответить: — Ладно. На другом конце раздевалки Илья поднял голову. Это длилось меньше секунды. И всё же Шейн это почувствовал. Тот самый момент, когда воздух вокруг стал опасно острым.

***

Бар в центре города оказался слишком ярким у входа и слишком темным внутри. Стены заливал неоновый свет — розовый, голубой, фиолетовый; всё заведение вибрировало от басов, движения и праздника. Лига забронировала зону в глубине, наполовину отделенную от основной толпы низкой перегородкой и нелепой попыткой создать «эфемерную» эксклюзивность, которая на самом деле ничего не сдерживала: ни шум, ни жару, ни людей, которые то и дело вваливались в это пространство и вываливались обратно. Шейн остановился прямо у входа в зону с кабинками и автоматически провел инвентаризацию. Два выхода. Бар слева. Туалеты дальше по заднему коридору. Диванчики — если понадобится стена за спиной. Танцпол слишком близко. Музыка хуже, чем ожидалось. Команда громче, чем ожидалось. Свет мигает неритмично. Он справится. Наверное. Мерсер появился у его плеча с меню напитков, о котором Шейн не просил. — Слишком большой выбор, — сказал Шейн. — Согласен. Мерсер один раз пробежал глазами по списку и отложил его. — Водка с содовой, если хочешь стать невидимкой. Джин-тоник, если хочешь цедить что-то медленно. Или вода — и тогда все оставят тебя в покое, решив, что ты бережешь силы и контролируешь темп. Шейн моргнул. — Ты об этом думал. Мерсер пожал плечами. — У меня бывали задания по развитию и похуже. Это заставило Шейна едва заметно выдохнуть через нос. Не смех, но нечто близкое к нему — Мерсер заметил, но не стал всё портить, акцентируя на этом внимание. — Я буду воду, — сказал Шейн. Мерсер кивнул. — Хорошо. Он ушел. И вернулся со стаканом воды. И вторым стаканом. — А это что? — Мой, — ответил Мерсер. Шейн принял этот ответ — он соответствовал увиденному. Какое-то время ситуация оставалась контролируемой. Команда вела себя шумно, но Шейна пока не трогали. Дженни сидела в дальнем конце кабинки, обмениваясь колкостями с двумя защитниками. Один из помощников тренера уже явно жалел о том, что согласился на всё это. Кто-то перехватил контроль над музыкой в их зоне ровно на тридцать секунд, а затем снова его потерял. Мерсер держался достаточно близко, чтобы перехватить разговор, если Шейн выглядел так, будто хочет сбежать, и достаточно далеко, чтобы это не казалось навязчивой опекой. Илья тоже был здесь. Конечно, он пришел. Он не хотел этого — это было очевидно с той секунды, как он вошел: черная рубашка под темным пиджаком, рука уже сжимает стакан, к которому он, кажется, не особо притрагивался. Он стоял ближе к краю группы, заговаривая лишь по необходимости, а его лицо застыло в маске публичного безразличия. Он не подходил к Шейну. Ни разу. Но он не переставал на него смотреть. Не в открытую. Это было бы слишком просто. Но Шейн всё равно чувствовал его в комнате — так чувствуешь жар от печи, даже если стоишь к ней спиной. Этого было слишком много. Мерсер это заметил. — Не делай этого, — тихо сказал он. Шейн повернулся к нему: — Чего? — Не следи за ним. Простота этой фразы заставила лицо Шейна вспыхнуть по причине, которую он не хотел анализировать. — Я не слежу. Выражение лица Мерсера говорило, что он не поверил ни на секунду. Затем, прежде чем Шейн успел что-то добавить, Мерсер протянул ему новый стакан. Прозрачная жидкость. Долька лайма. Лед. — Ты не обязан, — произнес он. — Но так тебе будет проще здесь находиться. Шейн посмотрел на стакан. — Я толком и не пью. Тон Мерсера оставался мягким: — Ну так и не пей «толком». Ровно столько, чтобы притупить нервы. Это звучало разумно. Так Мерсер и работал. Он никогда не давил открыто. Он просто сужал круг вариантов до тех пор, пока нужный ему не начинал казаться избавлением. Шейн взял стакан. На другом конце зала пальцы Ильи один раз сильнее сжали его собственный напиток. Шейн заметил и это. И он ненавидел себя за то, что заметил. Первая порция обожгла меньше, чем он ожидал. Вторая была слаще. Третью он даже не помнил, как заказал. Он помнил только голос Мерсера у самого уха, пробивающийся сквозь музыку — насмешливый, тихий и уверенный: «Медленнее. Всё хорошо. Я рядом». И Шейн ему верил. Потому что Мерсер всегда был рядом. Потому что Мерсер никогда не делал ситуацию хуже. Потому что Мерсер понимал, когда нужно вмешаться, а когда позволить тишине дышать. Потому что все эти две недели, пока Илья превращал себя в дистанцию, дисциплину и отсутствие — острое, как бритва, — Мерсер был единственным человеком, который неизменно помогал Шейну проживать эти дни. Поэтому, когда в его руке появился очередной стакан, Шейн его принял. Когда Мерсер увел его от шумной толпы вглубь кабинки, к стене, Шейн позволил это сделать. Когда Мерсер с полуулыбкой сказал: «После этого — воду», Шейн кивнул и не заметил, что следующий стакан, поставленный перед ним, вовсе не был водой. К тому моменту, когда комната впервые качнулась, было уже слишком поздно. Не резко. Не сразу. Просто края реальности слегка поплыли. Свет начал смазываться. Звуки долетали с опозданием в секунду или казались слишком громкими. Его собственные руки и ноги словно перестали подчиняться командам мгновенно. Он моргнул и уставился на стол. Три пустых стакана. Может быть, четыре. В животе всё похолодело. — Мне кажется, — осторожно произнес он, потому что осторожность теперь казалась жизненно необходимой, — я слишком много выпил. Рука Мерсера легла на спинку дивана за спиной Шейна. Пока не касаясь. Просто обозначая присутствие. — Всё в порядке. — Нет. — Шейн сглотнул. От этого движения комната качнулась куда-то не туда. — Нет, не в порядке. Голос Мерсера стал еще тише: — Хорошо. Не волнуйся, я здесь. Все под контролем. Это должно было успокоить. Но вместо этого — впервые за всю ночь — что-то в самой формулировке больно резануло слух. Не «я помогу». Не «давай я принесу воды». «Ты под моим присмотром». Собственничество, замаскированное под заботу. Шейн слегка нахмурился — не потому, что понял, чем именно его задела эта фраза, а просто потому, что почувствовал дискомфорт. Мерсер заметил эту перемену и мгновенно перестроился: он поднял руки в примирительном жесте, который любому другому показался бы знаком чуткости. — Эй, — произнес он. — Посмотри на меня. Хочешь на воздух? Воды? Тишины? Выбирай. Это было лучше. Это снова звучало как право выбора. — Тишины, — сказал Шейн. — Хорошо. Мерсер развернулся, чтобы взять куртку. И именно в этот момент Илья, наконец, пришел в движение. Он пересек зал не спеша. И именно это заставило всех обратить на него внимание. В его походке не было ни спешки, ни надрыва. Полное отсутствие и того, и другого. Он остановился у края кабинки и посмотрел сначала на Шейна, затем на пустые стаканы на столе, и, наконец, на Мерсера. — Что ты ему дал? Мерсер медленно выпрямился. — Ничего из того, что он не взял бы сам. Это был идеальный ответ. Технически — чистый. Морально — грязный до предела. Лицо Ильи не дрогнуло. — С него хватит. Выражение лица Мерсера осталось открытым, почти скучающим. — Я заметил. — Я его заберу. Эти слова ударили сильнее, чем если бы он их выкрикнул. Шейн поднял на него взгляд сквозь вязкий, неправильный туман в голове. В тусклом неоновом свете Илья выглядел суровым. Резче обычного. С тенями, залегшими у рта. Меньше всего он сейчас походил на капитана — скорее на нечто древнее и опасное, что всю ночь лишь притворялось, будто сидит на привязи. Мерсер не отошел в сторону. — Он просил меня остаться с ним, — сказал он. Шейн нахмурился. Просил? Может быть. Он не помнил. Реальность подтормаживала. Голос Ильи упал до шепота: — Я не спрашивал разрешения. И тогда на лице Мерсера появилась улыбка — слабая и достаточно ядовитая, чтобы её можно было заметить, только глядя в упор. — Ну да, — отозвался он. — Ты обычно не спрашиваешь. Фраза достигла цели. Шейн почувствовал этот удар даже сквозь алкоголь. Илья сделал еще шаг к дивану. В их секторе шум начал постепенно стихать. Не тишина — скорее, напряженное внимание. Мерсер понизил голос, что почему-то сделало момент еще более яростным: — Ты игнорировал его две недели. Выражение лица Ильи оставалось бесстрастным. Мерсер продолжал: — У тебя нет права материализоваться в ту секунду, когда он уязвим, и делать вид, что это забота. И это тоже попало в цель. Потому что это было слишком похоже на правду, чтобы не пустить кровь. Илья посмотрел на Шейна. Не на Мерсера. Это было хуже. Весь мир сузился до этой линии взгляда, и даже пьяный Шейн почувствовал его силу — словно руку, сжавшуюся на горле. — Ты идешь? — спросил Илья. Не ласково. Не по-доброму. Не для публики. Сама грамматика была грубой, оборванной — именно так его контроль давал трещину, когда что-то внутри уже слишком близко подступило к поверхности. Шейну следовало выбрать Мерсера. Мерсер был безопасным. Мерсер был надежным. Мерсер был тем, кто был рядом с ним всю эту ночь. Вместо этого Шейн посмотрел на Илью и услышал, как сам произносит — потому что его тело, очевидно, оставалось предательским даже под действием алкоголя: — Ты пришел. Сам. Выражение, промелькнувшее на лице Ильи, было настолько мимолетным, что Шейн мог бы счесть его галлюцинацией, будь он чуть менее пьян. Что-то почти обнаженное. Что-то почти человеческое. Мерсер тоже это услышал. Его губы плотно сжались. — Ну еще бы он не пришел, — тихо обронил он. — Стоит тебе только начать оступаться, как он тут же вспоминает о твоем существовании. Это стало последней каплей. Внимание Ильи, наконец, полностью переключилось на Мерсера — взгляд был настолько ледяным, что обжигал. — Уходи. Мерсер коротко рассмеялся, без тени веселья: — Это твое решение для любой проблемы? Явиться с опозданием и выставить из комнаты того, кто не ищет сложностей? — Ты — не тот, кто «не ищет сложностей». Взгляд Мерсера заострился: — Нет? — Нет. — Илья мазнул глазами по скоплению пустых стаканов и снова посмотрел в упор. — Ты просто лучше это скрываешь. Впервые за всю ночь Мерсер на долю секунды утратил самообладание. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило. И Шейн — даже пьяный, даже дезориентированный и уплывающий за края реальности — внезапно с пугающей ясностью понял: они больше не спорят из-за выпивки. Они спорят о нем. О том, кто его знает. О том, кто и что в нем видит. О том, кто имеет право подойти ближе. От этого осознания в животе стало холодно. Он встал слишком резко, и комната с силой накренилась влево. Илья оказался рядом первым. Его рука на локте Шейна. Хватка твердая. Точная. Ничего случайного. Всё тело Шейна узнало его прежде, чем разум успел включиться в работу. — Осторожно, — сказал Илья. Секундой позже с другой стороны оказался Мерсер; его рука замерла рядом, не касаясь. — Шейн. Хочешь, я подниму тебя наверх? Наверх. Слово со щелчком встало на место сквозь туман. Тот же дом. Тот же этаж. Кофе в вестибюле. Осознание пришло поздно, искаженно и слишком болезненно. Шейн переводил взгляд с одного на другого, мечтая лишь о том, чтобы комната перестала вращаться. — Я хочу... — начал он, но осекся, потому что у этой фразы было слишком много вариантов финала, и ни один не казался безопасным. Рука Ильи чуть сильнее сжала его локоть. — Хватит, — бросил он — то ли Мерсеру, то ли залу, то ли самому себе. Мерсер долго смотрел на него. Затем на Шейна. Когда он заговорил снова, его тон был настолько тихим, что услышать его могли только они. — Он мне доверяет. Илья даже не моргнул: — Не сегодня. Что-то темное промелькнуло на лице Мерсера. Затем он отступил. Не потому, что сдался. Потому что запомнил это. — Ладно, — сказал он. — Забирай его. Пауза. — Но если завтра он проснется, ненавидя эту ночь, я знаю, кого именно он будет иметь в виду. Илья ничего на это не ответил. Он просто развернул Шейна к выходу, придерживая одной рукой за предплечье, а другой страхуя за талию на случай, если тот снова потеряет равновесие. Шейн позволил себя увести. И в этом тоже было свое предательство. Потому что даже в пьяном угаре, даже в ярости, даже униженный всей этой ночью, он всё равно чувствовал разницу между безопасностью Мерсера и гравитацией Ильи. Мерсер делал комнаты уютными. Илья заставлял их исчезать.

***

Лифт в доме Шейна казался слишком тесным. К этому моменту Шейн уже не столько стоял, сколько прислонялся к стене: одно плечо прижато к зеркальной панели, голова тяжелая и гулкая, а алкоголь плещется внутри, как заемный хаос. Илья стоял достаточно близко, чтобы подхватить его, но при этом не акцентировать внимание на том, что Шейну действительно нужна была опора. Тишина между этажами казалась плотной, почти осязаемой. На семнадцатом двери разошлись. Тот же коридор. Тот же мягкий ковролин. Та же тишина. Тот же бледный свет, в котором всё выглядело более беззащитным, чем следовало бы. Шейн один раз неловко возился с ключами. Илья без комментариев забрал их из его рук, открыл дверь и завел его внутрь. В квартире было темно и прибрано; пахло чистым бельем и тем самым мылом, которое всегда делало это пространство каким-то более «молодым», чем Илья привык ожидать. Как только дверь захлопнулась, атмосфера в комнате изменилась. Она не стала безопаснее. Она стала более интимной. Шейн стоял в прихожей, слегка покачиваясь, пока Илья опустился на корточки, чтобы снять с него обувь. Этот жест был настолько нехарактерно мягким, что Шейну пришлось дважды посмотреть вниз, чтобы убедиться — это происходит на самом деле. — Ты пьян, — тихо произнес Илья, словно этот очевидный факт внезапно вырос до размеров комнаты. — Я в курсе. — И всё равно пришел. Это заставило Илью на секунду замереть, не убирая пальцев со шнурков Шейна. Затем он продолжил, медленнее: — Да. Шейн смотрел на его макушку, на светлые локоны, рассыпавшиеся по затылку, на широкую неподвижность его плеч, и внутри что-то заныло — слишком чисто, чтобы это можно было списать на физическую боль. — А я думал, — проговорил он, и слова теперь казались вязкими, срывающимися с губ, потому что алкоголь растворил все внутренние заслонки, — что ты со мной покончил. Руки Ильи замерли. Он поднял голову. Выражение его лица в этот момент было хуже гнева. Хуже холода. Оно выглядело так, будто правда ударила его в то самое место, которое оставалось без брони лишь потому, что никто не знал о его существовании. — Шейн, — выдохнул он. Но Шейна уже было не остановить: алкоголь сделал его храбрым самым уродливым из возможных способов. — Ты перестал на меня смотреть. — Его голос звучал странно в тишине квартиры — тоньше, моложе, более раненым, чем он когда-либо позволил бы себе в трезвом виде. — Ты перестал со мной разговаривать, если дело не касалось хоккея. Ты перестал… — Он сглотнул и на мгновение зажмурился, борясь с качкой в комнате. — Ты продолжал исчезать, даже когда стоял прямо передо мной. Илья медленно поднялся. Шейн ненавидел то, как его тело мгновенно отреагировало и на это. — Я не покончил с тобой, — сказал Илья. Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком честно. Шейн открыл глаза. Илья стоял совсем близко — так близко, что мир снова сузился, и Шейн даже не заметил, когда это началось. Когда он заговорил снова, его голос стал еще тише. — В этом-то и была проблема. Эта фраза прошла сквозь Шейна теплой, ноющей волной, не имеющей никакого отношения к спиртному. Илья направил его к спальне, положив руку на поясницу. Не по-собственнически. Не грубо. Надежно. И это делало ситуацию только хуже. К тому времени, как Шейн опустился на край кровати, его мысли начали распадаться на фрагменты. Обуви нет. Рубашка наполовину расстегнута, потому что его пальцы оказались бесполезны. Илья берет стакан с тумбочки, наполняет его в ванной и приносит обратно. Илья снова опускается на колено, заставляя его выпить. Его рот сжат в жесткую линию, предельно сконцентрирован, будто восполнение водного баланса — это задача, заслуживающая всего его внимания. Шейн пил воду только потому, что Илья держал стакан, пока он не закончил. Затем он откинулся на подушки. Секундой позже матрас прогнулся. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы дать понять: Илья сел рядом, а не ушел. В комнате было сумрачно, если не считать лампы и света ночного города, пробивающегося сквозь жалюзи. Тени смягчали черты лица Ильи. Убирали часть его жестокости. Оставляли усталость. Оставляли возраст. Резкость тоже никуда не делась, но она приняла более тихую форму — нечто высеченное в камне, а не сыгранное на публику. Шейн смотрел на него и вдруг с пьяной прозорливостью осознал, каким одиноким тот всегда кажется, когда не находится в движении. — Ты выглядишь грустным, — сказал он. Слова достигли цели. Взгляд Ильи на секунду опустился на одеяло у пояса Шейна, а затем вернулся обратно. — Я не грустный. — Это ложь. Из груди Ильи вырвался выдох, похожий на смешок, но в нем не было ни капли веселья. — Ты очень храбрый, когда выпьешь. — Я очень честный, когда выпью. — Я заметил. На этом всё должно было закончиться. Вместо этого Шейн спросил — видимо, в нем этой ночью не осталось ни единой частички, заинтересованной в самосохранении: — А ты? — Что «я»? — Честный? В лице Ильи что-то изменилось. Не сильно. Но достаточно. Затем, очень медленно, словно преодолевая сопротивление многолетних инстинктов, он поднял руку и коснулся щеки Шейна. Без спешки. Сначала просто тыльной стороной пальцев, один раз проведя по теплой коже, будто заново привыкая к тому, что Шейн — настоящий, он здесь, рядом, и он позволяет это делать. Шейн перестал дышать. Секундой позже на смену костяшкам пришел большой палец, легко замерший под глазом Шейна. — Сегодня, — тихо произнес он, — я могу им быть. Этот ответ должен был напугать Шейна. Вместо этого он, прежде чем успел себя остановить, прильнул к этой руке. Лицо Ильи напряглось. Не от неприятия. От усилия. Затем его рука скользнула в волосы Шейна, зачесывая их со лба с такой нежностью, что это казалось почти невыносимым. — Я избегаю тебя, — сказал он, не отрывая взгляда от места, где его пальцы исчезали в волосах Шейна, — потому что каждый раз, когда я этого не делаю, я хочу большего, чем должен. Пульс Шейна забился тяжело и ярко, пробиваясь сквозь алкоголь. Илья продолжал. Не потому, что ему было комфортно. А потому, что, судя по всему, он прошел ту точку, после которой мог бы остановиться. — Ты заходишь в комнату, и я знаю, где ты находишься, еще до того, как посмотрю. — Его пальцы снова проскользили сквозь волосы Шейна, а затем спустились к линии челюсти. — Кто-то произносит твое имя, и я слышу, какой смысл они в него вкладывают. Кто-то касается тебя, и я помню об этом дольше, чем записи своих собственных матчей. Шейн смотрел на него, не отрываясь. В комнате стало очень тихо. Радиатор. Город за окном. Весь мир. Всё замерло в ожидании. Перед следующей фразой рот Ильи сжался, словно она далась ему еще большей ценой. — Я провел годы, следя за тем, чтобы никто не подошел достаточно близко, чтобы стать важным. — Его большой палец один раз провел по скуле Шейна. — В этом не было благородства. Это не было силой. Это был самый простой способ убедиться, что никто не пострадает, когда я в конечном итоге стану именно тем, кем меня обещали сделать. Шейн нахмурился; из-за алкоголя движения были замедленными. — Кем? Тогда Илья отвел взгляд. В сторону окна. В темноту. Куда угодно, лишь бы не смотреть прямо на Шейна. Когда он заговорил снова, его голос слегка выровнялся — не потому, что чувство ушло, а потому, что это была старая территория, колючая и привычная. — Моя мать умерла, потому что позволила худшим частям себя победить. — Пауза. — Мой отец годами вдалбливал мне, что во мне сидит та же слабость. Та же кровь. Тот же конец, поджидающий своего часа. У Шейна защемило в груди. Илья тихо рассмеялся, и в этом звуке не было ни грамма веселья. — Он умел быть очень убедительным. В комнате повисла тишина. Затем он снова посмотрел на Шейна. — И я поверил ему настолько, что выстроил вокруг этого всю свою жизнь. Что-то холодное шевельнулось внутри Шейна даже под согревающим действием алкоголя. Выстроил жизнь вокруг этого. Теперь он видел это с пугающей ясностью. Контроль. Точность. Квартира, в которой не было слышно жизни. Холодность, которую принимали за профессионализм. Суровость, которую считали дисциплиной. То, как Илья отсекал людей, выставляя дистанцию раньше, чем у них появлялся шанс попросить о большем. Не потому, что он ничего не чувствовал. А потому, что он чувствовал слишком много «неправильных» вещей и верил, что эти чувства делают его опасным. — Я в этом не силен, — сказал Илья. У Шейна перехватило горло. — В чем именно. — В том, чтобы иметь кого-то рядом и не превращать это в руины. Искренность этих слов ударила так точно, что на одну невозможную секунду Шейн почувствовал себя почти трезвым. Рука Ильи соскользнула с его щеки вниз, к запястью. Он нашел пульс, не глядя. Ну конечно. Его большой палец замер на неистово бьющейся жилке под кожей, и в ту же секунду, как он почувствовал этот ритм, часть напряжения покинула его лицо. Не всё. Но достаточно, чтобы это заметить. — Каждый раз, когда я решаю оставить тебя в покое, — негромко произнес он, всё еще глядя на запястье Шейна, а не в его лицо, словно пульс говорил правду лучше слов, — я думаю, что это что-то исправит. — Не исправляет. — Нет. — Тогда зачем это делать? Это вызвало у него странную гримасу. Усталую. Горькую. Почти нежную, что почему-то было опаснее всего. — Потому что оставаться — кажется еще хуже. Тишина после этих слов была такой глубокой, что Шейн слышал шум крови в собственных ушах. Большой палец Ильи один раз шевельнулся. Не поглаживание. Признание. — Я знаю, какой ты рядом с Мерсером, — сказал он спустя мгновение. Шейн медленно моргнул. — Пьяный? Это на самом деле вызвало у Ильи нечто похожее на настоящий смех — короткий и надломленный. — Нет. Он поднял глаза. Прямо на Шейна. — Более защищенный. Шейн уставился на него. Илья не отвел взгляда. — Вот почему я это ненавидел. Фраза упала, как искра в сухой воздух. Не потому, что это было сказано по-доброму. Напротив. Потому что это было уродливо, собственнически и честно — именно так, как трезвый Илья никогда не позволял себе быть. — Ты ненавидел его, — сказал Шейн. — Я ненавидел то, что он знает, как заставить тебя дышать, не причиняя тебе за это боли. Слова звучали глухо. Ровно. Жестоко в своей самоосознанности. У Шейна пересохло во рту. Взгляд Ильи на мгновение опустился к его губам, затем снова вверх, и то, что читалось в этом взгляде, не было любовью, не было мягкостью — ничем достаточно безопасным, чтобы дать этому внятное имя. Это была нужда, отточенная самообладанием. Облегчение, отравленное самоотвращением. Голод, намертво связанный со страхом. Тот сорт желания, который заранее считает себя гибельным и потому привык являться в облике жестокости. От этого у Шейна заныло всё тело. — Я скучал по тебе, — услышал он собственный голос. Атмосфера в комнате изменилась. Илья на полсекунды зажмурился, словно эта фраза прошла сквозь него по живому. Когда он снова открыл глаза, они были темнее. — Не говори мне таких вещей сегодня. — Почему? Потому что Шейн пьян. Потому что в пьяном виде слова правдивее. Потому что Илья уже решил, что эта ночь не принадлежит дневному свету, а значит — не считается. Потому что, если он позволит себе ответить честно, может произойти что-то необратимое. Всё это повисло в тишине, прежде чем Илья наконец сказал: — Потому что сегодня я их не остановлю. Пульс Шейна под его пальцем подпрыгнул. Илья тут же это почувствовал. Ну конечно. Всё его лицо изменилось от этого контакта; в нем промелькнуло что-то яростное и почти беспомощное, прежде чем он снова взял себя в руки. Затем, тише, чем раньше: — И потому что завтра ты проснешься с обрывками, снами и, возможно, вообще ни с чем полезным, а я… — он осекся. Отворачиваясь. Начал заново. — Мне нужно хотя бы раз сказать это так, чтобы ты не смотрел на меня после этого, словно ждешь, когда это превратится в очередную кару. Шейн наблюдал за ним. Под действием алкоголя всё вокруг одновременно плыло и становилось пугающе четким. Рука Ильи снова скользнула к его волосам. Пригладила их. Один раз. Другой. Этот жест был настолько абсурдно нежным, что Шейн почувствовал, как к глазам подступают слезы по причине, которую он не желал анализировать. — Из-за тебя в комнатах всё становится «не так», — произнес Илья, и теперь его голос звучал еще тише, исповедально, без тени игры. — Ты заходишь, и всё перестраивается. Мое ощущение времени. Мое внимание. Мой характер. Мой сон. Сами границы того, что я способен игнорировать. Его пальцы соскользнули к виску Шейна, затем снова к щеке. — Ты первый человек за очень долгое время, из-за которого я почувствовал себя… под наблюдением. У Шейна перехватило дыхание. — Не объектом восхищения, — добавил Илья, будто отсекая эту возможность прежде, чем она успеет оформиться. — И не понятым в каком-то чистом, романтическом смысле. Просто… — Он посмотрел на него с той же изнуренной, мрачной честностью. — Увиденным настолько, что лгать становится труднее. Внутри у Шейна что-то дрогнуло. Он не знал, как вместить в себя всё это. Эту нежность. Заключенную в ней боль. То, как даже сейчас Илья говорил так, словно признавался в преступлении, а не в нужде. — Илья, — прошептал он. Это имя, сорвавшееся с его губ в такой час, подействовало на Розанова мгновенно и неотвратимо. Его рука один раз сжала запястье Шейна. Другая рука медленно потянулась к губам Шейна, но пока не коснулась их. — Тебе следовало найти кого-то попроще, — сказал он. Шейн нахмурился, его движения были мягкими и медлительными от выпитого. — Не хотел попроще. Это тоже ударило в цель. Илья снова зажмурился. На секунду он просто замер — пальцы на пульсе Шейна, дыхание такое тяжелое, будто комната стала слишком тесной для его легких. А затем он наклонился. Не для полноценного поцелуя. По крайней мере, не сразу. Лишь легкое, едва ощутимое прикосновение губ ко лбу Шейна. Благословение. Капитуляция. Что-то настолько неожиданно бережное, что Шейн почувствовал это до самых костей. Когда Илья снова поднял голову, его рука дрожала. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно. — Я думаю о том, чтобы оставить тебя в покое, — сказал он почти севшим голосом, — и этого ощущения «чистоты» хватает минут на пять. — Его большой палец шевельнулся на пульсе Шейна. — А потом я представляю, как кто-то другой узнаёт тебя во всех тех мелочах, которые я уже знаю… и я превращаюсь в человека, который мне совсем не нравится. Комната, казалось, накренилась. На этот раз не от алкоголя. От самой наготы этой правды. Веки Шейна отяжелели сами собой. Черты лица Ильи начали расплываться по краям. И всё же он держался. За руку в своих волосах. За палец на своем запястье. За звук его голоса — теперь более низкого и хриплого, будто все часы вынужденного избегания прорвались наружу разом, изливаясь потоком лишь потому, что Илья верил: утро сотрет все улики. — С Мерсером ты в большей безопасности, — произнес он. Это признание прозвучало так, будто причинило ему физическую боль. Затем, тише: — Вот почему я не выношу его рядом с тобой. Шейн попытался ответить. Возможно, у него даже получилось. Мир стал мягким. Тяжелым. Наполненным теплом, темнотой и почти невыносимой нежностью Ильи, который всё еще перебирал его волосы, будто это имело значение, будто это его успокаивало, будто само существование Шейна под его рукой делало эту комнату пригодной для жизни. Последнее, что Шейн отчетливо почувствовал перед тем, как сон окончательно утянул его на дно, — это губы Ильи у его виска. И его голос, едва громче дыхания, произнесший то, чему Шейн никогда бы не поверил при дневном свете: — Спи, — прошептал он. — Я с тобой. И наступила темнота.

***

В квартире стояла тишина. Город за стеклом медленно выцветал навстречу утру, наливаясь синими сумерками. Илья оставался на краю кровати еще долго после того, как Шейн затих. Одна его рука всё еще лежала в волосах парня, другая — на его запястье, потому что в какой-то момент этот пульс стал единственным мерилом в комнате, которое не ощущалось ложью. Ему следовало уйти. Так говорила та часть его разума, что еще сохраняла ясность. Ему следовало встать, вернуть дистанцию на её законное место и выбраться отсюда до того, как ночная нежность превратится в нечто еще более непростительное. Вместо этого он сидел. Смотрел, как спит Шейн. Смотрел, как напряжение постепенно покидает его лицо. Как разглаживается маленькая складка между бровей. Как приоткрывается рот под тяжестью настоящего изнеможения, которое наконец-то победило. Двадцать один, — подумал Илья. Слишком молод во сне. Слишком беззащитен. Слишком легко ранить, если знать, куда надавить. Он уже знал, куда давить. И это было самым худшим во всей этой истории. Не то, что он хотел Шейна. А то, что он хотел его и знал — теперь уже досконально, — к чему именно ведет это желание. Он еще раз провел большим пальцем по внутренней стороне запястья Шейна и приказал себе, со всей серьезностью, отпустить его. Он не отпустил. На тумбочке вспыхнул и снова погас экран телефона Шейна. Сообщение. Наверное, пустяк. Наверное, кто-то из команды. Наверное, Мерсер. Эта мысль прошила Илью той самой уродливой, собственнической резкостью, что и всегда в последнее время. Он посмотрел на телефон. Затем снова на Шейна. Затем в сторону. Нет. Не сегодня. Вместо этого он наклонился — лишь один последний раз — и коснулся губами уголка рта Шейна. Слишком легко, чтобы разбудить. Слишком намеренно, чтобы найти оправдание. Телефон Шейна снова загорелся. На этот раз дольше. На экране распустился баннер уведомления. Мерсер. Тело Ильи мгновенно одеревенело. Секунду он просто пялился на это имя, не двигаясь, даже не дыша толком, потому что какая-то часть его уже знала — еще до того, как осознание догнало инстинкт, — что здесь что-то не так. Что Мерсер не стал бы писать в такой час по какому-то обычному вопросу. Что само время отправки уже было формой намерения. Экран потускнел. Затем вспыхнул снова. Еще одно сообщение. Шейн не пошевелился. Илья один раз взглянул на него, а затем потянулся к телефону. Не потому, что имел на это право. Потому что холодная линия инстинкта уже перешагнула через любые права и обосновалась где-то глубже, древнее, уродливее. Защита, возможно. Или одержимость. Эти два понятия становилось всё труднее разделить, когда дело касалось Шейна. Экран ожил под его рукой. И первое, что он увидел, было фото. Не новое. Старое. То самое, оригинальное фото из зеркала. Не обрезанное. Не отредактированное. Не сведенное к одному лишь Шейну. Они оба. Шейн — раскрасневшийся и разбитый в кресле, открытый и дрожащий в отражении. Илья за его спиной — теперь его невозможно было не узнать: видна рука на бедре Шейна, лицо наполовину поймано зеркалом под углом, который делал узнавание мгновенным и абсолютным. На одну яростную секунду Илья забыл, как дышать. Следующее сообщение пришло прежде, чем он успел хотя бы осознать увиденное. Я знаю, что он спит. И знаю, что это читаешь ты, Розанов. Сразу за ним последовало третье: Тебе следовало удалить все копии. Нечто холодное и пугающе четкое разлилось по телу Ильи. Мерсер не гадал. Он знал. Илья резко вскинул взгляд на темное окно, затем на дверь спальни, на саму квартиру, словно стены внезапно стали прозрачными. Словно пребывание в комнате Шейна больше не означало приватности. Словно Мерсер, находясь где-то поблизости, превратил весь этаж в зону обстрела. Телефон снова завибрировал. Перестань появляться у его двери. Перестань кружить вокруг него. Перестань лапать его только потому, что он тебе еще позволяет. Губы Ильи сжались в линию. Следующее сообщение пришло медленнее. Намеренно. Если ты еще раз подойдешь к нему так, как подходил раньше, я отправлю ему все версии. Не когда он будет пьян. Не в полусне. А когда он будет достаточно трезв, чтобы в точности понять, во что ты превратил тот момент. Шейн пошевелился рядом. Совсем чуть-чуть. Ровно столько, чтобы матрас прогнулся, напоминая Илье с жестокой ясностью: телефон у него в руках, Шейн спит в десяти сантиметрах, а Мерсер выбрал этот момент специально. Выбрал час. Выбрал уязвимость. Выбрал именно тот ракурс, который превращал личную рану в рычаг давления. Илья снова опустил взгляд. Еще одно сообщение. От него под кожей зашевелилось нечто куда более темное. И спасибо. Искренне. Это фото подтвердило кое-что полезное. Пауза. А затем: Его можно заставить вот так закатывать глаза — и это прекрасное зрелище. Илья сжал телефон так сильно, что края впились в ладонь. Последняя строка пришла секундой позже. Разница в том, что тебе для этого нужен его стыд. А мне — нет. На целую секунду в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом крови в ушах Ильи. Не потому, что фраза его удивила. А потому, что она была выверена так, чтобы ударить туда, где, по расчету Мерсера, будет больнее всего. Не просто ревность. Не просто угроза. Заявка на права. Спокойный, элегантный надрез, который гласил: «Я вижу, кто ты для него. И я также вижу, кем ты не являешься. И теперь я точно знаю, как использовать и то, и другое». Экран вспыхнул еще раз. Вложение. На этот раз не зеркало. Новое фото загружалось медленно. Дверь квартиры Шейна. Снято прямо из-за коридора, напротив. Ракурс был безошибочным. Расстояние — ничтожным. Снизу виднелся дешевый ковролин холла. Номер на двери, отливающий латунью в тусклом свете. Семнадцатый этаж. Тот же коридор. Под фото появилось финальное сообщение Мерсера: Доброй ночи, Розанов. И после паузы, достаточно долгой, чтобы ощутить её как руку, сжавшуюся на затылке: Отсюда твою тень под его дверью очень легко узнать. Илья замер окончательно. Спальня словно сжалась вокруг него. Лампа. Кровать. Дыхание Шейна. Телефон в руке. Тихий город за стеклом. Всё свелось к одному невыносимому факту: Мерсер не просто украл фото. Он ждал. Наблюдал. Рассчитывал на то, что Илья будет здесь. И где-то прямо напротив, за другой дверью на том же этаже, другой человек бодрствовал с копией снимка, который Илья когда-то использовал для контроля над Шейном, — и с запасом терпения, достаточным, чтобы вывернуть этот контроль наизнанку. Рядом с ним Шейн дышал во сне и уткнулся лицом глубже в подушку — всё еще теплый, всё еще не подозревающий о беде, всё еще полуобернутый к тому месту, где сидел Илья. Всё еще доверяющий не той комнате. Илья очень медленно опустил телефон и посмотрел на дверь спальни. Затем на стену напротив кровати. На квартиру через коридор, которую он не видел отсюда, но внезапно почувствовал кожей. Впервые за эту ночь в него вошло нечто более холодное, чем ревность. Потому что Мерсер не просто наблюдал. Он выжидал. И Шейн, спящий между ними, только что стал центром войны, о начале которой лишь один из них всё еще не знал.